Ткань бытия

      — Рыжик!       По лестнице сбивчивый топот ног, уже не таясь хозяев, сдавленный смех. Мелькнул перед носом кремово-кружевной подол. Поймал её в комнате, у стола, обхватил сзади за плотный корсет, который сам же помогал шнуровать с утра, на секунду оторвал от земли. Внутри корсета волнующе угадывалось горячее, гибкое и живое. Уткнулся в сухие и ломкие, как трава, кудрявые её волосы. Пахло от них всегда по-особому, сладко, тепло, запретно. А ещё — лимоном, жасмином и флёрдоранжем, «Le Bois Sacre» от Gueldy, который привёз ей из Москвы, когда ездил в двухдневный отпуск месяц назад. В шею целовал, как в молоко, белое, тёплое.       Извернулась в руках, оказавшись лицом к лицу, вглядывалась в глаза, сияла, целовала в губы. Кажется, только с ней рядом научился дышать по-настоящему, полной грудью, до восторга и опьянения, а до этого будто и не то совсем…       — Ну, давай ты теперь, — велела серьёзно, до смеха серьёзно, вполголоса, а в глазах искрилось знакомое уже, шальное, счастливое.       Выждал несколько секунд, довольно глядя ей в глаза, а потом отпустил и метнулся к окну.       — Рыжик.       Заметно сдерживая смех, Оля смотрела через разделяющий их стол, примеряясь, с какой стороны вернее подступиться.       — Vilain garçon.       — Рыжичек.       В последний момент успел уклониться, вырвал краешек кителя из её руки, перевалился через стол, рискуя порушить его и стулья в придачу. Хозяева, не ровен час, заглянут, привлечённые топотом и грохотом мебели, а то и попросят с квартиры, куда всего неделю как заехали, но это было всё равно. Интереснее теперь было, куда бежать. Обратно на улицу, откуда только что влетели, уж точно не хотелось. Рванул в спальню и там навзничь завалился на постель. Оля на мгновение замерла на пороге, а затем закрыла дверь и медленно-медленно стала подходить. Сознание плыло, и всё, вся последняя неделя уж точно, казалось сном, сном дивным и волшебным, просыпаться от которого не хотелось.       — Видала когда-нибудь, как коты дерутся?       — А что?       — Если один на спину падает лапками кверху, другой его не кусает, — смеялся Женя.       — Мне случалось видеть и наоборот.

***

      С ней отчасти терял связь с реальностью. Не думал ни о чём, само собой, а ведь до неё, пожалуй, никогда не умел так просто и безыскусно растворяться в ощущениях, без единой мысли, и быть, просто быть. La petite mort — говорила она, и доля истины в этих словах была, но была только с ней. В голове звучал её голос, а больше ничего было и не нужно. Горячие её бока таяли и плавились в руках.       Того, что ладонь её переместилась с груди на шею, поначалу и не заметил, внимания не обратил, потому как уже накатывало, захлёстывало, обжигало. Шею защекотали её волосы, в самый последний момент она склонилась вдруг поцеловать, и тут же пальцы на горле сжались. Вдохнуть не получилось, но вместо того, чтобы отцепить от себя её руку, замер, точно окаменел, и вцепился в простынь, позволяя целовать себя и сходя с ума от накатившей вопреки всему petite mort. Чувствовал себя так, словно штормовым прибоем било, ранило о прибрежные скалы, а всё же с такой силой и с такой яростью испытывать подобного, кажется, не приходилось. Мыслей не было. И когда она уже отпустила, тоже не было. С шипением, шурша песком, мерно откатывались утихающие волны. Казалось, душа ушла вместе с этим последним экстатическим порывом. Оля лежала на груди, щекотала подбородок своими кудряшками. Приподнялся, сдвинул её, отвернулся лицом к стене, приводя в порядок дыхание. Нет, меланхоличное настроение посещало после близости и раньше. Оно, или же спокойное, блаженное удовлетворение, когда больше уже ничего не надо, но такого опустошения, как теперь, кажется, ещё не знал. Хотелось спать.       — Ты что? — через некоторое время она осторожно дотронулась до плеча, и даже выражение её лица угадывалось: немного обеспокоенное, немного пьяное.       — Зачем было за горло меня хватать? — почти даже не обернулся на неё, так, глазами через плечо сверкнул, да и то через силу.       — Прости… Это… Не знаю, как объяснить тебе.       — Нет, давай уж объясни, — по большому счёту было всё равно, но заполнить чем-нибудь звенящую пустоту хотелось, и Женя сел, набросил на себя одеяло, привалился к стене.       Оля тоже села, обхватила руками колени, задумалась. На фоне светлого окна её всклокоченные волосы и профиль показались на секунду божественными. Плыл едва уловимый, молочный и дразнящий, тёплый запах её тела, и тошнотворно-сладкий — туберозы.       — Ты такой красивый. Иногда ты кажешься мне совсем холодным и неприступным, хотя я знаю, что это не так. Нет, не то… Меня всегда убивала ложь. Когда мне говорили, что готовы за меня умереть. А сами не могли даже вести себя по-человечески ради меня. Я знаю, что ты не такой. И вот эта мысль, о способности умереть ради кого-то, она не давала мне покоя. Ты же офицер, тебе положено отдавать жизнь за кого-то, — вдруг хрипло усмехнулась она. — А когда я ещё это увижу?       — Ты что же, думаешь, я позволил бы тебе придушить меня? Ради любви к тебе? Бред какой-то, — поморщился Женя.       — Нет. Я и не стала бы. Но ты был очень красив. А мне так хотелось на секунду почувствовать твою жизнь в своих руках… И каким ты будешь в этот момент. Ты злишься? Тебе не показались интересными ощущения?       — Нет, — фыркнул Женя. — Просто странно.       — Тебе не понравилось?       — Не знаю. Что тут может понравиться?       — Это же просто игра, — она подняла наконец голову и как-то беззащитно улыбнулась. — Не сердись. Если нужно будет, я и сама готова умереть за тебя.       Она придвинулась ближе и погладила по голове, потом скользнула рукой ниже, по горлу, нарочито бережно, и принялась быстро его зацеловывать, ласково шепча что-то виноватое и успокоительное. Сердиться на неё действительно не получалось.

      ***

      Сидел, полулёжа развалившись, пока Оля гладила по лицу, по шее, по груди, и покрывала их мелкими, быстрыми поцелуями. Ничего не хотелось больше, и было блаженно спокойно. Так спокойно рядом с ней, пожалуй, не было уже давно, и вот сегодня, придя со службы, встретил её неожиданно ласковой, такой, что заразила и самого. Время тянулось тепло, тягуче и сладко, как липовый мёд. Целая ночь, — душная, липовая, июльская, — ещё была впереди, хотя и за вечер успели заласкать друг друга.       Оля вдруг перестала гладить, отстранилась, потянулась куда-то, раздался металлический звон, и Женя открыл глаза. Со столика она взяла нож для фруктов, которым некоторое время назад чистила апельсин, и для чего-то облизала его, нечитаемо глядя Жене в глаза.       — Ты чего? Иди лучше ко мне.       — Иду, — мурлыкнув, она вернулась обратно и вдруг коснулась груди холодной сталью лезвия, невесомо скользнула по коже.       — Ну что ты опять? — Женя перехватил её руку, задержал.       — А что? — более невинного взгляда, чем у неё, не встречал ни у кого. — Я же осторожно.       — Аа… Да чёрт с тобой. Делай что хочешь, — милостиво позволил он и снова закрыл глаза — выпитая ли бутылка шампанского сказалась, усталость или ещё что, а только и впрямь было всё равно, что там она ещё придумает.       Нож скользил легко, холодя кожу, плёл какие-то только Оле ведомые узоры, и странным образом это начало гипнотизировать, хотя поначалу едва не фыркал от глупости и странности её затеи. Прикосновение холодного металла действительно начало волновать, в груди рождалась сладкая дрожь, а окутавшее было ленивое умиротворение слетело. Слышно было, как взволнованно и часто она дышит. Не заметил, как сам начал дышать так же и уже перестал различать, где его дыхание, а где — её. Приоткрыл глаза. Вид у неё был завороженный, но показалось, будто она глубоко задумалась и почти не замечает, что делает. Зрачки расширились, как под гипнозом. Рыжие волосы были растрёпанны, пряди мерно покачивались вслед её движениям.       Ещё за секунду ничто как будто не предвещало, что она, не меняя задумчивого выражения лица, вдруг с силой полоснёт по плечу. В первое мгновение замер. Потом начала расползаться мерзкая, отдающая в кончики пальцев боль, точно бумагой порезался. Из пореза медленно выступала кровь, текла по руке. Оторвавшись от раны, Женя в немом оцепенении перевёл взгляд на Олю. Она всё так же завороженно смотрела в глаза.       — Ты… — даже не нашёлся, что и сказать.       В голове было пусто, пока прямо так, на порез, натягивал рубашку, потом шаровары, потом сапоги. Оля что-то лопотала рядом, пыталась удерживать, но её не слушал. По плечу расплывался мерзкий кровавый аксельбант, было всё равно.       — Женя! Женя, прости, — она хватала за руку, лезла в лицо своими волосами. — Дай я промою тебе…       — Уйди, — не выдержал, рявкнул. — Скажи ещё, что ты случайно.       — Нет, не случайно… Прости. Не уходи, тебе надо промыть.       — Оставь меня в покое!       Дёрнул локтем, оттолкнул, вывалился в переднюю, слетел с лестницы, оказался в прохладном ночном дворе и слегка протрезвел. Плечо начинало отвратительно саднить. Куда идти — не знал, да и куда пойдёшь? Но там, с ней, точно находиться не хотелось. Обошёл дом и с угла, где стояла бочка с дождевой водой, прополоскал порез через ворот рубахи, а потом упал здесь же, на лавку. В голове было пусто и мерзко, настолько пусто, что ни одной мысли, ни одного внятного чувства. Будто оборвалось что-то внутри, сломалось. Зло сорвал росшую у лавки травинку и стал накручивать на палец.       Сверху с грохотом распахнулось окно и вывалилась, полощась на ветру, подсвеченная лампой рыжая копна волос, а затем и Оля по грудь, в одном полупрозрачном пеньюаре.       — Женя! — позвала она куда-то в темноту заплаканным голосом. — Вернись! Прости меня!       — Заткнись! — прошипел Женя с лавки. — Давай ещё вся улица узнает!       Плечо дёрнуло, и он поморщился, прижал руку к мокрой от воды и крови рубашке. Сверху, из-за незатворённого окна доносились приглушённые, с подвываниями, Олины рыдания. Странно, очень странно. Прежде экзальтированной истеричкой она не была, и что на неё нашло сегодня вечером? В любом случае её было не жаль. В голове царило опустошение и крутилось одно только слово — «как?..», и больно было совсем не от пореза, а от того, что не ожидал. В уравнение, согласно которому любящее существо никогда не сделает так, не ранит — не в сердцах, в сердцах-то и любимому можно врезать, — а вот так, рассудочно и холодно, когда дали возможность, явно вкралась какая-то ошибка, превратив его в неравенство. Неравенство это мозг переваривать отказывался. Где ошибка? Не любила? Тогда зачем вообще всё это было нужно? Неужто все эти два с лишним года на самом деле было так, а он и не знал? Хмыкнул зло, что вот, совсем скоро будет двадцать восемь лет, думал снова подкатить к начальству насчёт женитьбы, да уж… Нет, к чёрту.       Рыдания сменились глухим монотонным стоном. С ума она сошла, в самом деле? Едва успел подумать — из окна снова свесилась её голова.       — Женя, прости меня, — хриплый её голос, чуть в нос, был совершенно убитым. — Иди домой, пожалуйста. Я сейчас умру.       — Ты ещё меня переживёшь, — фыркнул Женя, но всё же поднялся, по большей части желая прекратить этот концерт для хозяев и соседей.       Дома всё было так же, как оставил, даже нож лежал там же, на столике, только Оля накинула поверх пеньюара белую вязаную шаль и куталась в неё, будто замёрзла. Подойдя, она крепко коснулась раненого плеча, скользнула пальцами, и, не глядя в глаза, повела в спальню к умывальнику. Пошёл за ней без единой мысли, дал сполоснуть порез ещё раз, а потом перевязать какой-то чистой тряпкой.       — Прости меня, — сказала она, сидя на диване в гостиной, тупо глядя перед собой и всё запахивая, запахивая плотнее шаль, словно её знобит. — За всё прости. За всё.       — Да что с тобой? — безразлично спросил Женя. — Ты с ума не сходишь? Зачем ты это сделала?       — Бес попутал, — как-то странно усмехнулась Оля, но тут же нахмурилась. — Нет. Это я. Вдруг любопытно стало. Сама не знаю, чего… Сам момент. Сделать это. И посмотреть, как ты отреагируешь. Но поверь, я до последнего не знала, что так сделаю.       — И как, ты удовлетворила своё любопытство?       Вместо ответа она закрыла лицо рукой, но больше не плакала, замерла. Женя пытался почувствовать что-то, но не мог.       — Прости меня, — снова глухо повторила Оля. — Ты сможешь меня простить?       — Не знаю, — честно сказал Женя, и после секундной заминки тяжело положил голову ей на горячее плечо. — Наверное да.       Вспомнилось, как Павлов буквально недавно в общем разговоре о делах сердечных нарёк его «Маврикием Николаевичем». Женя тогда вспыхнул и попросил его личных отношений не касаться и никаких оскорбительных намёков не делать. Но ведь и правда, есть что-то… И выглядит, вероятно, всё это донельзя глупо и странно.       — Ужасно, — бесцветно повторяла Оля непонятно о чём, не отнимая руки от лица. — Ужасно…       — Мне странно, — сказал через некоторое время Женя. — Кажется, будто это не ты была.       — Мне тоже, — тихо сказала Оля.       Женя тихо дышал, уткнувшись ей в плечо. Тонко пахло «Le Bois Sacre», как он любил, и от этого было ещё страннее. Боль, от перевязки, должно быть, немного утихла, уже не нарывало. Оля осторожно коснулась рукой волос, стала гладить. Пустоты в душе не становилось меньше, но теперь действительно казалось, что всё — дурной сон, ошибка, случайность. Укладывать в голове то, что укладываться не хотело, сил не было. По крайней мере, не сегодня.       Оля вдруг порывисто прижала к груди и принялась гладить по голове обеими руками.       — Милый мой, — механически повторяла она. — Бедный мой.