Ткань бытия

      Она повела в какую-то гостиницу, довольно приличную и не совсем на ходу, и всё же сам никогда не посмел бы пригласить её туда. Да и куда посмел бы? На неё, учитывая нагрузку в виде её брата и невозможность женитьбы, сам посмел бы только смотреть. Может быть, дарить букеты. Всё остальное было возможно лишь по её инициативе, и было это невообразимо сладко. И всё же нет-нет да и задумывался, прилично ли?..       Но теперь отступать было поздно, хоть ноги предательски дрожали. Да и её всё же хотелось больше. На неё, пока шли, всё-таки почти не смотрел. Так, краем глаза, — что-то нарядно разодетое, какие-то меха, парча и шёлк, и душно-приторный запах духов, то ли лилии, то ли туберозы, то ли чёрт знает чего ещё, призванный, вероятно, создать впечатление томной страсти, порочности и изысканности, а на самом деле создающий образ чего-то расхожего и тривиального, и который никогда не нравился и казался вульгарным, но за ним была она, настоящая и живая.       Та, с которой украдкой целовались на мосту между желтеющих ив и вётел, с которой бродили по улицам, говоря о поэзии, любви и прелестях провинциальной жизни, с которой прятались от любопытствующих глаз по кофейням и трактирам, и которая вела, вела-увлекала куда-то за собой, кружа голову и заставляя забыть обо всём, в том числе и о своём брате, невоспитанном, самодовольном и не дающем прохода. Прежде ни в кого не доводилось влюбиться столь же сильно, так что и сам давно сомневался в собственной способности привязываться и любить.       Теперь, стоя у зеркала в полутёмном номере, пропахшем древесиной и саше с розовыми лепестками, и всё же внушающем опасение насчёт клопов, засомневался. Вспомнилось прошлое.       По сравнению с ней всё казалось незначительным и пустым. Глупым. У неё был Париж, неудачное замужество, жизнь, таинственная и яркая. Поэты, художники, Монмартр, блеск и искрящиеся чувства. Всякие — хорошие ли, плохие ли. У него — Московская юность с невинными мальчишескими забавами и увлечениями, мечтами о приключениях и подвигах, канарейки и ватага балбесов-приятелей, таких же, как и сам. Было последнее Пушкинское лето, деревенское и немудрёное, подарившее тепло и первую чувственную радость, и всё же недостаточное, чтобы думать, что знает что-то эдакое… Способное её впечатлить. Были годы после, и что было в них, помимо бесконечных занятий с солдатами и попоек? Всего-то раз-два и обчёлся. Несколько случайных связей с калужскими дамами, да ещё то белобрысое недоразумение, едва не поссорившее их с Володей, а больше и не хотелось, хоть и дразнили монахом, и сам подумывал, что какой-то не такой, неправильный… Как бы то ни было, теперь имеющегося опыта пугающе недоставало. Разве что красив был, этого не отнять. В зеркале отражались неуместно задумчивые глаза и идеально гладкий пробор, и до смерти страшно было, что от волнения ничего не получится, не выйдет, и выпитые полбутылки шампанского не спасали. Позади зашуршало платье, на плечи легли хищные кокетливые пальцы. Когда она касалась, становилось спокойнее. Глубоко вздохнув, Евгений поцеловал лежащую на плече белую руку и стал расстёгивать китель.       — Твой брат догадывается о нас? — спросил всё же на полупьяном выдохе.       — Тебя так интересует мой брат? — хрипловато засмеялась Оля. — Даже теперь ни о чём, кроме него, думать не можешь? Ему бы это польстило.       Что-то развеселило её, и она даже отошла, чтобы просмеяться. Евгений немного удивлённо проследил за ней, расстёгивая последние пуговицы. В неярком свете лампы волосы её сверкали, как огонь, и забылось, на минуту забылось всё, что смущало. Скинув китель, он подошёл к ней и взял за плечи.       — Меньше всего я хотел бы теперь думать о нём, — серьёзно сказал Евгений и потянулся за поцелуем.       Губы у неё были тонкие и нервные, какие-то… вишнёвые? Их приятно было сминать нежно и яростно, приятно было скользить ниже, к белой шее, увитой жемчугом и кружевами, и руки сами собой жадно прижимали её к себе уже за спину, и голова мутилась, и даже запах этот, душный и приторный, уже начинал почти нравиться, потому что был связан с ней.       — Если он что-то будет иметь против тебя, скажи. Я поговорю с ним, — сказала Оля, божественно грассируя и лебяжьи опрокидываясь в удерживающих руках, глядя своими серыми глазами магнетически и бархатно.       — Нет, — поморщился Евгений, — Этого не надо ни в коем случае. Никогда.       — Как скажешь, — глухо засмеялась она и обвила за шею руками.       Касающиеся лица, её пальцы казались тонкими и холодными, будто выточенными из мрамора. Прочитай где-то прежде подобную пошлость, Евгений бы только фыркнул, но теперь приходилось поверить самому.       — Mon doux, doux garçon — смешливо простонала Оля. — Je t’aime.       Ударило в голову.       Целовал её лицо в исступлении, отмечая только, что ни у кого не было и не могло быть такой нежной, бархатной кожи.       — Я тоже, — оторвался сбивчиво, задыхаясь, заглянул в глаза, по-прежнему держа её в руках, почти на весу. — Я тоже люблю тебя. Mon ange.       Французский в реальном училище не любил, да что там — терпеть не мог, стабильно получал по нему тройки, но теперь звуки его казались неземными и живыми, живыми — вот чего недоставало в душных, насквозь пропахших рутиной и неволей классах.       Она вдруг с грацией ласки вывернулась из объятий и принялась быстро-быстро расстёгивать недорасстёгнутые перламутровые пуговички на своём платье. Обнажённые её ключицы, выступающие и тонкие, в мягком свете лампы манили, будто принадлежали не живому существу, а по меньшей мере мраморному античному богу. Едва не чертыхаясь от собственной прозаичности, Евгений скинул рубашку и, не решаясь перейти к застёжке шаровар, подошёл к ней.       — Ты красивый, — небрежно и хитро бросила Оля. — Будто занимаешься атлетикой.       Неуловимым движением она подняла платье, шуршащим лёгким порывом через голову сняла его и, оказавшись в кружевных панталонах и шнурованном корсаже, упала на постель.       Места сомнениям уже не оставалось. Упал следом за ней, закогтил, фыркая и исцеловывая шею, свободной рукой расшнуровывая корсаж.       — Но за что же? — шептал сбивчиво и глухо. — За что я так нравлюсь тебе?       — Ты? — смех её, пьяный, игривый и лисий, звучал в ушах неземной музыкой, и она всё медлила и уворачивалась от поцелуев, прежде чем ответить. —Ты такой милый… Такой красивый… Такой благородный…       Она вдруг ухватила острыми ноготками за загривок и сжала. Зашипев, Евгений машинально дёрнулся назад, но она притянула к себе и зашептала в ухо, уже серьёзнее и тише:       — С тобой очень хорошо. Ты весь… Будто для меня.       — Я весь для тебя, — тихо сказал Евгений, целуя её молочно-белое плечо.       С ней было совсем не так, как бывало прежде, но то, прежнее, вылетело из головы и больше не смущало. Когда потянулся было погасить керосиновую лампу, она остановила властным жестом:       — Не надо! Оставь.       Сначала, как всё это началось, можно было подумать, что она играет с ним, как с мальчишкой. И сам, хоть и влюблялся бесповоротно и безнадёжно, прекрасно осознавал это. Но теперь… В глазах, сколь ни был неискушён, читать всё же умел. И её «je t’aime» за всеми усмешками, за всей игрой, возможно, бесконечно женской, такой, что без неё никак не обойтись, читалось, читалось в её глазах, подёрнутых поволокой.       Она обняла ногами и откинулась на подушку, и взгляд её сделался отрешённым, но рука не преминула цепко ухватить за волосы. Это нравилось. Торопиться не хотелось, хотя уже сам сходил с ума от её горячего, бледного, точёного тела и от разметавшихся рыжих кудрей. Помнилось, что вот так сразу нельзя. Собственная ладонь по сравнению с её белой кожей казалась особенно смуглой, скользила, завораживая и сводя с ума. Припав к её шее, Евгений вдыхал запах духов, с которыми почти смирился, и тонкий и нежный, всё же пробивающийся через них запах её кожи. Небольшие и словно полупрозрачные груди её почему-то хотелось сравнить с апельсинами. Теперь уже казалось, что до неё не знал вообще никого, но это больше не смущало, а было естественно и правильно. Весь собственный скепсис и насмешливость потерялись где-то далеко позади, и, ласково ругая себя влюблённым дураком, Евгений об этом совершенно не жалел.       Упал в неё, как в прекраснейший из омутов. Неуверенности уже не было, и чем дальше, тем сильнее накатывало блаженное и окрыляющее забытьё. Мелодичные, переливчатые звуки, слетающие с её губ, заводили ещё сильнее, хоть и мелькало на краю сознания опасение, что хлипкие стены номера всё пропускают и потом будет неприятно идти, город всё ж-таки маленький… Но сейчас это было неважно, неважно. Целовал её губы, вдруг ставшие мягкими и почти безучастными, обнимал, с трудом заставляя себя не сжимать слишком крепко, и всё же сжимал, но ей, кажется, нравилось, больно уж томно изгибалась она в его руках, не оставаясь в долгу и сжимая за спину и за волосы. Нет, не знал такого прежде, и не мог знать. Даже целовала она как-то по-особенному, дразнила тонким языком и мягко прикусывала.       Хотелось продержаться подольше, лишь бы это не заканчивалось, но всё же закончилось — как-то мягко, плавно, просто, только стукнуло в висках, и сквозь тело прошла искрящаяся волна, но слаще этого ничего не было. Опустился рядом с ней, прижал её к себе, устроил голову на плече. Хотелось спать. Оля ласково вплела пальцы в волосы, приподнялась, неровно дыша.       — Tu est parfait. Я хочу ещё.       — Сейчас, — простонал Евгений. — Подожди немного.       Она досадливо фыркнула, куснула Евгения в плечо и села, провела по груди кончиками пальцев, щекоча и дразня. Взгляд её гипнотизировал.       — Ты такой красавец. Похож на дикого зверя. Хищного зверя, сильного, прекрасного. Который очень хочет, чтобы его приручили, — засмеялась она.       — Вздор, — почти рассердился Евгений. — Никогда я такого не хотел, и никому не позволю.       — Даже мне? — мурлыкнула Оля. — А я-то думала, у меня почти получилось…       — Тебе? — вздохнул Евгений и притянул её к себе, коснулся ладонью щеки, целуя и сдаваясь. — Ну, разве что тебе. Ты и сама похожа на лисицу.       Она скользнула пальцами по шее, огладила плечи и внимательно посмотрела в глаза. Силуэт её был восхитительным, а сама она казалась почти прозрачной. Нравилось, когда она поворачивала и наклоняла голову, слегка прикрыв глаза, и улыбалась краем губ. Она вдруг наклонилась и мягко поцеловала в живот, а потом скользнула ниже. Задохнувшись, Евгений замер, подумав только, что сам бы никогда не посмел просить её об этом. Но как это было хорошо! Мягко вплёл пальцы в растрёпанные рыжие кудри, не сжимая, ласково. Дышал сквозь зубы, стараясь не стонать, но всё же срывался на жалестный скулёж, за который было ничуть не стыдно. Хотелось, чтоб это не прекращалось, но она вдруг отпустила, и, ни слова не говоря, оседлала сверху, обдав горячей блаженной волной. Такого с ним прежде не бывало. Беспомощно простонав что-то нечленораздельное, Евгений выгнулся, зажмурился и ощупью ухватил её за талию. Это было безумно, непривычно и прекрасно.       — До чего ты красив, — проворковал грассирующий голос, и горла снова коснулись тонкие пальцы.       — И ты, — Евгений наконец-то открыл глаза, стараясь не стонать, поддаваясь её плавному ритму. — Ты прекрасна. Моя…       Ладонью коснулся её груди, и теперь собственная рука уже не показалась такой уж тёмной и грубой.       — Твоя, — насмешливо вторил голос, — А ты — мой.       — Твой, — эхом откликался Евгений и, не выдерживая, тянул её на себя и целовал, а огненно-рыжая кудрявая грива мела и щекотала плечи.       Потом она сильнее ухватила за шею и уже не сдерживалась, и голос её, с божественной хрипотцой, казалось, было слышно и на улице. Впрочем, и сам был хорош… Она изгибалась, как язык пламени, потом вдруг застонала глухо и протяжно, и сжала пальцы на горле. Накрыло совсем не как в прошлый раз. Взорвалось, подобно фугасному снаряду, заискрилось, болезненной судорогой пробежало по телу, и Евгений не удержался, рванул её на себя, поцеловал больно и жадно. Ни с кем ничего даже отдалённо похожего знать не приходилось, но теперь собственная неопытность была совершенно не важна. Главное, что было это, сейчас…       Переводя дыхание, лежали рядом. Вести из внешнего мира потихоньку возвращались: вот собаки лают, наверное, где-то на Подвязовской. Вот мимо окна процокали копыта и прошелестели колёса пролётки. Вот разговор негромкий и шаги… Вернулись и мысли.       — Ты скажешь брату? — спросил Евгений то, что, как ни крути, волновало. — Или нет, лучше уж я…       — Боже мой, боже мой, — рассмеялась Оля, — Я скоро начну ревновать. Почему ты всё время о нём говоришь?       — Потому что он и прежде очень не любил меня, — хмыкнул Евгений. — Правда, не знаю, за что. Но мне не хотелось бы за его спиной…       — Вряд ли он тебя не любит. Возможно, наоборот, он так выражает заинтересованность. У него это с детства, — безразлично откликнулась Оля. — А сказать скажи, коли считаешь нужным. Мне всё равно.       — Мне такой заинтересованности даром не надо, — проговорил Евгений и замолчал, вслушиваясь, как в полумраке тикают часы. — Может быть, нам хотя бы разрешат жить вместе? А может, даже пожениться… Я люблю тебя. Могут же они пойти навстречу?       — Брось насчёт женитьбы, это ерунда. Ничего не значит, и ничего не говорит о любви. Поверь, я знаю, о чём говорю, — сказала Оля и оплела гибкими горячими руками. — А вот жить с тобой я хочу, mon chaton. Я ведь тоже люблю тебя. Поговори с начальством. Думаю, они не смогут отказать такому милому офицеру.