Ткань бытия

      Жара в то лето стояла такая, что мостовая, казалось, готова была расплавиться, и после прошедшего поливального обоза в минуту высыхала вновь. Воздух был горяч, плотен и сух, щедро наполнен запахами гуталина, асфальта, абрикосов, которыми изнывающие от пекла разносчики торговали с лотков, и иными типично московскими запахами, что в жару достигали концентрации невыносимой. Спасение от стихийного бедствия находилось разве что ночью да ранним утром.       Свежие «Московские ведомости» приятно хрустели в руках. Больше всего это в них и нравилось, а ещё — запах типографской краски и тот блаженный ритуал, когда можно было сесть дома, а ещё лучше где-нибудь в кофейне, лениво перелистывая страницы и делая перед самим собой вид, что прочитанное интересно и важно. На самом деле ничто из новостей не занимало, и годились они лишь на то, чтоб на чьё-нибудь очередное «а ты слышал?..» было что ответить. Или посидеть вот так, бесцельно пробегая глазами заголовки и чувствуя, будто не совсем уж оторван от жизни. Да может, встретятся любопытные анонсы, и можно будет где-нибудь разбавить эту гнетущую тоску. Да вот обмахнуться от жары тоже было удобно…       На первой же полосе чернело объявление чрезвычайного положения в Москве, а ниже — заметки про Сербию, про Австрийский ультиматум и… Слово «война» в подобном ощутимом и вполне реальном контексте, да не единожды, «европейская война», не встречалось, пожалуй, никогда прежде, со времён Японской уж точно. А это, вкупе с беспрецедентной наглостью ультиматума, значило только одно: угроза войны вполне реальна.       Война… Что это слово значило для него самого — долго думать не надо было, и от этого тревожно заколотилось сердце в волнении и… в надежде? Глупо, недостойно, преступно желать войны, и Евгений не желал её. Но ленивое, расслабленно-меланхоличное состояние как рукой сняло. Ничто давно уже не трогало ума и души так сильно, ни эпидемия сибирской язвы и холеры в Московской губернии, ни минувшие забастовки и демонстрации, по милости которых несколько дней назад опоздал на службу из-за вставших трамваев, ни расставание с Верой, закономерное и пережитое едва ли не с облегчением.       Размещённая в том же воскресном номере заметка о прошедшем в Красном селе производстве в офицеры нахлынувшее состояние только усугубила, растревожила. Вспомнилось, как когда-то и сам… Когда-то давно, в прошлой жизни, потерянной, как казалось, безвозвратно, глупо и напрасно, но вот теперь — что это, если не надежда на возвращение?..       Теперь казалось, всё должно измениться, но загадывать было страшно, и до конца не верилось. Ещё день прошёл в мучительном ожидании, ничто почти не изменилось, разве что рабочие демонстрации сменились манифестациями патриотическими, и, проходя как-то по Тверской, Евгений едва выпутался из захватившей его толпы. Предчувствие надвигающихся событий росло, газеты подогревали, и между хроникой происшествий, анонсами скачек, заметками о воздушных испытаниях и международными новостями, которыми никогда прежде не интересовался, Евгений тщательно выискивал всё, что касалось войны. Известие об арестованном номере «Утра России» от 13 июля за публикацию статьи о перерыве офицерских отпусков навеяло совсем уж определённые мысли. После службы сидели с Колей в «Эрмитаже», за столиком, заставленным бутылками из-под пива и сельтерской, и под долетающие с эстрады песенки легкомысленного содержания обсуждали последние новости. Коля, пьяный от развернувшихся событий и от недавней своей женитьбы, предрекал начало европейской войны и грозился немедленно идти добровольцем в ополчение, хоть и не подходил по зрению. Евгений больше молчал, мыслями будучи уже далеко, и не давая себе воли поверить окончательно…       В среду разразилось наконец. Известие об объявлении войны Сербии появилось в газетах, и ясно было, что это значит. Напряжение, копившееся в предыдущие дни, достигло своего пика и, достигнув, прошло, будто его не было. На смену ему пришло спокойствие и собранность. Прослышав о частичной мобилизации, Евгений, не дожидаясь никаких извещений, явился в комендантское управление сам. Осознавая, что возврата к прошлой жизни нет, он ни на секунду о том не жалел, и врывался в новую отчаянно и жадно, совсем не так, как входил в ту, прошлую. Пусть могут убить, пусть, это лучше, чем неприкаянное, безрадостное существование. На этот путь ступил когда-то давно, выбрал его сам, и пусть сошёл с него по глупости, теперь судьба давала возможность вернуться.       Дома, открыв платяной шкаф, трепетно, благоговейно, почти в неверии коснулся висящих там уже полтора года кителя и шаровар, не удержался и уткнулся в них лицом, комкая в руках плотную мягкую ткань.       Не к месту вспомнилась Оля. Ольга, как теперь только и получалось называть её про себя. Чёрт возьми, ведь всё из-за неё, вся эта глупая ошибка, о которой теперь жалел, но сердиться на неё давно уже не получалось, как и чувствовать что-либо иное. Но радостно было, что теперь он её не увидит. Теперь её не будет. Будет как раньше, как было до неё, и это славно. Всё будет правильно. Теперь… Сердце всё ещё билось весело и тревожно, как у пьяного или влюблённого, и слегка покалывало кончики пальцев.       Форма села как влитая. Будто и не было этих полутора лет. Глянул на себя в зеркало — наконец-то узнал. Задышалось легко и свободно. Портупея и сапоги, надраенные и смазанные, сияли и придавали форсу, которого не мог придать ни один самый модный костюм. Плечи сами собой гордо расправились, и немедленно захотелось куда-то идти, ехать — что угодно, только не стоять и не ждать. Всеобщей мобилизации объявлено пока не было, и оставался шанс, что её не будет, но его бригада, да что там бригада, дивизия уже — об этом сообщили доверительно и сугубо лично — приводилась в боевую готовность. Прибыть в Калугу надлежало послезавтра. Сегодня предупредить всех, завтрашний день на сборы: обежать офицерские лавки и магазины, собрать то, чего не достать в Калуге, да и время зря не тратить… Если отменят — что ж, слава Богу, если войны не будет. Но пока делал то единственное, что должен был. И вообще, теперь уж был уверен: даже если не будет мобилизации, не будет войны — всё равно он вернётся из запаса, ну его к чёрту, и надо было сделать это раньше. Иначе ещё полгода, и всё — уволен насовсем… Только один человек посмотрит косо, но на него давно уже плевать.       Сбежал по лестнице вниз и в дверях наткнулся на квартирную хозяйку. Увидев Евгения в форме, она восхищённо замерла. Предупредив её расспросы, Евгений коротко сказал, что очень торопится, и скорее вылетел во двор. На почтамт — дать срочную телеграмму Володе. Не вдаваясь в детали, коротко, что приедет. Нет, не так — вернётся. От почтамта — к своим. На Покровке встретился с очередной манифестацией. Бушующее человеческое море с флагами под нестройный гимн двигалось в сторону центра, и, оказавшись у него на пути, Евгений внезапно был встречен овациями и ликованием, и чуть было не подхвачен на руки, еле вырвался. Чувствовать, как хватают чужие руки в подобном контексте внезапно оказалось приятно, толпа вовсе не раздражала, не то что каких-то несколько дней назад, только запьянел от этого ещё сильнее. Всё же вывернулся, нырнул в переулки, чтоб не задерживали понапрасну.       Дома оказалось неспокойно, оно и понятно. Слухи о мобилизации дошли и до родителей. «Может, обойдётся?» — с надеждой спрашивал отец, мать капала валерьянку, и Евгению было стыдно даже себе самому признаться, что отмены мобилизации он боится, как огня. Хотя всё равно — теперь уж решено.       У родителей задержался дольше, чем планировал. Хотелось успокоить их, побыть с ними, пока есть возможность. Когда вышел, солнце уже клонилось к закату. От нежности и любви к городу сжималось сердце. Предпоследний закат в Москве хотелось запомнить, прочувствовать, и Евгений некоторое время стоял у церковной ограды, курил и смотрел, как медленно розовеют облака. Потом легко взошёл по ступеням крыльца, снял фуражку и, перекрестившись, потянул тяжёлую дверь.       Сюда, в церковь Никиты Мученика, ходил всё детство и всю юность, и вот теперь… Деловой и сосредоточенный настрой, владевший Евгением до этого, уступил место тревожному, волнительному и задумчивому. В храме было прохладно, пахло ладаном и горело несколько свечей. Высоко, высоко вверх уходил голубой свод с росписями, позолоченной лепниной и круглыми окошками-люкарнами. На душе стало тихо, будто улеглась рябь от упавшего в воду камня. Оставив несколько монет, Евгений взял из ящика свечку и, затеплив её, долго смотрел, как изгибается и чернеет фитилёк и как бегут по её тонкому стану янтарно-восковые слёзы.