Ткань бытия

      Я просыпаюсь довольно поздно, когда январское солнце уже набрасывает сквозь тюль на стену и одеяло россыпь разномастных пятен и зайчиков. В первый момент я ещё не помню, но в следующий — вспоминаю, и осознание сладко и счастливо растекается по телу. Спины касается что-то тёплое. Женька. Он здесь, со мной, как и много ночей до сегодняшней. Но сегодня — уже в ином качестве. И мне не верится, кажется — не приснилось ли то, о чём мечтал столько лет? Нет. Губы чуть припухли от поцелуев, а тело приятно ноет. И ощущение счастья, невиданного, пожалуй, с детства, обманывать не может. Я чувствовал себя непривычно счастливым все эти дни, просыпаясь с ним рядом, но сегодня — по особенному.       Мне даже не хочется спешить и оборачиваться. Я лежу, глядя, как солнце слепяще преломляется в оконном стекле, как расплывается тонкими золотыми нитями, если прищуриться, и тихонько дышу. Стараюсь вобрать в себя каждую секунду. От волнения и радости будто бы даже слегка трясёт. Ей-богу, с детства такого не знал. Будто сейчас встану, а под рождественской ёлкой — самый желанный подарок. Женькин запах. Он разлит в комнате, он отпечатан на каждом вершке моего тела, он впитался мне под кожу. За те немногие дни, что мы живём вместе, он успел стать родным. Или ещё раньше? Может быть, в тот день, когда Женя спас меня? На поверхности цветочный одеколон, а глубже — тонкий и сладкий запах тёплой кожи, чисто вымытых волос, молока. Самый тёплый, самый вкусный и самый волнующий запах из всех, что я знаю. Ещё слегка пахнет лавандой: вчера я добавил немного масла из своих запасов ему в ванну, чтобы успокоить и усыпить его. Но она ничего не перебивает и не портит, только оттеняет.       Наконец довожу себя до нужной степени нетерпения и разворачиваюсь к нему. То тёплое, что доверчиво упиралось мне в спину, оказалось его растрёпанной головой. Вчера перед сном я всё же не удержался и потискал его, сонного, ещё немного. Шевелюра его, которую он обычно привык зализывать назад, перед моим натиском не устояла, слегка развалилась на пробор, некоторые прядки мягко упали на лоб.       Я не спешу, или может быть, не решаюсь его трогать. Плечо его окутано мягкой белой тканью рубашки. Волосы, тёмно-русые, на фоне подушки кажутся особенно тёмными и шёлковыми, а профиль — особенно красивым. Короткие разметавшиеся прядки ложатся в невиданный узор… И вид его безмятежен и спокоен, и кажется, что он даже слегка улыбается. И цвет лица почти здоровый, хотя всё ещё бледноват… Тонкие, божественно мягкие, зацелованные мною губы. Прелестный, прямой, в меру длинный нос. Длинные ресницы. Под глазами всё ещё тени, будто он подводил их специально, но уже меньше, меньше. Дышит глубоко, спокойно, так спокойно, что это спокойствие передаётся и мне, и снова хочется уснуть. Я невыносимо люблю его.       Я всё ещё до конца не верю, что это случилось. Слишком долго ждал, мечтал, придумывал, волновался. Но он позволил мне, он захотел. Он любит меня. И всё это — вне всякого сомнения. Лучше, чем могло бы быть. Вчерашний день представляется мне вихрем, налетевшим на нас обоих и сбившим с ног, ещё более сильным, чем в первый раз, и я знаю — впереди у нас ещё больше.       Вчера после ванной он сразу заснул, а я ещё долго, долго сидел рядом с ним и гладил его по голове, и даже в темноте любовался им. На душе моей было тепло и спокойно, будто всё наконец так, как и должно быть.       Осторожно, касаясь только ткани, дотрагиваюсь до плеча. Мне не хочется будить его. Спящий он великолепен, как, впрочем, и неспящий. Но эта его расслабленность и доверие, особенно после этих трёх бешеных лет, после осени и декабря — бесценны. И то, что он сейчас спокойно спит, красноречиво свидетельствует: подобранное мною вчера «лекарство» подошло, и он не жалеет.       Мне даже хотелось сделать ему немного больно. Не повредить, ни в коем случае. Но сделать так, чтобы он почувствовал меня ещё сильнее, острее и ярче. Чтобы не было ни сил, ни возможности сомневаться. Впрочем, ему в любом случае было бы больно, а делать ему слишком неприятно я не хотел. Это же… Я знал, точнее, с большой долей уверенности полагал, что ему это понравится. Позволит почувствовать, насколько он мой, а я — его. Мне и самому было немного больно, но слаще этой боли я ничего не знал. Сам факт, что он, не любивший и не желавший мужчин прежде, — если верить ему, а я ему верю, — в свои тридцать полюбил и захотел меня, да ещё несколько лет разлуки хранил это, не потерял, пусть и бегал порой сам от себя… Для меня нет большей чести, чем его любовь, и мельком, несерьёзно и кокетливо, а всё же я задавал себе вопрос: достоин ли я?.. Женя без слов говорил, что достоин, а ему я верю как себе самому, если не больше.       Решившись, я всё-таки глажу его, и он, не просыпаясь, улыбается, и такой безмятежности на его лице я давно не видел, может быть, никогда ещё. Он похож на большого мягкого кота. Мне хочется его прямо сейчас, но этого нельзя. Ни сейчас, ни вообще сегодня. Увы, придётся потерпеть, сделать хотя бы небольшой перерыв после первого раза. Напряжение моё, однако, знать ничего об этом не хочет и не спадает. Но отчего-то трогать себя в его присутствии, если он об этом не знает, мне всегда совестно, будто я ворую или обманываю. Несколько раз не сдерживался, пока он лежал больной — до сих пор неловко при мысли об этом, но иначе я рисковал бы оконфузиться прямо при нём. Да и откуда мне было знать, что скоро я получу его целиком и безраздельно?       Будить его жаль. Пусть спит. Оторожно, как могу, приобнимаю его и прижимаюсь к нему. Хочется схватить его крепко, как есть, сонного, развернуть, вжать в подушки. От этих мыслей я, видимо, непроизвольно сжимаю его крепче, чем нужно, и он открывает свои прекрасные, заспанные и недовольные глаза. При виде меня недовольство тает, уступает место нежности, расплываются зрачки, брови медленно перестают хмуриться, а на зелёной радужке посверкивают искры.       — Это ты, — констатирует он довольно и по-хозяйски.       И больше ничего не говорит, только смотрит, будто не может наглядеться. И тоже укладывает в голове вчерашний день.       Теперь я могу обнимать его так крепко, как хочу. Женька ещё не до конца проснулся… Ах, что же это я. Он даже ещё не до конца оправился от болезни. Он только вальяжно поддаётся моим рукам и, приблизившись ко мне, проводит носом мне по щеке. Дыхание его щекочет мне кожу. Ужасно хочется теперь же видеть его без одежды, но тормошить его, только что проснувшегося, я не решаюсь.       Женя лениво ворочается, перекладываясь на спину, и я вижу, как он на секунду замирает и хмурится.       — Больно? — с тревогой спрашиваю я, чувствуя укол совести, хотя ничего неестественного или опасного в его ощущениях нет.       — Нет, — выдыхает Женя. — Совсем чуть-чуть, не страшно.       — Позволь, я посмотрю? — предупредительно касаюсь его плеча.       Женя непонимающе замирает, а когда понимает, глаза его расширяются в удивлении.       — Да ты… ещё чего, — фыркает он и несильно, но тяжело отвешивает мне по спине.       — Я врач, — мягко напоминаю я.       — Отстань, а то получишь, — бросает он и отворачивается лицом к стене, натянув на плечо одеяло.       От его ворчания на душе у меня неизменно теплеет. Успеваю заметить, что лицо у него довольное.       — Ты всё ещё меня стесняешься? — не могу удержаться от ехидства.       Женя не отвечает. Я больше не настаиваю, решив при случае всё же дать ему лекарство, если нужно. А пока просто ложусь рядом и перебираю его волосы, и спокойно мне так, будто я наконец вернулся домой после долгого, утомительного странствия.       — Сделать тебе кофию? Или чаю?       Женя неопределённо что-то мурлыкает. То ли да, то ли нет, но определённо — не срочно. Потом он неловко сворачивается в клубок, и я, выбравшись из-под одеяла, наконец-то сверху наваливаюсь ему на бок, распластавшись, обнимаю руками и ногами, так, что он почти целиком оказывается подо мной, шепчу ему в ухо всякую ласковую чепуху. Поверить не могу, что теперь мы совсем вместе. Но как тут не поверишь, когда вот он?       — Ты хочешь опять? — подаёт он голос и поворачивает ко мне голову, ещё более взлохмаченный и сонный, но не выказывающий ни малейшего беспокойства или неудовольствия по поводу собственного предположения.       — Не то слово, как хочу. Но тебе пока рано так часто. Нельзя ежедневно так издеваться над ранеными.       Он шевелится подо мной, и это странное, волшебное ощущение, будто лежишь на спине какого-то большого зверя. Потом, извернувшись, Женя ложится на спину и смотрит на меня влюблённо и сонно. А потом выпутывает руки из-под одеяла и одну решительно запускает мне под сорочку.