Ткань бытия

      В столовой собрания было пустынно и солнечно. День близился к вечеру, но до ужина ещё часа полтора, и вообще сегодня сюда никто не спешил, очевидно, решив провести окончание июньского дня кто на природе, кто в «Кукушке», а кто и дома. Что ж, это было даже приятно… Разве что на дальнем конце стола пристроился штабс-капитан Лобода, а ближе к двери вполголоса спорили о чём-то подпоручики Бойчевский и Соловьёв, зелёные мальчишки, всего год как поступившие в бригаду. Словом, широко представлена нынче была лишь вторая батарея, что тоже славно. Мне как раз хотелось одиночества. И всё же слишком хорошо быть не могло: на правом, залитом солнцем фланге длинного стола в одиночестве читал газету поручик Алексеев. И сразу же хорошо знакомое, сладкое и болезненно-тянущее чувство разлилось в груди, как плавленое олово.       Я шёл сюда взять в буфете коньяку да к нему кое-чего закусить, но раздумал. При Алексееве я старался не брать в рот крепкого спиртного, кроме как вынужденно, на праздниках или приёмах. Всё это вместе, включая сам факт присутствия Алексеева, раздразнило, и я неторопливо подошёл и сел напротив, положив локти на стол.       Только теперь Алексеев соизволил оторваться от газеты. Быстро вскинув от неё взгляд, он хотел было что-то спросить, но, увидев меня, на секунду растерялся — не ожидал. Машинально он прикрыл газету. Выражение глаз его, мягкое и вопросительное, вмиг сменилось глухой настороженностью. Это и польстило, и укололо.       — Что же это вы, поручик, пустой чай пьёте, безо всего? На офицерское жалованье не разгуляешься, понимаю. Взять вам чего-нибудь? Мне всё равно мелочь девать некуда.       Прищурившись, я внимательно смотрел Алексееву в глаза. В глазах пока читался только вопрос.       — Благодарю, не надо. Я всегда пью один чай, — спокойно и медленно сказал он после некоторого раздумья, во время которого, вероятно, пытался угадать, что у меня на уме. — Безо всего.       И с чего такой ледяной тон? Ей-богу, я ведь даже не сказал ему ничего такого.       — Что, даже без сахара и без лимона? — усмехнулся я, будто не замечая рядом со стаканом сахарницы с колотым рафинадом и хрустального блюдечка с яркими лимонными кружочками.       — С сахаром и с лимоном, — тяжко вздохнув, терпеливо, как ребёнку, ответил Алексеев и уткнулся обратно в газету, словно спрятался.       Было заметно, как напряглись его плечи и на гладком лице отразилась досада. Гладкое. И, как всегда, идеально выбритое — ни намёка… И усов не носит, точно не для него правила существуют, но, как всегда, ему всё сходит с рук, в том числе и неуважение к традициям. Как и дружку его. Как и ещё, справедливости ради, нескольким модникам бригады. Впрочем, и хорошо, что не носит. И даже очень хорошо. В данном случае я бы и сам сделал для него исключение из правил и приказал бы усов не носить. Плавно выраженная, напряжённая сейчас линия скулы переходила в гладкую щёку, бархатно-смуглую, слегка оранжевую от закатного солнца, и даже с виду понятно — мягкую, хоть и не пухлую, и удивительно, должно быть, приятную на ощупь — потрогать ужасно хотелось. Поручик Алексеев сидел чуть боком. Было видно, что взгляд его не скользит по странице, а напряжённо замер на одной точке. Ждал, когда я уйду. Котёночек. Осознание, что теперь я снова выше его по званию, дразнило меня чрезвычайно. Впрочем, на «вы» обращаться к нему приходилось, но с большим с усилием над собой. Его б измять хорошенько, а не на «вы» называть.       — Что читаете? — скучающе спросил я и сощурил глаза, вчитываясь. — Хм. «Рейтузы за два девяносто»… Желаете, поручик?.. «Ковры чиню, чищу и сберегаю»… О! «Развод быстро успешно и дёшево». Когда я читал это в последний раз, — когда-то в те славные годы, когда мы с вами только познакомились, — вся первая полоса была занята рекламой резиновых изделий. А теперь только рейтузы да развод. Стареем, а? — я подмигнул и довольно откинулся на спинку стула.       Алексеев с каменным лицом отложил журнал другой стороной вверх.       — Рекламой я не интересуюсь. Как видите, здесь приказы по военному ведомству.       — И кого же вы там ищете, позвольте узнать? — осклабился я. – Уж не меня ли?       — Вы отвлекли меня. Я читал про стрельбу.       Он зашуршал страницами и отгородился журналом, взгляд снова остановился. На странице, оказавшейся теперь напротив меня, я разглядел несколько рисунков, изображающих офицеров, целящихся из револьвера.       — Ах, простите великодушно, что отвлёк, — проговорил я, а мысль мою несло уже в непозволительно дальние дали.       Вспомнилось, как впервые увидел его со шнуром от «Нагана» на шее. Чуть с ума ведь не сошёл тогда. И с тех пор неизменно, как видел, едва сдерживался, чтоб не схватить за этот шнур да не затянуть потуже. Любопытно было бы заглянуть ему в глаза. Ей-богу, да так ведь и водил бы его за собой, аки медведя ручного. А «Наган» — ну на кой ему чёрт «Наган»? В его случае этот шнур явно создан для моей руки, а не для револьвера. Задумавшись, я смотрел в его расстёгнутый на одну пуговицу ворот. Шнур, не шнур — а ведь и рукой бы сжал с удовольствием. Не до конца, конечно, — так. И целовал бы.       Дал себе волю — и вновь накатило, как накатывало каждый раз, когда его видел. И думалось снова так, будто всё возможно, только руку протяни, и за неспособность свою это сделать сейчас же я немного злился на себя. Вот ведь он, Женечка. Действительно на расстоянии вытянутой руки. До бессовестного спокоен, и будто бы обо мне уже забыл. И не подозревает, какое бессчётное количество раз имел со мною близость. Взять хотя бы только первый раз, что случился у нас уже раз двадцать, и каждый — по-иному, от откровенного насилия до полной любви и согласия. Я то заманивал хитростью, то силой затаскивал его к себе, а иногда сам приходил к ним в отсутствие сестры или на прежнюю его квартиру. Я до бесчувствия спаивал его в собрании и вёз на извозчике в дешёвые номера, где никто нас не знает и всем плевать. Я угрожал ему револьвером. Я признавался ему в том, что чувствую, и оказывалось, что это взаимно. Было и на берегу Оки, и в лесу, когда я исступлённо прижимал его к сосне, и даже среди бела дня на дворе за казармами. А ещё один раз было, что мы учились с ним вместе в Михайловском, только он на год младше, и это была совсем отдельная и весьма красивая история. Возможно, с Красильниковым у них было что-то отдалённо похожее.       Хорошо, что он один. Нет с ним его извечного спутника, что раздражал своим неотлучным присутствием ещё сильнее, чем сам Женечка. Где он, кстати? Но неважно. Отсутствие его располагало к вольным мыслям. Да и домой Женечка не торопился. Никак… А что, если?..       — Как дела у вас обстоят, Алексеев? — мягко и запросто спросил я. — То-то мы всё в заботах, даже и не поговорить толком. Как самочувствие ваше? Не собираетесь ли в отпуск?       Алексеев изумлённо поднял взгляд от газеты и замер, пытаясь что-то считать. Это его тугодумие и привычка делать паузу и молча смотреть на собеседника перед тем, как ответить, всегда забавляли преизрядно. К тому же, это было приятнее, чем когда он возмутительным образом разговаривал, не соизволив даже повернуть головы, не то что взглянуть, а делал он так часто.       — У меня всё хорошо, благодарю, — сказал Алексеев немного недоумённо, но в голосе послышались непривычно живые нотки. — В отпуск в августе, вероятно. А как ваши дела?       Вопрос я пропустил мимо ушей.       — С Ольгой Викторовной вы не поссорились?       — Нет, — Женечка выглядел ещё более растерянным. — Почему мы должны…       Должны, котёнок, должны.       — Вот и славно, — усмехнулся я. — Я просто поинтересовался. Сидите здесь, домой не идёте. Прежде, бывало, летели. Я уж, грешным делом, подумал, — повздорили из-за того, что третьего дня вы танцевать с нею отказались. Я-то так думаю, что коль не умеешь — то и не берись. Нас ведь сызмальства учили, меня — в корпусе, её… Вы в других кругах выросли, это естественно. А она всё ж дама. Могла и на свой счёт принять.       Алексеев слушал, мрачно и серьёзно смотрел в упор. Перед глазами вновь встал тот вечер, сестра, подошедшая к нему на мазурке и протянувшая было руку, и тот отчаянный, беспомощный взгляд, коим Женечка её одарил. Что на неё нашло? Никогда ведь не любила танцевать, а уж тем более в подобном обществе, да и вообще в собрании появлялась редко. Для смеха, разве что. Я тогда стоял рядом, и после потихоньку вышел за ними в фойе, спрятался за лестницей и слышал, как он тихо и униженно скулит, что танцевать не умеет, не любит и позориться не хочет, так что пусть пригласит кого-нибудь другого, он не против. Сердце тогда замерло в надежде, но тщетно — ушли они вместе, да и до этого ещё премило болтали друг с другом за шампанским. Так что насчёт «думал — повздорили» вы, Михаил Викторович, покривили душой, да-с… А было бы славно. Чёрт теперь разберёт, что лучше — ревновать его к романтичному и грубоватому поручику Красильникову или же к собственной сестрице. В первом случае была надежда на то, что, раз подобные отношения для него возможны, то и подступиться теоретически будет легче. Во втором — больше «доступа к телу»: тут и визиты к ним на квартиру, и возможность в любой момент заговорить и подойти третьим, и гораздо более широкие возможности вмешаться… Но первый случай, кажется, всё же несостоятелен: больно уж легко Красильников его отпустил к Оле, ходят всё так же вместе почти везде… Хотя взгляды, взгляды, у обоих, когда один на другого смотрит, по-прежнему влюблённые, самые что ни на есть — голубки да и только. Да и с Олей то же самое. А уж препятствий в обоих случаях столько, что руки опускаются. Отнять бы его у обоих разом, да как это сделать?       А ведь тогда, на вечере, представилось совсем не это. И не зала эта душная виделась, а даже и не поймёшь что: то ли степь какая бескрайняя, то ли южная набережная — звёзды, каштаны, акации. Ночь. И никого. А музыка — кто её разберёт, откуда. Алексеев, стоящий волнующе близко, и моя ладонь в его, тёплой и мягкой, а вторая его рука — у меня на спине. И я глажу, глажу и сжимаю его стройную талию и не могу оторваться. И не мазурка это, пошлая и нервная, а строгий военный вальс. Большего и не нужно. От подобных сентиментальных, совершенно не в моём вкусе, идиотически-наивных мыслей тошно становилось, я гнал их от себя прочь, а всё ж в тот вечер не выгнал. Хотя одного образа Алексеева, который на самом деле и танцевать-то не умеет, хватило бы, чтобы вернуться с небес на землю. Котёночек. От Оли это и пошло. Услышал как-то, как она обращалась к нему «mon chaton», и отделаться уже не смог. Так и лезло в голову, стоило его увидеть, и от смеха удержаться было сложно. На котёнка и правда похож: почти новорождённого, бессмысленного и смешного. В детстве доводилось видеть, как они целиком заползают прямо в блюдце с молоком и выбираются, измаравшись с ног до головы. И ещё угрожающе шипят, хотя это мягкое «ххх» и шипением сложно назвать. И бестолково тычутся везде. Женечка определённо такого напоминал.       — Нет, мы не поссорились. Я уже и забыл этот эпизод, — сдержанно ответил Алексеев. — Что вы, собственно, от меня хотели?       Сказать, что ли?       Алексеев нервничал, хоть и скрывал это под вечной своей каменной маской. Это было приятно. Занервничал бы ещё сильнее, коли узнал бы. А с сестрой — ничего, нормально. Жениться ему не дадут, это ясно, хотя он и порывается до сих пор. У него нет достаточного дохода, она разведена — гиблое дело. И хорошо. Я, как в первый раз о них с Алексеевым узнал, чуть с ума не сошёл, но разговор с сестрой вышел короткий и жёсткий, как обычно, финальное «не лезь» было сказано мне, хотя я мог бы сказать ей то же самое. И начальство, и офицерское общество, что самое удивительное, закрыло глаза на весь этот разврат. Но больше не это возмущало, а — иррационально — тот простой и естественный факт, что Оле это надменное чучело охотно даёт, а от меня упорно воротит нос, хотя знаком со мною не в пример дольше. Что перед ней он встаёт на колени, кладёт ей на ноги голову и сидит так — я сам лично видел, а при мне надевает свою застывшую маску, и даже руку мне жмёт нехотя. Удивительного в этом ничего не было, но всегда казалось — принадлежащее сестре автоматически может принадлежать и мне. А ведь воображая ответную симпатию со стороны Женечки, я начинал видеть и подтверждения её, и причины, по которым она не может быть проявлена. Оттого и показалось, будто украли из-под самого носа, и что я имею как минимум столько же прав на Алексеева, как и она. А что, если…       Представилось, как Женечка идёт домой. Отчего-то мелкий дождь, почти пыль, и солнце. И он щурится от воды, думает о чём-то, может быть, пытается прикурить сырую папиросу, а может быть, по своей поганой штатской привычке, неистребимой, сколько ни делай замечаний, держит руки в карманах, обходит сбегающие вниз, к Оке, ручейки, спускается вслед за ними, и сапоги его блестят, как булыжная мостовая на улице Садовой. И приходит в дом в Покровском переулке, с голубыми ставнями и с мещанскими гераньками на окнах. Или, может, тогда уж мы нашли бы хоромы поприличнее? Ах, не важно. Главное, что он приходит. Приходит так же, как и теперь, но только нас трое. Сестра, я и он, Женечка. И Оле, возможно, подобная идея даже понравилась бы. Интересно, будет ли это считаться внутриродовой связью? Ах нет, что за вздор. С Олей, конечно, ничего бы не было — это само собой. А вот Женечку, Женечку бы делить приходилось каждый вечер. Жребий тянуть, что ли? Или по очереди? Жребий всё ж приятнее — нет в этом рутины, а есть игра и азарт, когда, собираясь вечером вместе в гостиной, никто заранее не знает, кто из нас двоих нынче уведёт его к себе в спальню.       Представил, даже глаза прикрыл. Всё же нет, не то. Делиться им ни с кем не хотелось. Но за неимением других вариантов я согласен был и на это. Может и правда поговорить с сестрой? Она, кажется, ни о чём не догадывалась пока. Или догадывалась, но не придавала значения, как не придавала значения моим чувствам вообще никогда. Нет. Даже если она согласится, Алексеев на это никогда не пойдёт, и об этот тупой довод разбивались все самые блестящие мысли. Разве что подпоить его и уломать как-нибудь при содействии сестры. Только это ещё надо умудриться: при всей своей невоздержанности, пьёт он исключительно со своим дружком или с Олей, а никак не со мной. И вот ведь — не подкопаешься под него.       В сердцах я поморщился.       — Ничего я от вас не хотел, Алексеев. К сестре зайду на днях.       Я встал, со скрипом отодвигая стул. Алексеев, не меняя позы и почти не поднимая головы, всё с тем же лёгким недоумением смотрел на меня снизу вверх, потом легонько дёрнул бровью, глотнул чаю и уткнулся в газету.       За коньяком приходилось идти в лавку. А дальше можно было зайти к адъютанту Зубареву и с ним, не вдаваясь в подробности, напиться. Я смутно догадывался, что одной рюмкой шустовского, как собирался изначально, теперь ограничиться не выйдет.