Ткань бытия

      Он без стука заглядывает в мой кабинет, когда я работаю. Засиделся я и правда допоздна. За окном давным-давно стемнело, и бронзовые часы на столе показывают десять. Отрываю взгляд от книги. Женька лениво прислонился к косяку, в дверном проёме маячит его стройная фигура, озорно поблёскивают глаза.       — Генрих.       Он не спрашивает, не зовёт, он просто называет меня по имени, будто бы констатируя факт моего присутствия, и я вижу, какое это каждый раз доставляет ему удовольствие.       — Да, мой птенчик, — говорю ласково и небрежно, будто его появление вовсе меня не волнует: нарочно, чтоб подразнить его.       Он бесшумно, крадучись приближается и садится напротив, в кресло для посетителей, кладёт локти на стол.       — Тебе ещё долго?       — А ты соскучился?       Протянув руку через стол, ласково треплю его по волосам. Мягкие. Он чуть наклоняет голову, подставляясь, потом задерживает долгий нечитаемый взгляд на белом рукаве моего халата и не отвечает.       — Да ты чего, Женюш?       — Приходи чай пить. Я самовар поставлю.       — Может, приготовить что-нибудь? Ты небось не обедал сегодня.       Собственно, он мог бы и сам, но сегодня моя очередь, да и любит он мою стряпню больше своей, до такой степени, что готов терпеть.       — Может, — он довольно хмыкает и ложится головой на руки.       — Хорошо, — рассеянно бросаю я и возвращаюсь в книге: попался непростой случай, и я хотел назначить лечение как можно точнее. — Подожди пока, я скоро.       Женя отодвигает кресло и встаёт, но вместо того, чтобы уйти, приближается и заходит ко мне за спину, крепко хватает меня под руки, тискает и целует в волосы. От него пахнет цветочным одеколоном и только его, Женькиным, непередаваемым тёплым и приятным запахом. Почти чувствую, как стучит его сердце.       — Генрих. Почему ты такой хорошенький?       Я накрываю его руку у себя на груди и глубоко вздыхаю. Он мешает мне работать, но стоит ли врать себе, что я этому не рад?       — Женечка, я скоро закончу.       Ответом мне — щекотный поцелуй под ухо и совсем уж сильно сжавшиеся Женины руки, так что становится трудно дышать. Потом он кончиками пальцев легко проводит мне по горлу.       — Худенький такой… Славный…       От его мягкого, низкого, глуховатого вкрадчивого голоса у меня кружится голова и всё внутри цепенеет. Он слегка кусает меня за загривок и заглядывает мне через плечо. Мысли безнадёжно уносятся всё дальше от работы. Женька соскучился, хоть сам всего полчаса как вернулся со службы. Я и сам скучаю по нему, и дела и пациенты бывают единственным спасением в бесконечной тревоге за него и желании прижать его к себе. Больше терпеть я не могу и решительно захлопываю книгу, заложив её листком бумаги. Разворачиваюсь к Жене и встречаюсь взглядом с его довольными глазами.       — Пойду самовар поставлю, — заявляет он.       Я беру его за ворот гимнастёрки и притягиваю к себе.       — Нет. Не пойдёшь.       Дотягиваюсь до его мягких губ и он, изящно склонившись ко мне и подхватив меня за затылок, целует меня в ответ. Женька всегда целуется медленно, тихо и будто бы задумчиво, ласково, касаясь — словно осторожно пробуя меня. Мне это до одури нравится.       — Раздевайся, душа моя, — говорю я, когда он отстраняется, но пока не отпускаю его, и точно: услышав это, он пятится назад, как лошадка.       — Генрих, а ужинать? Давай попозже.       То ли играет, то ли и правда не хочет. Я встаю.       — Женя! — я добавляю в голос напускной строгости, зная, как от подобных интонаций сносит голову и у него, и у меня. — Зачем ты тогда меня отвлёк?       — Отпусти, — требует он, но серьёзных попыток уйти не предпринимает, — в противном случае я бы отлетел, — и глаза его пьяно и хищно блестят.       Значит, играет.       Я беру его тёплую мягкую, чуть шершавую на подушечках ладонь и целую. Я очень люблю его.       — Идите за ширму, — говорю я, и скольжу рукой ему вниз по талии.       — Я не хочу сейчас, — всё упрямится он с мягкой угрозой в голосе.       — Хотите, офицер, хотите, — приобняв его за шею, я начинаю расстёгивать пуговицы его ворота. — Иначе не мешали бы мне работать. Я вижу, вам необходима срочная медицинская помощь. Не волнуйтесь, я буду ласков с вами.       Женя стоит спокойно, чуть прикрыв глаза, глубоко и медленно дышит и тяжелеет у меня в руках.       — Генрих Карлович, вы бессовестно используете мои слабости, — глухо шепчет он и тянется ко мне, мягко целует.       Когда он отрывается от меня, я тут же скольжу вниз и губами касаюсь его шеи под воротом, который успел расстегнуть. Он прав — его слабости я знаю прекрасно, и он весьма этим доволен.       — Я хочу вас, офицер, — томным шёпотом подогреваю его и себя и мягко глажу его по спине. — И я вас получу.       Женя беспорядочно скользит по моему плечу и вороту халата. Кажется, ему жалко его снимать, и он вместо этого начинает расстёгивать свою портупею, и на ходу ластится ко мне, как кот, а я потихоньку оттесняю его за ширму, к кушетке. Он наконец расправляется с ремнями и пуговицами и через голову снимает гимнастёрку.       — Ложитесь, — я и сам с трудом сдерживаю дыхание, но стараюсь сохранить остатки невозмутимости.       Женя, не отводя от меня взгляда, садится на кушетку.       — Хороший мой, — я не удерживаюсь и пропускаю его мягкие волосы сквозь пальцы, а потом спускаюсь к застёжке его галифе и стягиваю их.       — Генрих, — глухо выдыхает он и хватает меня за бёдра, и глаза его горят хищным огнём. — Отчего ты такой милый?       Он вдруг распахивает полы моего халата, рывком выдёргивает из брюк рубашку и прижимается губами к моему животу, не преминув обхватить меня так, что я и дёрнуться не могу. Впрочем, я и не хочу. Только и остаётся сил, что снова вплести пальцы ему в волосы, уже порядком растрёпанные.       — Ложитесь, — шёпотом повторяю я.       Он с сожалением отпускает и, глянув на меня с упрёком, ложится на спину. Из-под полуприкрытых век посверкивают на меня его лукавые глаза, и весь он прекрасен и совершенен в своей вольной, вальяжной позе. Грудь его с едва заметной — если не знать, то и не различишь, — светлой полоской слева, под рёбрами, часто вздымается. Медленно я расстёгиваю пуговицы его кальсон, ещё медленнее снимаю их, и моё частое, взволнованное дыхание мешается с его дыханием. Мне хочется сжать его изо всех сил, чтобы он не мог и шевельнуться, чтобы чувствовать, и чтобы он чувствовал, насколько весь он — мой, а я — его.       — Хочу любить вас где-нибудь на лугу, — доверительно шепчу я ему в слегка порозовевшее ухо. — Прямо на траве, в цветах. И крепко держать вас за руки, чтобы вы не вздумали уйти от меня.       — Тогда логичнее держать за ноги, — фыркает Женя.       — Я сейчас вам покажу, за что вас логичнее держать, — угрожающе шепчу я и с впалого, но мягкого живота перемещаю ладонь ниже, и он глубоко вздыхает и закрывает глаза.       Мне нравится ласкать его медленно, то едва касаясь кончиками пальцев, то всей ладонью, доводя его, и так уже почти готового, до предела, но не до разрядки.       Второй ладонью я мягко накрываю его губы, и он вдруг довольно сильно кусает меня. Тут уж я обеими руками прижимаю его к кушетке и наклоняюсь к его лицу, к нахально смеющимся и чуть пьяным зелёным глазам. Своей выдержке я сейчас особенно благодарен, иначе сорвался бы и залюбил его сразу, лишив нас этой чарующей игры, которая нравится и мне, и ему.       — Офицер. Вы мой пациент или дикий зверь? Это кто кусается? Вас наказать?       Он дёргается, нарочито слабо, и взволнованно сопит. Кажется, ему тоже больших трудов стоит сдерживаться, но он играет отлично: когда «вырваться» не удаётся, отворачивается, чуть прикрыв глаза.       — Или, может, вас надо лечить ещё и от бешенства? — я, «догадавшись», отпускаю его и ухожу из-за ширмы в кабинет, несколько раз открываю и закрываю шкаф, звякаю пузырьками, деловито гремлю металлическими инструментами, напеваю себе под нос.       — Генрих, ты же знаешь, что я не люблю этого, — доносится из-за ширмы его голос, уже не игривый, а слегка встревоженный, кажется, по-настоящему. — Это не смешно. Не вздумай ничего делать, иначе я уйду.       — А вот мы вас и отучим бояться.       — Генрих!       Голос звучит нервно. Кажется, ещё немного, и он встанет. Быстро, пока он не ушёл, я отламываю кусок от плитки шоколада, лежащей на столе, и возвращаюсь к нему, застаю его сидящим на кушетке. Женины глаза хранят в себе отблеск беспокойства, и он первым делом смотрит на мои руки, но ничего страшного в них не видит.       — Вам надо дать лекарство.       Женя кидает на меня вопросительный взгляд.       — Я не люблю шоколад, ты же знаешь, — говорит он, и губами мягко берёт его у меня из пальцев. В тот момент, когда он касается, мне кажется, что я схожу с ума.       Ощущения становятся почти болезненными, до ломоты, но это не важно.       — Оближите, пожалуйста, — прошу я и протягиваю ему измазанную ладонь.       Он медленно и тщательно облизывает её горячим языком, и, когда она уже чистая, я, хоть и не собирался этого делать, осторожно проталкиваю пальцы ему в рот, делаю несколько движений, не слишком глубоко, но этого хватает, чтобы понять, что дальше терпеть нет никаких сил.       — А теперь ложитесь, — быстро говорю я подсевшим голосом и толкаю его обратно на кушетку, подхватываю под бёдра, второй рукой возясь с брючной застёжкой.       — Подожди, — протестует Женя и упирается рукой мне в грудь. — Ты забыл…       — Ах да, точно. Ч-чёрт, — шиплю я и слезаю с него, ухожу опять за ширму.       Потом я целую вечность готовлю его. Хочется поскорее, но позволить себе этого я не могу. Женя жмурится и шумно дышит, и, выгнувшись, замирает под моими руками. Он и сам уже на пределе, но не касается себя. Он никогда не касается себя, когда мы вместе, оставляя это право мне. Сейчас он завёл руки за голову и вцепился в кушетку.       — Расслабьтесь, пожалуйста, — сосредоточенно говорю я, и даже дыхание моё почти не сбивается: успел успокоиться, пока ходил к шкафу.       Женя в ответ только пьяно и загнанно скулит. Лицо у него в такие моменты особенно прекрасное. Обычно строгое и непроницаемое, тут оно преображается, и возникает на нём странная, волшебная смесь самых разных эмоций. Брови страдальчески хмурятся, зубы стиснуты, глаза то зажмурены, то вдруг распахиваются, словно в озарении, и на лице застывает отпечаток болезненного блаженства.       — Женечка, Женюша, — я всё-таки срываюсь на сбивчивый шёпот и ускоряюсь, так, что он снова тихо скулит. — Маленький мой. Сейчас…       Я убираю пальцы, но не отпускаю его щиколотку и сразу устраиваю его ноги у себя на спине. Женя хватает меня за полы халата. Остаётся надеяться, что кушетка выдержит.       В первый момент он всегда замирает и крепко хватает меня, и, как бы хорошо я ни готовил его, мне приходится прилагать усилие и причинять ему боль. Я целую его особенно нежно и стараюсь заговорить, каждый раз как первый, хотя у самого в эту секунду мутится сознание и пробивает дрожь.       — Генрих, — рычит он и когтями впивается мне в плечо.       — Да, мой милый?       Но он больше ничего не говорит. Осторожно, едва касаясь, я начинаю ласкать его рукой, не слишком, чтобы не смазать ощущений. Потом отпускаю. Я всегда стараюсь в первую очередь воздействовать на него не этим. Когда у нас в первый раз получилось обойтись вовсе без рук, то был лучший для меня комплимент. Женька потом обмолвился в том смысле, что прежде испытывать подобного ему не доводилось даже близко.       Кушетка жалобно всхлипывает. Развались она — это ещё полбеды, хотя эта добротная, дореволюционная, теперь я таких уж не встречаю. А вот сверзиться с такой, пусть и не слишком существенной, но всё же высоты — это уже посерьёзнее. Тут может и впрямь медицинская помощь понадобиться. Причём обоим. Женя об этом, кажется, не думает. Халата моего из рук он по-прежнему не выпускает. Отчего-то он любит, если я остаюсь в одежде, пусть даже в одной сорочке. Говорит, что касаться ткани ему приятно, а вид его волнует. Что ж, может быть. Поначалу я переживал, что без одежды я ему нравлюсь меньше, но он даже рассердился на меня за подобные домыслы, тут же чуть ли не силой раздел и исцеловал всего с головы до ног. К чему это я?.. Ах да, ему нравится, когда я в одежде. Я нарочно иногда не снимаю её, хоть мне и становится невыносимо жарко. А вот сейчас будто не чувствую ни халата, ни жилета с рубашкой, ни брюк. Разве что хочется спустить с плеч подтяжки, но отвлекаться на это нет сил.       Женины глаза становятся совершенно пьяными и совершенно сонными, руки на полах халата слабеют и тяжелеют, дыхание выравнивается и становится глубоким, даже слишком. Кажется — ещё немного, и он уснёт. Раньше-то я обманывался и думал, что ему плохо или что он ничего не чувствует и действительно засыпает. Теперь я знаю, что это означает: ему не просто хорошо — ему восхитительно хорошо, и возбуждён он более, чем когда-либо, просто по-иному. Он сам говорил мне, что в такие моменты с него спадает всё напряжение и вся усталость, которую он носит на себе днём. В такие разы у него нет сил ни на какую реакцию вообще. Разве что — тяжело ронять ладонь мне на затылок, чтобы приблизить к себе, и сонно, медленно целовать. Только теперь я понимаю, как же он устал за сегодняшний день. Должно быть, сильнее, чем я сам. Что там у него?.. Я и не спросил, мы с ним ещё и не разговаривали толком сегодня, если не считать утренней болтовни за кофием, по большей части — моей. Верно, что-то серьёзное. Эх, Женька-Женька, вечно его носит где-то, да разве удержишь? Но если б были неприятности, он бы рычал, кусался и больно хватал бы меня за шкирку, может быть затеял бы возню на грани с дракой, измял бы меня до синяков, паршивец, и без слов просил бы быть грубее — он иногда любит это, да и я люблю. Мне нравится иногда слегка мучить его, даже и в первый раз хотелось этого, и нравится, когда он почти по-настоящему дерётся со мной. По-настоящему он однажды со мной тоже подрался, чуть руку мне не сломал, когда я… ну, словом, увлёкся, потом он невыносимо себя корил и бичевал, но боже упаси меня когда-нибудь испытать это ещё хоть раз. Не завидую тем, кого ему приходится задерживать с применением силы. Но что ж, мне теперь есть, с чем сравнивать нашу невинную возню. О чём это я?.. Да, ему иногда нужен безопасный выход его злости, напряжению, адреналину, предназначенному для борьбы, которой не случилось. И ещё ему нужно, чтобы эту его ярость кто-то, а точнее — я, мягко, а то и немного жёстко усмирил. Иначе сердце и нервы его не выдерживают. Но сейчас нет, видно, он просто устал.       Свет настольной лампы за ширму проникает слабо, и в мягком полумраке Женины очертания становятся ещё волшебнее, чем обычно. Хоть я и в одежде, но будто бы и сквозь неё чувствую бархат его кожи, её тепло, биение пульса, каждый его вздох. Женя опускает руку мне на спину и так остаётся, и давит на меня ногами, не давая двигаться чересчур быстро. Повинуясь Жениному состоянию, я и сам нетороплив. Невозможно сравнивать с прочими его проявлениями, что милы мне все без исключения, но вот такой, сонный, мягкий и безвольный, он нравится мне неимоверно. Даже на спящего его я с трудом могу смотреть спокойно. Когда он открывается и полностью доверяется мне, я готов всё за это отдать, и кажется, всю жизнь и мне, и ему было нужно именно это. Я знаю, сколь сложный и серьёзный шаг это был для него. И сколь необходимый. И только мне он готов дарить своё доверие в таком объёме, с другими ему это не нужно, а мне не нужен никто, кроме него.       Напряжённый вначале, он окончательно расслабляется, чуть запрокидывает голову. Потом стонет требовательно, сонно и еле слышно, легко касается горла пальцами и снова устраивает руку у меня на спине.       — Охотно, герр офицер, — я подаюсь вперёд, стараясь не опрокинуть нас обоих на пол, и медленно начинаю покрывать поцелуями его шею, спускаясь ниже, к плечам.       Когда я касаюсь ямки между ключиц, он тихо рычит и сжимает меня. Тут мне стоит большого усилия, чтобы сдержаться. Растянуть близость с ним мне всегда хочется на как можно более долгий срок, и финал, пусть и неизменно ошеломляющий, манит не больше, чем весь путь до него. Да и Женя пока не готов.       — Хотите перевернуться? — шепчу ему в ухо.       Он только вяло мотает головой и покрепче хватается за мои плечи.       Сам говорил, что с точки зрения физических ощущений ему несколько приятнее, когда ко мне спиной. Да и легче, должно быть — всё ж-таки не надо вот так, в три погибели. Но променять на это возможность видеть меня, обнимать и целовать он готов крайне редко. Да ещё эта его потребность всё держать под контролем. Знаю, как хочется и как полезно ему иногда отпустить её со мной. Иногда приходится забирать чуть не силой, и он за это бывает благодарен. Но заглядывать ему в глаза и целовать его, и чувствовать, как сжимают меня его сильные руки — разве я сам не хочу этого? Иногда не хочу, но потому лишь, что хочется крепко держать его самому, ограничивая для него весь мир собою — эгоистичное желание, в котором я всё же не боюсь признаться ни себе, ни ему.       Женя убирает одну руку с плеча, вновь кладёт на затылок и большим пальцем начинает поглаживать меня за ухом. Понимаю, отчего котам это так нравится — натурально, как это может не нравиться? Упираюсь в кушетку локтем, и освободившейся рукой точно так же начинаю подушечками пальцев чесать и перебирать волосы у него за ухом. Женька закрывает глаза. От каждого моего движения он долго, шумно выдыхает, как во сне. Помню, как в самом начале я сам учил и заставлял его не задерживать дыхания. Отчего-то ему всё хотелось, а ведь такими темпами и сознание потерять недолго. Давно это было. А всё равно каждый раз с ним ощущается столь же остро, как первый. Не в смысле неумелости, а в хорошем, разумеется, смысле. Не приедается. Да и не может.       Я чувствую, что надолго меня не хватит. Накатывает отчаянно, мучительно и неотвратимо, и я приникаю к Жене, почти ложусь на него, — в такие моменты мне хочется чувствовать его как можно сильнее и полнее, — кусаю его в плечо. Кажется, сильнее, чем нужно: Женька дёргается, сжимается и, бранясь сквозь зубы, вцепляется в мои плечи мёртвой хваткой, чем доводит меня почти до обморока.       — Ну что, Генрих, вы ещё будете работать? — спустя вечность вырывает меня из забытья его голос. — Или всё-таки соизволите поставить самовар?