Ткань бытия

      В ателье у Адамович было по обыкновению душновато, но светло и просторно. Пока хозяйка заканчивала разговор с предыдущим посетителем, Евгений прохаживался вдоль стен, разглядывал задники с томными затонами под луной, с колонными галереями среди тропических зарослей и комнатами с окнами в сад, реквизит, бланки и прейскуранты. Выбор был хорош даже по московским меркам, и хотя сам Евгений любил фотографии без изысков, рассматривать всю эту бутафорию было интересно. От неё пахло столярным клеем, пылью, кожей, фотобумагой и застывшим временем.       — Жень!       Евгений отвлёкся от портрета неизвестной дамы в строгом тёмном платье и обернулся.       — Мы как сниматься будем? Давай вот у этого, с луной?       Владимир придирчиво оглядывал предложенные декорации. Выбор свой он остановил на речном пейзаже с ивами, белеющей с краю беседкой и лунной дорожкой на воде.       — Может, лучше безо всего? А вообще-то ладно, давай у этого, — уступил Евгений.       Фотографироваться он не любил, и по большому счёту было без разницы, где да как. Пока настраивали оборудование, подошёл к зеркалу. Под ногами путалась маленькая ушастая собачонка.       — С собачкой не желаете? — предложила Стефания Антоновна.       — Я бы лучше с котом, но кота у вас нет, — засмеялся Евгений, приглаживая волосы, и хитро обернулся на Володю. — Володь, а ты как? С собачкой?       Красильников старательно входил в образ и не ответил. Влажную ещё после улицы шинель он накинул на плечи, и теперь аккуратно придавал причёске лёгкий поэтический беспорядок. Наведя марафет, Евгений встал рядом, облокотился о высокий круглый столик. Володя скрестил руки на груди и стал похож на оперного певца. Мучительно сложно было не моргать, лицо каменело. Смотреть в объектив не нравилось, и Евгений перевёл взгляд на Володю. Магниевая вспышка всегда пугала — чудно, экая мелочь после выстрелов-то, к которым уже давно привык. Но вытерпеть пришлось ещё несколько снимков: и сидя, и с Володей плечом к плечу вполуобнимку, и ещё отдельно.       — Сделайте нам штук по десять визиток и по паре кабинетных, — выбирая бланки, с облегчением попросил Евгений, когда всё кончилось. — Пока, думаю, хватит. Да, Володь?       Вышли с ним в ноябрьские холод и сырость. Небо по цвету почти не отличалось от шинельного сукна, и сам город в своей монохромности был теперь похож на фотографию. Дул ветер.       — Кажется, я всё-таки моргнул, — посетовал Евгений, натягивая перчатки. — А вообще любопытно будет взглянуть на них лет через десять. Если оставлю себе хоть одну.       — Надеюсь, мы с тобой мало изменимся за десять лет, — усмехнулся Володя.       — Ну, если жить здесь… Тут как было сто лет назад, так и осталось, и ещё через сто лет будет так же. Будто здесь времени вообще нет. Может, и на нас это скажется.       — Наоборот, в провинции гораздо быстрее стареешь. Как раз оттого, что ничего нового не происходит. Я боюсь этого.       — Да брось ты…       Быстро шли по грязи через площадь, не зная ещё, куда завернуть — то ли к дому, то ли в кабак погреться.       — Хочу себе фотоаппарат, — толковал Красильников. — Много читал про них и никак не выберу. А ещё пластины к ним разные…       — Подожди! — Евгений прищурился и замедлил шаг.       На другом конце улицы мелькнуло что-то яркое, рыжее и зелёное, заметно выделяющееся на сером фоне дороги, домов, неба. Оно быстро удалялось и было в одиночестве.       — Слушай… Подожди, — повторил Евгений, вдруг сделавшись взволнованным и на ходу размышляя, машинально достал папиросу, охлопал карманы в поисках спичек.       — Да ты за ней как пёс за лисицей, — присвистнул Володя. — Я дома буду, если что. Или остаться с тобой?       — Нет-нет, ты иди, — рассеянно проговорил Евгений, чувствуя, как в груди расплывается тёплое, приятное. — Спасибо.       Пока быстрым шагом догонял её, успел подумать и о том, что совершенно не знает, что сказать, и о том, что у её брата мерзкий характер и иметь с ним что-либо общее совершенно не хочется, он и в Собрании на них с Ольгой волком смотрел… Подумалось об этом мельком, и тут же забылось. Цветочных по пути — вот досада! — не было ни одного. Шагов за пять выбросил так и не тронутую папиросу и замедлился, подошёл уже спокойно. Мучительно не хотелось выглядеть перед ней влюблённым мальчишкой, и стоило, наверное, быть посдержаннее, но…       — Bonsoir, Ольга Викторовна, — Евгений легко поклонился и улыбнулся, стараясь не слишком откровенно разглядывать её. — Я увидел вас с той стороны улицы. Не помешаю?       — А, Евгений, — она улыбнулась, как будто совсем не была удивлена встрече. — Здравствуйте.       Не разглядывать её не получалось. На ней был тёмно-зелёный редингот с меховым воротником, яркой вышивкой, бранденбургскими застёжками как на гусарском ментике и боже, чего только не было ещё… А ещё кружевное жабо, а ещё роскошная шляпа с перьями и рыжие кудрявые пряди из-под неё, и всё это на удивление гармонично и лишено кричащей вульгарности… «Здесь никто так не ходит», — думалось Евгению, — «Как же это восхитительно». Показалось даже, будто пасмурное небо чуть прояснилось, а разбитая пролётками и телегами, вся в лужах и колдобинах, улица стала слегка походить на Елисейские поля, хоть там ни разу и не был, или, по крайней мере, на Тверскую. Ольга стояла, в свою очередь тоже разглядывая его, и улыбалась — больше глазами, ласково, чуть насмешливо и как-то ещё… Евгений понял, что и сам улыбается и тоже молчит, и молчание это совсем не тягостно, но всё же смешно.       — Не помешаете. Вы откуда? — спросила наконец Ольга.       — Мы ходили фотографироваться. С Владимиром, — зачем-то добавил Евгений, глядя на огненный завиток, что спадал из-за уха на молочно-белую шею, и туда, под завиток, ужасно хотелось поцеловать.       — Где же Владимир? — она глянула куда-то поверх плеча, Евгений чуть было тоже не обернулся, но вовремя себя одёрнул.       — У него срочные дела.       — Вот как! — она чуть прищурила глаза. — А у вас?       — Я совершенно свободен и могу проводить вас, куда вам будет угодно.       Сводила с ума её манера говорить, будто немного с акцентом, то ли оставшимся после недолгой жизни во Франции, то ли нарочно выработанным. Ещё с первой встречи было интересно, специально она грассирует или нет, но спрашивать Евгений, конечно, не стал.       С совершенно лисьей какой-то улыбкой она вдруг, не отворачиваясь, стала медленно отступать, и Евгения как на верёвочке потянуло за ней.       — А я всё про вас знаю, — сказала она, склонив голову, плавно отходя и лукаво улыбаясь уголками губ.       — Откуда вы можете всё про меня знать? — Евгений напрягся, соображая, что именно она имеет в виду. — Брат рассказал?       — Такого он мне не может рассказать.       — Ну и что же вы знаете?       — Всё. Например, что вы ещё никого по-настоящему не любили.       Услышав это, Евгений рассердился, в особенности потому, что она сказала правду. Это её не касалось. Копаться в собственной душе он никому не позволял.       — А вы любили многих, да? — он остановился, прищурился и всё-таки закурил.       — Какой вы, однако, нахал, — холодно бросила Ольга, развернулась и пошла прочь.       Из-под шляпки умопомрачительно и строго сияли убранные в причёску кудри, на воротнике застыли капли ноябрьской мороси, юбка волнисто и сердито колыхалась при каждом шаге. В смятении Евгений пошёл за ней, держась на полшага позади.       — Простите, я был неосторожен. Но ваши слова тоже не слишком уместны.       — Хорошо, я прощу вас, — она снова слегка улыбнулась, глядя куда-то в сторону. — Пойдёмте обратно. Я тоже хочу сфотографироваться. С вами.       — Давайте в другой раз? Я был там только что. Можем зайти в кофейню.       — Вы сказали: «проводите, куда мне будет угодно»? Я принимаю ваше предложение. В кофейню зайдём после.       Голова слегка кружилась. Сопротивляться этому не получалось и не хотелось. Надо было быть совсем дураком, чтобы теперь упустить её.       — Тогда пойдём в другое, к Протасевичу, это недалеко, на Никитской, — решил Евгений и подал Ольге согнутую руку.       Перспектива опять терпеть фотосъёмку уже не казалось такой отталкивающей. Мысль о Михаиле Викторовиче неприятно маячила где-то на фоне, но больше не мешала.