Ткань бытия

      Женя мерил комнату шагами, сунув руки в карманы. Тусклый свет керосиновой лампы выхватывал из темноты его лицо, уставшее и измождённое, но всё же выглядевшее много лучше и здоровее, чем неделю назад. Поблёскивали шёлковые волосы — подумать только, ещё совсем недавно я не знал, каковы они на ощупь! Конечно, я всегда догадывался, какие они мягкие, как и весь Женя, если узнать его ближе. Но одно дело догадываться, а другое — трогать и знать, что всё это моё, и Женька мой. Мой. Кажется, ни с кем прежде это не было настолько по-настоящему. Я давно перешёл в тот возраст, когда уже можно перестать верить, что так бывает, но я не перестал, и вот, воздалось.       Перламутровые пуговки сбегали с ворота, плотно обхватывающего шею, вниз, на манишку белоснежной рубахи. Прядь слегка отросших волос падала на лоб, губы изгибались, как лук, глаза темнели — выражение и сердитое, и раненое, и растерянное вместе. Я ходил туда-сюда, убирая со стола посуду, и нет-нет да и задерживался в дверях, любуясь им. Я хотел его, казалось, ещё сильнее, чем в первый раз, и, глядя на его озабоченное и печальное лицо или слушая, как он вздыхает, постыдно представлял, как вминаю Женьку в перину. А подступиться не решался второй день, боялся получить отказ. Сам Женька этого разговора не заводил. Нет, я сам сказал ему, что лучше повременить, но лучше б он так же слушался меня, когда я запрещал ему вставать и ходить. Я собирался подкатить к нему сегодня вечером, но весь Женин вид свидетельствовал о том, что он не в духе. Зачем я только позволил ему сбегать за газетами? Но как я мог не позволить? Все мои наивные фантазии о том, что мы будем вместе и тогда у Жени сразу станет всё хорошо, потому что я им займусь, разбивались о суровую действительность.       Виновники ненастья лежали здесь же, на диване, распластав грязно-серые крылья по шёлковой обивке. Я подхватил лежащую сверху «Правду».       — Ты нашёл, что читать. Я не удивлён, что ты в столь мрачном настроении.       — Я хочу видеть с разных сторон, — буркнул Женя и уселся на своё любимое место на подоконнике.       — «Революционное брожение в Австрии продолжается. В Англии начинаются революционные стачки. Парижские рабочие идут навстречу новому интернационалу. В Испании снова вспыхнули беспорядки. В Финляндии рабочие идут на штурм капитала. Международная рабочая революция шагает вперед,» — привычно пробормотал я вслух. — Тебя это так расстроило?       — Международная рабочая революция шагает на хер, — зло фыркнул Женя. — Конечно, меня волнует не это. А то, как нам теперь жить.       — Женя…       — Мне очень тревожно.       Мне хотелось как-то утешить его, но я, увы, ничего не мог изменить, а мои глупые шутки его только раздражали. Я взял лежавший под «Правдой» «Московский листок».       — «Отделение Украины от России»… «Новое министерство»… «Панты из Тибета, могучий возбудитель». О! Жень, я запрещу тебе читать газеты, в конце концов.       — Я и без этой паршивой макулатуры места себе не нахожу. Но каким образом ты мне воспрепятствуешь, интересно знать.       — Никаким, — я решительно свернул и отложил газету. — Ты сам меня послушаешься как врача и как старшего.       Женя сидел на подоконнике с меланхоличным видом.       — Я поражаюсь твоей наглости, — безразлично сказал он.       — Женя. Ты доведёшь меня до того, что я съезжу на Тверскую, двадцать девять.       — Что?       — За пантами из Тибета.       — Бред какой-то. Зачем?       — Затем, что тебе, похоже, хватило одного раза. Или я тебе совсем не понравился? — Я подошёл к нему.       Женя вопросительно и несколько растерянно посмотрел на меня снизу вверх. Зрачки расширились тревожно и таинственно, а на дне зелени, как в догорающем костре, на секунду мелькнул огонёк. Было интересно наблюдать, как постепенно, не сразу меняется его выражение, как жёсткость черт сменяется милой мне плавностью, а взгляд становится сонным и немного пьяным.       — Это неправда. Ты мне понравился, — сказал он. — И ты это знаешь.       — Давайте побудем с вами? Как вы на это смотрите? — я мягко скользнул рукой у него за ухом.       Женя уткнулся лбом мне в грудь, по-кошачьи боднув меня, положил руки мне на талию, и я расценил это как согласие.       В конце концов, чего я волновался? Он и в прошлый раз ждал моей инициативы, как искры на пороховом складе. Я подхватил Женю, стащил с подоконника, потом взял лампу со стола и безапелляционно повёл его в спальню. Он уже отошёл от своего мрачного амплуа, но в новое войти не успел, и никаких поползновений в мой адрес не предпринимал, а плёлся за мной почти механически. Я усадил его на кровать и взял за подбородок.       — Что прикажете с вами делать?       Женя мотнул головой и пристально посмотрел мне в глаза. Ладони его снова легли мне на талию и сжали.              — Любить.       Я почувствовал, что его руки слегка подрагивают, но мне хватило ума не спрашивать, боится ли он. Даже если боится. Мой опыт позволял мне понимать, что ему нужно. Иногда, возможно, даже лучше, чем понимал он сам, как бы самонадеянно это ни звучало. Вопреки дрожанию рук, глаза у него сделались пьяные, хищные и довольные. Пальцем я обвёл контур его губ, потом погладил за ухом, и он глубоко вздохнул.       — Как ты это делаешь?       — Я тебя люблю. А ты — меня. Вот и весь секрет.       Женя беспомощно посмотрел на меня и завалился на спину. Мне почему-то приятно было, что он не тянет меня и не набрасывается. Этот полный доверия жест был для меня, может быть, дороже всего, что случалось со мной прежде.       — Генрих, — легко позвал он.       Мне вдруг подумалось, что подобного со мною действительно не было. Со мной играли, мне милостиво позволяли, меня терпели или сметали в порыве напускной страсти, что уже наутро сменялась холодным безразличием — что угодно, только не такое, простое, человеческое и настоящее. А ещё с Женей я, кажется, впервые ощущал, что я с мужчиной. Настоящим, взрослым, живым, нормальным мужчиной, в лучшем смысле этого слова — то, чего не хватало и хотелось мне всю жизнь. Осознание это посетило совсем некстати, и я отвернулся, чтобы скрыть от Жени предательски и совершенно неожиданно подступившие слёзы.       — Ты чего? — он моментально распознал их и вскинулся.       — Глаза слепит.       — От лампы? — Женя бросил ироничный взгляд на тусклый керосиновый светильник.       — От тебя.       — Да ты поэт.       — Теперь мне кажется, что да.       Женя лёг обратно и… боже, не подобрать слов, что он сделал и как. Просто слегка лениво выгнулся, как кот, подставляющий брюшко, просто мягко повернул голову, просто сверкнул на меня глазами — нет! Это было единое движение, лёгкое и естественное, такое, что подделать его невозможно, и у меня, конечно же, на мгновение помутилось в голове. Особенно от того, что специально такой, как Женя, этого бы изобразить не смог. Мне ничего не оставалось, кроме как поддаться, потому что побеждён я им был давно и навсегда.       Удивительно — как и в прошлый раз, мне сначала казалось, что я вот-вот умру от раздирающих меня страсти и желания, а потом, когда добирался наконец до возможности выплеснуть их немедленно, мог сидеть и просто легко, почти щекоча, гладить его по бокам, по животу, по шее (это, как я успел заметить, ему особенно нравилось), и глядеть на него — не наглядеться, и расплываться в форменно дурацкой блаженной улыбке, и никуда не спешить. Женя закрыл глаза и дышал глубоко и размеренно. Можно было подумать, что он спит, если б не поблёскивал время от времени хитрый и пьяный взгляд сквозь ресницы, и если б желание его не было столь однозначным. Потом он, устав, очевидно, лежать в одиночестве, поймал мою руку и прижал к губам, а следом за тем потянул и меня, неловко уронил на постель, так, что голова моя оказалось у него на груди. Я сполз чуть пониже. Рёбра — как стиральная доска, жёсткость их чувствовалось и сквозь рубашку. Я заставлял его хорошо есть, благо, мне повезло как относительно немногим, и пациенты иногда вместо денег приносили мне понемногу и пшёнку, и картошку, и молоко, и даже изредка яйца или масло, с лихвой хватало пока и моих собственных запасов, а что-то удавалось доставать. Я изо всех сил изощрялся, чтобы накормить его, и даже не слишком экономил, сооружая из того, что было, нечто хоть мало-мальски приличное, разорял запасы пряностей, тайно добавлял ему персонально в жидкий суп на воде либиховского бульону, чтобы было повкуснее, клал ему куски побольше и получше, но Женя поначалу упорно сопротивлялся и ел мало, потому и не спешил поправляться. И не от отсутствия аппетита, — приходилось мне не раз видеть его несчастный и голодный, как у зверя, взгляд, — а всё от неловкости и неудобства, от нежелания стеснить. Долго, долго приходилось мне его порой уговаривать, убеждать, что всё это теперь не моё, а наше, чему я очень рад, и гладить по голове, прежде чем он сдавался, едва не урча от удовольствия, а после немедленно заваливался мне на колени или на плечо, или на диван, обмякал и засыпал так внезапно и моментально, будто выключатель повернули. Это бывало больше похоже на обморок, чем на сон, но отличить одно от другого я всё же мог. Только в такие моменты я по-настоящему осознавал, насколько он измучен. Не раз приходилось мне, млея от нежности и счастья, относить его в спальню, раздевать и осторожно, чтобы не разбудить, укладываться рядом. Совсем не так, как сейчас.       Да, рёбра. Вот уж романтика бедственного военного времени — мысль унесло в такие бытовые дебри, что я невольно засмеялся и скользнул ещё ниже. Бочок, хоть впалый, а мягкий. Я касался осторожно, сквозь рубашку, он и ухом не повёл, несмотря на то, что губы мои скользили в непосредственной близости от рубца, а может и задевали его. Какой мразью надо быть, чтобы ударить ножом в этот мягкий, тёплый, вздымающийся от дыхания бочок? Вообще — ударить. Мысли опять понесло не туда, а Женя знай жмурился, и я боялся — снова уснёт. Что ж, я хорошо понимал серенького волчка. Кусать не стал, но зарылся лицом ещё крепче. Женин запах, который я, казалось, знал всю жизнь, был удивительно тёплым. Иначе, пожалуй, и не опишешь. Тёплым, вкусным, таким, что хотелось его сожрать. Запах тела, которое с самого начала не ощущалось чужим, такое мало с кем бывало, и больше всего хотелось бы мне, чтобы это было взаимно. Я вытянул его рубашку из брюк, задрал и приник губами к гладкой горячей коже. Сверху донеслось сдавленное дыхание, как если б Женя хотел было застонать, но одёрнул себя в последний момент и выдал только короткий глухой скулёж. То, что он спокойно позволял себя трогать, ещё полгода назад показалось бы чудом. Но чудом, хорошо спрогнозированным мною. Я видел, что ему это нужно не меньше, чем мне. Я как бы случайно, но плотно задел рукой у него между ног и прежде, чем сменится выражение его лица, метнулся к его губам.              Тут уж Женя схватил меня, как следует. От его хватки мне иногда бывало больно, но боль эта мне нравилась. Никто прежде не обнимал меня так. Так крепко и честно, будто по-настоящему любит меня. А в случае с Женей это «будто» спокойно можно опустить. Подмяв меня под себя и вцепившись, как коршун в цыплёнка, Женя окончательно забыл о том, что собирался посвятить вечер чтению газет, печальным вздохам и хождению туда-сюда по комнате. Более всего поражало меня, что при всей силе, с которой он сжимал меня, в нём совсем не было грубости, а только восторг, он походил скорее на играющего кота и откровенно любовался мной, и скользил носом по моей щеке, а целовал легко-легко, каждый раз на секунду замирая, будто не веря, что можно.       — Какой же ты хорошенький, — сказал он.       Я высвободил руку из-под объятий и гладил его по тёплой спине. Безмятежность, накатившая на меня в эту минуту, захлестнула с головой. Зелёные Женины глаза счастливо сияли. А потом он подложил обе руки мне под голову, наклонился и поцеловал меня в губы. Я неизменно сходил с ума от того, как он целуется — аккуратно, мягко, почти совсем без напора, только слегка прихватывая — словно нежно берёт что-то с ладони, а сам прижимается при этом крепко-крепко, так, что я почти чувствую, как бьётся его сердце. Нет, умел он и по-другому, и не раз мне демонстрировал, но то было скорее ответом уже на мои темперамент и натиск, что при виде него иногда переливались через край.       — Я очень хочу тебя защитить, — серьёзно сообщил он мне, отрываясь от поцелуя, и глаза его снова были затуманены какой-то мыслью.       — Женя! — я почти рассердился и крепко ухватил его за бедро. — Сейчас меня не от чего защищать, кроме твоего занудства. Я запрещаю тебе думать. На сегодня точно хватит. Я очень ценю твой порыв и благодарен тебе, но пожалуйста, не сейчас. Позволь хоть немного отвлечься.       Женя ещё сильнее погрустнел, между бровей пролегла скорбная морщина.       — Прости. Я не хотел тебя огорчать.       Это было выше моих сил.       — Офицер. Ещё одно слово в подобном умонастроении, и мне придётся отвлекать вас самыми радикальными методами.       — Какими? — Женины глаза тут же загорелись вновь.       Я хотел было опрокинуть его на спину, но вместо этого беспомощно забарахтался, потому что Женя крепко схватил и не думал выпускать меня, и уворачивался, не давая поцеловать. Выражение лица его стало озорным и довольным, как у гимназиста, а глаза — пьяными и вредными.       — Ну давай, покажи мне, — смеялся он.       Он склонился ко мне и завозился, зафыркал, пытаясь носом забраться под ворот моей рубашки, как назло, застёгнутой почти доверху. Потом попробовал расстегнуть её губами. Когда это не получилось, он вдруг укусил меня в плечо и сам перекатился на спину, увлекая меня за собой. Я вцепился ему в бока и терзал его нежную шею, хранившую ещё тонкий, еле уловимый запах цветочного одеколона, а Женя жмурился и запрокидывал голову, чтобы мне было удобнее. Рукой, как бы невзначай, я нащупал и стал расстёгивать пуговки его ворота, спускаясь с поцелуями ниже, до гладкой безволосой груди. Дальше мешала рубашка. Я чувствовал, что у меня начинают дрожать руки, а внутри покалывает, как от пузырьков шампанского. Женя и сам уже был на взводе. Стараясь не тереться об него слишком откровенно, я освободил его от рубашки, а потом сразу заодно и от брюк. Замёрзнуть он не должен был: дрова у меня в запасе имелись, и я топил хорошо, чтобы ему было тепло. Не жалел даже дров на растопку колонки с водой, чтобы делать ему ванны с английской солью. Дрова были хорошие, берёзовые, я запасся ими ещё давно, когда они были относительно дешевы. Даже здесь, на кровати, я чувствовал сухой обволакивающий жар, волнами идущий от печи. Этого должно было хватить до завтрашнего утра.       Ладонью я плотно провёл Жене от колена до плеча. Я уже говорил ему, что у него роскошное тело, и готов был повторить тысячу раз. При стройности и изяществе в нём была и сила, и мягкость, и плавность. Оно было горячим и гладким, плотненьким, бархатным, как у зверя, и его бесконечно хотелось гладить и трогать, целовать и кусать. Даже при простом прикосновении чувствовались тепло и сила, исходящие от него. Это было и теперь, когда он похудел. Люди редко бывают так легки и самодостаточны, а в качестве любовников мне не встречалось таких вовсе. С ними у меня не складывалось, хотя влюблялся я в них неизменно. Но такого, как Женя, всё равно не встречал.       Сам я разделся в полузабытьи, не сводя взгляда с Жени, и тут же лёг обратно, прижал его к себе. Хотелось чувствовать его как можно больше, как можно сильнее. Женя заворочался и положил обе руки мне на спину, губами нашёл ямку у меня над ключицей и так замер, дыша тяжело и как будто сонно. Я очень не хотел, чтобы он устал. Потом можно будет попробовать с ним много разного, от одной мысли о чём у меня в предвкушении пьяно кружилась голова, но сейчас, когда он был ослаблен, и без того измучен и вымотан, когда только-только оправился от ранения, с ним надо было быть исключительно бережным и не давать ему никакой нагрузки. Натурально, мне и в прошлый раз ужасно хотелось смотреть Жене в лицо, видеть его глаза, целовать его, но в его теперешнем состоянии при таком положении он выдохся бы через минуту, а это было ни к чему. Я надеялся, что он понимал это и не находил ничего обидного в том, что я разворачиваю его спиной. Зная его, можно было предположить, что он об этом даже не задумывается. Мне самому, впрочем, так очень нравилось.       — Свет оставить? — прошептал я, гладя Женю по горячему бархатному бедру.       — Гаси. Мы уже всё видели, чего керосин зря переводить?       — Какой же ты хозяйственный, — я засмеялся, чувствуя, как тяжелеет тело.       — Шучу. Как хочешь.       Я протянул руку к столику и закрутил фитиль. Любоваться Женей я мог бесконечно, но это я мог сделать и в другой раз, а от запаха керосина в голове уже было тяжело и душно. В темноте была особая прелесть. Я почти не видел Женю, но чувствовал его присутствие, казалось, ещё отчётливее, острее слышал его дыхание и лёгкий шорох покрывала, волосы, которые я гладил, казались ещё более шёлковыми, а щека, которую целовал — ещё более гладкой. Всегда гладковыбритый и аккуратный, всегда пахнущий если не одеколоном, то просто чистой тёплой кожей. Женька. Каждую ночь это счастье было теперь рядом со мной и, не зажигая света, я так же, как сейчас, осторожно трогал его, чтобы не разбудить, и слушал, как он дышит. И невообразимым чудом мне казалось в такие моменты, что он лежит рядом — настоящий, мягкий, живой, спокойный, и дышит. Изучить его на ощупь я успел ничуть не хуже, чем визуально. В темноте он казался ещё ближе.       — Ляжете как тогда? — спросил я.       Женя молча заворочался, перекладываясь. Я всё время, как и в прошлый раз, старался касаться его и не отпускать ни на секунду. Ненавязчиво, чтобы не рассердить, я помогал ему лечь удобнее, и когда касался его горячей кожи, всё внутри замирало. Сам он трогать и видеть меня не мог, и мне было немного совестно. Впрочем, если не кривить душой, меня всё устраивало и сейчас, и то, что Женя не мельтешил, было в моём вкусе. Сам Женя тоже был вполне доволен, и я уже научился понимать, что если он молчит, глубоко дышит и ничего не предпринимает — это не значит, что что-то не так. Даже напротив.       Стараясь не нарушить состояния, в котором он находился, я гладил его по голове, перебирал волосы, чесал за ухом. Мне хотелось, чтобы в каждом моём прикосновении была благодарность — за то, что пришёл в мою жизнь, за то, что остался, за то, что полюбил меня. Потом я обеими ладонями коснулся его горячей гладкой спины. «Бархатный» — почему-то именно это слово всё приходило на ум. Захотелось провести языком от поясницы до загривка, и я не стал себе отказывать. Целовать ниже я пока не решался, опасаясь его возмущения, и мог позволить себе только трогать. Выцеловывая узоры на спине, гладил, слушал, как учащается его дыхание, чувствовал, как он изгибается и сжимает покрывало в руках. Я, как и в прошлый раз, почти терял сознание. Так сильно и ярко это не случалось со мной даже в юности. В таком состоянии, не переставая одной рукой гладить Женю, нашарить второй рукой что-либо в ящике было сложно, но у меня получилось.       — Женя, — шептал я просто так. — Женя-Женя-Женя.       Я замечал, как нравится ему слышать своё имя из моих уст, как моментально теплеет его взгляд и он улыбается, даже если секунду назад был чем-то расстроен или озабочен. Так же нравилось ему и меня звать по имени, словно пробуя его на вкус.       Я не знал, приятно ему или нет, но старался, чтобы было приятно, и сдерживал себя, чтобы не быть с ним резким и чересчур напористым, чтобы не спешить. Возможно, он был бы не против, но сегодня проверять не хотелось, и я сам впадал в подобие гипнотического транса. Я мог бы довести его до предела только пальцами, но и это — точно не сегодня. Держать себя в руках стало сложно, может быть, даже сложнее, чем в первый раз — тогда на меня всё же ещё сильнее давили отрезвляющее волнение и груз ответственности. Теперь они тоже были, но уже не оглушали, не сбивали с ног. Теперь я мог позволить себе надавить чуть сильнее, ухватить чуть крепче, прикусить, царапнуть по плечу кончиками пальцев. От Жениного тела я приходил в восторг, от невозможности немедленно избыть своё восхищение и желание хотелось беспомощно стонать. В какой-то момент молчание надоело мне, и я снова стал шептать всякую чепуху. Женя отвечал мне учащённым дыханием. Сколько времени прошло — я не знал, по внутреннему моему ощущению — с четверть часа, куда больше, чем было необходимо, но я боялся навредить и предпочитал перестраховаться. Женя подозрительно затих: как бы не расхотел за это время или не уснул. Я мягко похлопал его по боку, и это прозвучало неожиданно громко в кромешной тишине, мигом вывело меня из полусонного состояния. Без лишних слов я накрыл Женю собой, прижался к его горячей спине и стал целовать в загривок, пропуская пальцы сквозь волосы.       — Милый мой, радость моя, — я шумно, горячечно дышал ему в ухо, лизал шею и чувствовал, как моё возбуждение передаётся и ему, как начинают мелко подрагивать его руки, как ходуном ходит спина подо мной от частого дыхания. — Вы знаете, как я вас люблю?       Женя вдруг извернулся и, приподнявшись, неудобно потянулся ко мне. Я понял его без слов и поцеловал, прижал к себе, придерживая за голову. Подхватил под горло, погладил кончиками пальцев. Женя мотнул головой и снова опустил её к подушке, что-то неразборчиво пробормотал и задышал так, что у меня помутилось в голове. Мне послышалось только «Генрих», а в интонации — выжидательное «Ну?..» Я торопливо поцеловал его за ухом и на всякий случай схватил покрепче.       На этот раз у него не было порыва вырваться. Я всё равно вцепился в него мёртвой хваткой — не чтобы удержать, а потому лишь, что в этот момент мне нужно было держаться за что-то самому, чтобы не сойти с ума, не сорваться и не растерять остатков трезвости. Я снова нырял и проваливался в непозволительное блаженство, и горячего, вкусного, шёлково-бархатного Женьку хотелось сожрать, до того он был хорош. Конечно, я не хотел бы делать ему больно по-настоящему, но непрестанно ловил себя на желании сжать чуть сильнее, схватить, укусить, двигаться чуть резче и грубее, чтобы потом снова едва касаться, и гладить, и ласково шептать. Я уже видел, как Женя пьянеет и загорается от этого. Но сейчас вот так сразу я не мог. Я всё целовал и целовал его в прохладный загривок, туда, где трогательно и беззащитно выступал седьмой шейный позвонок, и полубессознательно расточал нежности и комплименты. Женя только один раз что-то глухо проскулил в подушку, как новорожденный щенок, и окаменел, точно в спазме. Я почувствовал, что он не дышит. Нащупал его руку — она судорожно сжимала покрывало.       — Евгений Петрович, душа моя, — собственный шёпот я слышал будто со стороны. — Вы что это удумали? Дышите. Мне не нужен труп.       Женя никак не прореагировал. Не останавливаясь, я погладил его по плечу.       — Ну же, выдыхайте.       — Заткнись, будь добр, — сердито прошипел Женя и наконец расслабился и обмяк.       — Как скажете.       Я позволил себе сдерживаться чуть меньше. Хотелось бы мне, чтобы и Женя не сдерживался и подал голос, но это, как я уже мог понять, было не в его характере. Я мог расценивать это как вызов — не самоцель, конечно, а так. Сам я, не обладая Жениной выдержкой, тихонько стонал ему в шею.       — Евгений Петрович, — еле ворочая языком, снова позвал я. — Можно быстрее?       — Да.       Вся его выдержка пошла прахом, и он наконец-то тихо взвыл, уткнувшись в подушку. Поймал мою руку — сжал до боли. Кровать скрипела совершенно бесстыдно — кажется, как никогда прежде. Вообще казалось, что прежде, до него, у меня никого не было. Уж точно не было так. Глухой голос его музыкой отдавался у меня в ушах, и это ни в какое сравнение не шло с теми насквозь фальшивыми развратными воплями, что доводилось слышать не раз. Женька рычал, шипел, стискивал мою руку и отрывисто бранил меня непечатными словами, но я знал — если остановлюсь, он обложит меня ещё хлеще. Останавливаться я и сам не собирался. Всё напоминало бешеную скачку к финишу одновременно желанному и такому, что подольше бы не наступал, может быть — вообще никогда. Всё сплелось: и влажный жар Женькиной кожи, и бархатное тело его, словно только для меня предназначенное, и сплетённое воедино наше дыхание, и его ругань, и блаженство, и томление, и сладкая боль, и желание исцарапать ему спину и её же зацеловать, и чуть солоноватый его загривок с нежной гривкой волос, сбегающей по шее, и головокружение, и темнота в глазах, куда кромешнее, чем в комнате. Вдруг Женя изогнулся, уперевшись лбом в подушку.       — Говори, — сдавленно сказал он.       — То «заткнись», то «говори», вы определитесь, мой офицер, — ласково проговорил я, не думая сердиться, и прикусил его за кончик уха.       — Говори, а не суетись. Что-нибудь… Сам знаешь.       Я знал. Точнее, знал я лишь одно — надо не думать, и весь тот очаровательный пошлый поток слов, который приходит в голову, немедленно вываливать на Женю. Он любил это до потери сознания.       — Вы мой хороший, — с готовностью зашептал я. — Мой. Моя радость. Такой сладкий, такой ласковый, такой красивый! И так долго от меня бегали. Но теперь-то уж я вас изловил, никуда не денетесь. И я от вас никуда не денусь, мой хороший. Вы теперь навсегда мой. Единственный. Милый мой. Славный мой Женька. Такой тёплый, мягкий… Такой сильный. Доверьтесь мне, пожалуйста.       Женя вдруг резко рванулся вверх, поднялся на локтях, как сфинкс.       — Обними меня, — велел он, задыхаясь. — Крепче. Держи меня.       Я обхватил его поперёк груди, прижался к его спине изо всех сил.       — Крепче, — прошипел Женя, запрокидывая голову.       Я слышал, как руками он цепляется за металлические прутья кровати. Схватил его так, что закружилась голова. Женя чуть приподнялся, и я почти всем весом оказался на нём. Казалось, он несёт меня на спине, как сказочный зверь, как Серый Волк — Ивана Царевича. Серый волк. Сегодня уже вспоминал его. Вот глупости. А всё же он был сказочный. Волшебный, долгожданный, явившийся в самый тёмный час, чтобы избавить меня от тьмы, холода и одиночества. Мысль уносило куда-то далеко, далеко. Я почувствовал, что Женя опустил голову и целует мою руку, докуда может дотянуться.       — Ты очень красивый, — прошептал он.       Он не видел меня, будучи повёрнутым спиной, тем более — в темноте, но я отчётливо знал, что он видит меня. Видит так, как иные не умеют видеть и лицом к лицу, даже при свете. Я потянулся и поцеловал его за ухом, и догадывался, что уж теперь-то надо молчать. Я вдруг впервые, как не было и в первый раз, увидел не Женю, любимого и бесконечно желанного, не себя, влюблённого и счастливого, но Нас. И это «мы», впервые мною осознанное, страшно было спугнуть неосторожным словом, даже самым ласковым, и оставалось только с благодарностью и восхищением наблюдать. Я крепче прижался к широкой Жениной спине, подавшись вперёд, оказался вровень с Женей, щекой коснулся его виска, влажных прядей его волос, прижал его голову к себе и почувствовал, как на глазах снова выступили слёзы.       Я потерял счёт времени, как потерял и ощущение себя. Была только темнота, громкое Женино, а может быть и моё дыхание совсем близко, и его горячее тело, податливое, как воск. Кто-то из нас тихо стонал. То, что я близок к финалу, я понял только непосредственно перед ним, и последней в сознании успела вспыхнуть мысль, что Женя опять не успел. Дальше всё сладко и мучительно поплыло. Теперь уже голос, который я слышал, определённо принадлежал мне.       Обнаружил себя вдавливающим Женю в подушку. Кусал его в плечо. Отстранился рывком, отпустил, и голову тотчас повело. Руки слушались плохо. Лёг обратно к нему на спину уже мягче, и дышал, успокаиваясь, едва не проваливаясь в сон. Сладкий, безмятежный, какого не знал, пожалуй, с детства. Рассеянно гладил Женю по горячему боку.       — Сейчас. Подожди немножко.       Чуть отдышавшись, я тронул его за плечо, и он понял без слов, перекатился на спину. Я крепко, насколько оставалось сил, поцеловал его, и он почти не отвечал, только мял меня. Губы его, мягкие, тонкие и слегка обветренные, до одури приятно было облизывать. Потом я поцеловал его чуть ниже сердца, где сходились рёбра, но казалось — прямо в него. Под кожей тихо пульсировало, билось. Женя замер, а потом глубоко вздохнул и провёл рукой по моим волосам, хотел было прижать к себе, но я отстранился и скользнул ниже, предусмотрительно обняв его за бёдра. Этого я с ним ещё не делал, хотя и давно желал. Отчасти потому, что не решался, отчасти потому, что это всё казалось пока лишним.       Смутно боялся, что Женя возмутится или будет сопротивляться, но он не выказал ни малейшего недовольства или смущения, только вздохнул ещё глубже. Теперь я держал его нежно и бережно, как хрустальную вазу. Женя был аккуратным и складным. Далёким, к счастью, в этом смысле от древнегреческих идеалов, но всё же ещё дальше — от недостойных лесных божеств, куда дальше, чем я.       Я впадал в состояние, близкое к забытью, хотя по смутной и невнятной реакции всё же не забывал отмечать, что нравится больше, что — меньше. Я, впрочем, и прежде знал, что Женя любит либо едва ощутимые ласковые прикосновения, либо хватку почти жёсткую — только не середину. Сил на второе у меня как будто не было, а эфемерные нежности его сейчас не заводили. Женя что-то неразборчиво мурлыкал, скользил ладонью по моим волосам, вздыхал. Показалось, так может длиться и час, а потом он просто-напросто уснёт, либо усну я. Не отпуская его, без лишних прелюдий я вернул пальцы, и Женька тут же зашипел, выгнулся и больно потянул меня за шевелюру. Хватило его не более, чем на минуту. В какой-то момент он дёрнулся и судорожно, за волосы же, попытался оторвать меня от себя.       — Генрих! Ну зачем ты… — он не договорил, застонал и снова дёрнулся, больно приложив меня ногой по хребту.

      Ощущения были восхитительные. Я не поддался и нарочито приник к нему крепче, выжидая, когда он успокоится. Вцепился в него так, что и завтра, верно, будут отметины. Женя тяжело, прерывисто дышал.       — Ты зачем?.. — едва отдышавшись, он снова принялся за своё. — Не надо было.       — Тебе хорошо говорить, ты будешь спать на сухом, а мне что прикажешь делать? — фыркнул я. — Я шучу, не смей подумать, что я всерьёз. Хочешь, я пойду умоюсь, если тебе неприятно?       Вместо ответа он схватил меня за шкирку и весьма грубо подтянул к себе, обхватил за шею и крепко поцеловал, второй ладонью гладя по спине. От него всё ещё пахло разгорячённой кожей и удовольствием. А ещё — Женькой, натопленной печкой, берёзовым дёгтем, табачным дымом, остатками одеколона, пушистым зверем и чем-то лесным и до невозможности милым. Отпустив меня, он отполз на своё место у стены, заворочался, подлезая под одеяло, и, кажется, собрался теперь же и заснуть. С меня же, как нарочно, слетел весь сон. До ужаса одолело меня глупое желание — взглянуть на него. Возиться с керосином не хотелось, не хотелось и удушливого его запаха. Я помнил, что где-то на столике должна была стоять свеча. Я нашарил латунное колечко подсвечника и спички и на секунду ослеп от ярко вспыхнувшего света.       — Ты чего? — спросил Женя, уморительно сонно щурясь.       Он был несколько всклокочен и имел довольный и ленивый вид кота, нализавшегося сливок.       — Хочу посмотреть на тебя. Можно?       Он откинулся на свою подушку и по пояс натянул на себя одеяло, закинул руки за голову, посмотрел задумчиво. Показалось, он и сам любуется мною. Я лёг рядом и подпёр голову рукой, стал гладить Женю сквозь покрывало.       — Знаешь, мне ни с кем так ещё не было, — вдруг поделился он.              — Как?       Женя вдруг застеснялся, зафыркал, отвёл взгляд.       — Только с тобой понял, что такое близость и почему она так называется.       — А как же раньше?       — Раньше человек казался в процессе ещё дальше, чем обычно, ещё более отдельным. Каждый сам по себе, — он задумался, глядя в тёмный потолок. — Стыдно сказать, но не раз женщины, которые мне в принципе нравились, и даже вполне могли бы стать моими друзьями, становились после этого совершенно чужими и ненужными. Или я осознавал, насколько человек мне чужой. Может быть, поэтому у меня почти не было длительных связей. И даже с теми, кого я любил, это не добавляло близости. Гораздо больше близости было в том, чтобы, например, просто сидеть рядом и говорить, и гладить друг друга или держать за руки. А это… Ну, просто приятно, и не более. Эмоций я никаких не чувствовал. С тобой не так.       — Это потому, что ты был создан для другого, — я засмеялся и погладил его по голове. — Для меня.       — Шутишь, — вздохнул Женя. — Но в этом есть, как будто, доля правды.       Я не шутил.       — Ты не боялся, что со мной выйдет так же?       — А я как-то даже не задумывался об этом, — усмехнулся Женя. — В голову не пришло. С тобой с самого начала всё было по-другому.       К его прошлому я испытывал волнующую смесь ревности и жадного любопытства, и теперь, когда он заговорил о каких-то там своих прошлых связях, она снова разгорелась. От очевидного, казалось бы, факта, что у Жени до меня долго, больше тридцати лет, была своя жизнь, неведомая и недоступная мне, мне было таинственно, тревожно и сладко. Хотелось всё про него узнать, до мельчайших подробностей, выпить, впитать, бережно присвоить, проникнуть в него и тайну его жизни, даже как бы стать немного им. Это, конечно, было невозможно, и я знал, что в Жене навсегда сохранится недостижимая для меня тайна. И это было хорошо и правильно. Но всё, что с ним связано, казалось неимоверно важным и значительным.       — Расскажи мне о своей семье, — попросил я, залезая под одеяло рядом с ним. — Я видел твоих родителей, но совсем недолго. Они мне очень понравились. А кто ещё есть? Кем были твои предки? Мои, например, с незапамятных времён были врачами. И по матери, и по отцу.       — Хочешь меня засмущать? — засмеялся Женя. — Впрочем, я шучу, всё хорошо. Что же тебе рассказать… Отец у меня преподаёт в реальном училище физику. Мать — из купцов третьей гильдии. Ну, кто ещё… По отцу есть тётка да двоюродные брат с сестрой. Кузина в Твери живёт с мужем, а брат в Москве, да только живёт теперь отшельником. Тётка с мужем в прошлом году уехали в Рязань, там у него родня. С материной стороны — дядья. Бабка есть. Ещё какая-то седьмая вода на киселе, бабкины двоюродные и троюродные, да дети их, я их и не помню уже. Что ещё…       — У тебя дядьки купцы, значит? — я провёл рукой ему по волосам, и Женя неожиданно поморщился. — Как же они теперь?       — Да никак. Оба выучились, да женились неудачно, всё постепенно в упадок пришло, так что давно уже ничего нет. Лавки продали. Один весёлый был, я его любил в детстве, так от него жена ушла к другому, ещё когда я совсем маленьким был, и вся жизнь его с тех пор как-то наперекосяк пошла, а десять лет тому он на скачках проигрался, да вскорости помер. А второй на службу пошёл по гражданской. И всё в том доме стало аккуратно и холодно, всё по-европейски, comme il faut. Совсем не так, как в моём детстве. Бабка только. Да и теперь живут как-то, перебиваются.       — А отец?       — Отец из крестьян. Прадед мой крестьянином был в Тамбовской губернии. Казённым, не крепостным. Дед мой тоже там родился, но в Москву приехал, выучился. Бабку мою встретил, она белошвейкой была, а сама из семьи краснодеревщиков. Ты когда ко мне заходил, тебя в большую комнату привели?       — Да.       — Может помнишь, там буфет резной стоит? Это как раз прадед мой делал. Или прапрадед.       — Кажется, да, помню.       Буфет я, честно говоря, помнил смутно. В памяти отложилось как-то всё вместе: натопленные комнаты, залитые солнцем, скрипучие половицы, множество каких-то очаровательных деталек, огромное количество цветов на окнах, кружевные занавесочки, книги до потолка, какой-то незнакомый, до одури приятный, тёплый и пряный запах, и атмосфера неимоверного, непередаваемого уюта, обволакивающая буквально с первых шагов. Родители его, милые и добрые, которых я взволновал своим появлением и ещё больше — рассказом о Жениной болезни. И как я уговаривал их, что нет, навещать его пока не надо, чтобы не заразиться инфлюэнцей, а я врач и прекрасно справлюсь сам. И то воровское и радостное замирание сердца от понимания, что тут жил Женька, что тут — его святая святых, куда я забрался без его ведома, и потому оно всё кажется ещё слаще, как яблоки из чужого сада.       — Что ещё рассказать? — Женин голос, всё более и более сонный, вывел меня из воспоминаний. — Отец в университете учился. Мог бы там и преподавать, да ушёл в реальное. С малыми ребятами, говорит, светлее и веселее, чем с этими бледными юношами со взором горящим. Да и в целом… И я его понимаю. Вот и всё, вроде.       — Спасибо, что рассказал. Ты знаешь, не сердись, но они и мне теперь как будто не совсем чужие. Интересно было узнать.       Женя довольно фыркнул и залез под одеяло. Я поднялся и взял со стула его второпях сложенную рубаху, кинул ему.       — На, надень. За ночь выстудится, замёрзнешь.       Ожидаемо бормоча, что не замёрзнет, но, раз уж на то пошло, то я мог бы вернуть ему и кальсоны, Женя стал неторопливо напяливать рубаху. Я надел сорочку, задул свечу и нырнул обратно под одеяло, нагретое, как печь, со спины прижался к Женьке, который уже успел устроиться на своём месте у стены. Он и сквозь мягкую свою рубашку был горячим и тепло, спокойно дышал, проваливаясь в сон. Подумалось — это и есть счастье. Такое простое, казалось бы. И как долго мне пришлось его ждать!       — Генрих! — позвал вдруг Женя, когда я уже задремал было.       — Что, душа моя?       — А у тебя, получается, совсем-совсем никого нет из родных? — спросил он осторожно.       — Ну почему. Теперь есть, — я усмехнулся, мягко погладил его по плечу. — Ты.       Женя рывком развернулся и обеими руками взял меня за голову. Некоторое время он молча смотрел, хотя что он мог разглядеть в темноте — бог весть.       — Ты это серьёзно говоришь?       — Вполне.       — Спасибо, — тихо сказал он.       Я думал, он поцелует меня, но он просто прижался ко мне, обнял, закинул ногу мне на бок, устроил голову у меня на плече, зарылся лицом куда-то мне в шею и тепло задышал.