Ткань бытия

      Прождав с полминуты и нервно пообтряхнув на коврик снег, Женя позвонил второй раз. И снова тишина. Тревога, которую упрямо гнал от себя, всё-таки прорвалась и сдавила сердце. Засучил рукав шинели, глянул на часы — всё верно, почти одиннадцать. Генрих уже давным-давно должен был прийти из больницы. Причиной отсутствия в столь поздний час мог быть либо срочный вызов к пациенту, либо… Либо что-то такое, даже от мысли о чём ноги слабели и подкашивались, а кровь стучала в висках. Досчитав до десяти, Женя заставил себя вытащить из кармана ключи, тоскливо звякнувшие во тьме подъезда. Попасть в замочную скважину не получалось. Руки тряслись, как у алкоголика. Наконец, дверь поддалась и распахнулась, и Женя ввалился в прихожую.       Было тепло. Тускло горело электричество. Значит, Генрих был дома, но это совсем не успокоило. Сердце кольнуло. Неожиданно севшим голосом Женя тихонько позвал Генриха, но ответа не последовало. Заглянул в кабинет — пусто. Не разуваясь, оставляя на паркете мокрые следы, метнулся в гостиную.       Генрих навзничь лежал на диване, уронив на грудь развёрнутую газету. Одна рука безжизненно свесилась к полу. Показалось, что он не дышит. Окаменев, Женя замер в дверях, но тут же опомнился и подлетел к Генриху, упал на колени рядом с диваном. Рука, которую после секундного колебания взял в ладони, была чуть тёплой. Неумело пощупал пульс — тот был слабым.       — Генрих! — снова требовательно позвал Женя и сильно потряс Генриха за плечо.       Тишина. Грудь едва заметно вздымалась под газетой, но дыхание было таким слабым, что казалось — вот-вот оборвётся. Женя сполз на пол, пытаясь сообразить хоть что-нибудь. Что делать? Всю жизнь питая к врачебному делу отвращение, он мог только продезинфицировать и кое-как перевязать рану, на этом познания заканчивались. Что делать теперь, Женя не имел ни малейшего понятия. Сосед-врач, живший этажом ниже, давно съехал, куда теперь бежать? Да и успеет ли?.. Что с Генрихом, уж не сердце ли? Если сердце, то дело плохо. Кабинет Генриха битком набит всякими снадобьями, но что именно нужно теперь — кто бы знал. Знать бы ещё, от чего. Сердце? Удар? Обморок? Жене казалось, ещё немного — и удар сделается с ним самим. Необходимо было немедленно что-то предпринять, но сил подняться не было, ноги не слушались, мысли ворочались тупо и нехотя. Думать о чём-то другом — что, почему, что если, и как жить дальше, — пока не получалось. На плечи наваливалась глухая, неподъёмная тоска.       Бесцельно блуждающий взгляд наткнулся на печь, от которой волнами шёл жар. Женю как подкинуло. Ну точно! Или дымоход засорился, или Генрих, дурак, закрыл вьюшку, чтоб было потеплее — он пару раз так делал, а на Женины выговоры отвечал, что «уже можно» и он «всё контролирует». Женя схватился за голову и поднялся. Господи, и он ещё врач! Нет, вьюшка была открыта. Значит, что-то с трубой — и немудрено, при такой-то разрухе.       Подлетев к окну, Женя срывал бумагу, выбрасывал вату. Наконец, со скрипом и грохотом окно распахнулось, впустив в комнату влажный зимний воздух и рой липких снежинок. Но с Генрихом-то надо было что-то делать! А что делают в таком случае? Женя порывисто заходил по комнате, потом бесцельно метнулся в кабинет, потом на кухню. На плите стояла горячая ещё кастрюля, и на память — вот ирония-то — мигом пришли дедовы рассказы из деревенской жизни. Слушая их тогда, в детстве, Женя и не представлял, что когда-нибудь они пригодятся. Но теперь, кажется, Генрих был спасён!.. Подхватив кастрюльку, Женя понёс её в комнату.

***

      — Нет, ну как оперативно вы изволили сработать, Евгений Петрович! — язвительно говорил Генрих, стоя перед зеркалом в ванной и пинцетом выбирая из волос капустные лохмотья. — Посмотрите на него! Чувствуется профессиональная хватка.       — А какого чёрта ты мёртвым притворялся? — огрызнулся Женя.       Он сидел на краю ванны и испытывал смесь неловкости и веселья.       — Притворялся? — Генрих даже обернулся. — Вот это прекрасно. Посмотрел бы я на тебя, проведи ты весь день на ногах в больнице, — у меня восемь операций было, восемь! — да истопи печь, да щи свари… Тьфуй, — он отвернулся к зеркалу и брезгливо продолжил своё занятие.       — Тебе напомнить, где я служу и чем занимаюсь в течение дня?       — Боже упаси, лишний раз не напоминай, — скривился Генрих. — Ты скажи лучше, как тебе вообще это в голову пришло?       — Дед рассказывал, — смущённо фыркнул Женя. — Он в детстве как-то угорел, и его тоже головой макнули в горшок со щами. Больше ничего горячего не было, как, собственно, и у нас. Я их увидел и вспомнил.       — О, нравы! — глаза Генриха в зеркале смеялись. — А вообще моё счастье, что ты не стал, к примеру, реанимировать меня по методу Шефера. Я бы точно издох.       — Ну брось. Деду ведь помогло. И тебе, видишь.       — Но я-то ведь не угорел! Тут любой бы проснулся. И вообще, нагрев головы при отравлении угарным газом — это сомнительный метод, я тебе скажу. Можно и навредить. Впрочем, щи — это оригинально. Я, положительно, докторскую могу попробовать защитить на твоём материале, что скажешь, а? — Генрих подмигнул через отражение. — Думай, что мы теперь кушать будем. Я кроме капусты ничего не достал.       — Да может их прокипятить как-то можно? — нерешительно предложил Женя. — Там ещё осталось немножко.       — Ну уж нет! — на сей раз возмущение Генриха было непритворным. — Я их и так-то с трудом употреблял, а теперь и вовсе — благодарю покорно. Меня от одного запаха тошнить будет.       — А я их люблю…       — Ради тебя и варил. Думай. И нам ещё окно обратно заклеивать. Выстудил всю комнату, бандит, — проворчал Генрих.       — Нет, знаешь что? — Женя встал и поморщился от боли в затёкшей ноге. — Бросай-ка этой ерундой заниматься. Сейчас поставлю тебе воду греться, помоешь голову, и поедем в трактир. У меня ещё что-то оставалось. Прокутим.       — Всё-таки хочешь угара? — Генрих кокетливо глянул через плечо, кажется, довольный. — Не дома, так с нэпманами?       — А что? Я не настолько устал, а ты выспался. Пойдём, отпразднуем, что ты жив.