Ткань бытия

      Женя сидел за столом у окна и что-то писал, хмурясь от усердия. Выходной, а у него опять дела. Что ж, тем лучше. Даже головы на звук шагов не поднял.       — Женя!       Только теперь посмотрел чуть рассеянным, светлым своим взглядом. И прядочка, что выбилась на лоб, мягкая. Ну что с ним прикажете делать, таким? Красивый. Даже теперь нельзя было этого не признать.       — Я ухожу.       — Куда? Ты же только пришла.       Проклятье.       — Нет. Ты не понял. Совсем. Je te quitte.       Этот момент, зная его, представляла хорошо, именно так и случилось. Женя по привычке своей промолчал, глядя в глаза чуть исподлобья, безо всякого выражения. Потом произошла единственная перемена с его лицом: чуть нахмурились брови. Внимательно, не зло.       — Почему?       Проскрипели под ногами половицы. Сколько раз они так скрипели за последние два с лишним года, и не перечесть — радостно, печально, сердито, задумчиво. Сейчас — решительно, к окну.       — У меня есть другой, — сказала Ольга, присев на узкий подоконник и внушительно глядя на Женю через разделяющий их стол. — И я ухожу к нему. Я так решила. Так будет лучше для всех, и для тебя тоже. Мы с тобой исчерпали друг друга.       — Давно он у тебя? — спросил Женя.       — Месяца два.       — Я его знаю?       — Нет, — быстро сказала Ольга. — Корнет Сумского полка.       — Где ты могла его встретить?.. Впрочем, неважно, — Женя вздохнул и опустил наконец взгляд. — Вот ты зачем уезжала. Корнет… Сколько же ему лет?       — Двадцать три.       — Понятно, — Женя взял оставленное перо и продолжил заполнять какие-то графы в журнале. — Молоденький. В самом соку.       Захотелось ударить его. Впрочем, это было неплохой реакцией, лучшей из возможных. Поль, помнится, вздумал кидаться на неё с ножом, когда она сказала, что больше жить с ним и терпеть его истерики и богемные выходки не намерена. Женя так не станет, и это хорошо, хотя вину перед ним только растравляло. Но в чём вина? В том, что приняла решение, которое рано или поздно было бы принято в любом случае, ей или им – не важно?       — Я рада, что ты принял это спокойно. Я соберу вещи и уеду теперь же, незачем нам мучить друг друга. В Калуге не останусь.       — Вот как. Что ж, изволь.       Стоило радоваться. Ведь всю дорогу, пока ехала от вокзала, где имела телефонный разговор с Дмитрием, всю дорогу прокручивала в голове предстоящее объяснение. А его и нет. Всё получилось просто, как во сне. Комнаты пустели, освобождаемые от вещей, платьев, книг. Всё барахло в чемоданы и саквояж не влезет, но чёрт с ним. Давно пора было выбросить половину. Женя невозмутимо продолжал писать или делал вид, что пишет. Мишель был прав, темперамент у него как у колоды. Хотя… Был же он и другим. Милым, озорным, как котёнок, отважным, как лев. Когда-то давно. Ушло. Только и осталось, что холодный прищур, изредка — улыбка, отзывчивость на ласку да элегантная фигура. Хоть не растолстел, как иные успевают в его возрасте. Нет, не туда несло мысль. Не самое подходящее время, чтобы об этом вспоминать. Тишина давила, хотелось скорее уйти, вырваться, почти сбежать. Не смотреть в его сторону. Потому что страшно. Не взрыва страшно, не горе его увидеть — какое там горе… Страшно было, что остаться захочется, и не из жалости, а из чего-то тёплого и больного, что шевельнулось в сердце, как нарочно, впервые за полгода, если не больше. В сущности, Мишель хоть и предвзят, но прав: ничего из этих отношений априори не могло выйти.       — Не буду мешать тебе собираться, — сказал Женя.       Он закрыл журнал, взял со стола папиросы и вышел было, да замер в дверях, удержался за откос. Напряглись чуть ссутуленные плечи, чётко, как у игрушечного, обозначилась талия на фоне светлого проёма. Замер. Безотчётный порыв чуть было не дёрнул к нему — удержать. Вернуть как было, если ещё возможно. Возможно. Но всё это чушь, потому что взвешено всё было уже не раз. И рвать такое нужно под корень.       — Прощай, — бросил, даже почти не обернувшись, выпрямился, доставая папиросу, и по лестнице вниз ссыпались его скорые шаги.       В комнате стало тихо, как не было ещё, кажется, никогда. Только теперь различила приятный и слабый запах его одеколона, к которому вроде бы принюхалась.       — Прощай-прощай, — задумчиво повторила Ольга, перебирая кружевную каёмку наскоро брошенного в чемодан пеньюара.       До поезда оставалось ещё три часа.