Ткань бытия

      1901       В комнате клубились сумерки. Не зажигая света, Женя лежал на диване с томиком Конан Дойла. Когда пришёл из реального, было ещё светло, и на фоне лазурного неба золотилась в лучах заходящего солнца листва тополя. Как набежали тучи — не заметил. Вставать и зажигать лампу было лень. Стемнело ещё сильнее, слишком рано для октября… Вынырнув из книги, Женя машинально бросил взгляд на окно и замер.       Небо из ярко-голубого сделалось пасмурным. Мимо окна тихо и медленно пролетали, как мохнатые серые мухи, крупные снежинки. Показалось, будто что-то долго зревшее, заставляющее осенний воздух звенеть от напряжения, разродилось, наконец, и никакого напряжения не осталось, осталась только тишина, а пронзительная, ледяная и звенящая лазурь оказалась вдруг укутана мягким пуховым платком.       Отложив книгу, Женя подошёл к окну, выглянул сквозь герань, распластавшую по стеклу листья, как ладони. Снег сыро, пушисто ложился на чёрную землю, на зелёную траву, на золотистые листья тополя, кажущиеся теперь просто ржаво-рыжими, на крышу соседнего флигеля. Анна Павловна, жена коллежского асессора Свистунова, уже вывела во двор своего двухгодовалого Вовку, смешно укутанного в шубу и формою напоминающего то ли мячик, то ли птенца кукушки. Женя распахнул форточку и вдохнул новый, незнакомый запах. Вместо осенней терпкой сладости теперь пахло студёной водой, только что выполосканным бельём и пирогами с капустой. Форточки показалось мало, и Женя открыл незаклеенное ещё окно, сгрёб немного снега с отлива. Пальцы заломило от холода. Из белого и рассыпчатого снег в руке стал серым, плотным и полупрозрачным, а потом растёкся ледяной грязноватой водой. В уголках губ сама собой появилась улыбка, а в груди было щекотно от непонятной искрящейся радости.       Не думалось уже ни о Конан Дойле, ни о заданиях по физике и геометрии, что надо было приготовить на завтра. Хотелось читать стихи — бог знает, чьи, но не свои же. А впрочем, может быть даже и свои, глупые, дурные, написанные ещё весной, и тогда же уничтоженные, но памятные наизусть. Хотелось на улицу, курить, выдыхая дым вперемешку с морозным воздухом, подставлять лицо падающему снегу. Надо было к Коле, хоть и расстались всего пару часов назад. Он наверняка теперь дома, возится со своим аквариумом.       Вылетев за дверь, в душной, пропахшей гуталином и овчиной прихожей Женя схватил пальто и, на ходу застёгивая его, сбежал вниз по лестнице. 1904       На плацу было серо и сонно. Больше, чем чего бы то ни было, хотелось спать, но всё давно уже получалось само собой, автоматически. Жене казалось, что где-то внутри себя он и спит, хоть тело продолжало действовать, маршировать, строиться. Сумерки. Светало теперь поздно. Сырость оседала на ресницах. Улучив момент, привычным жестом левой рукой нашарил Володькину руку и на секунду уткнулся лбом в его колючее шинельное плечо. Руки у него всегда горячие и сухие, даже когда волнуется. Даже слишком горячие, как в жару. Но это лучше, чем собственная, безжалостно стынущая от холода и недосыпа ладонь. Впрочем, всё это было привычно, и никаких сожалений не вызывало.       Медленно светало. Остро и гулко раздавались команды. Ещё немного — и будет душная церковь с мерцающими огоньками и запахом воска и ладана, где дай Бог не уснуть. И ещё целый день занятий впереди. Сначала манеж, запах лошадей, кожи, опилок, коченеющие пальцы, сжимающие заскорузлый от холода повод, щелчки хлыста, блаженное чувство полёта. Чаю бы. Небо серое-серое, туманное. Будь оно хоть морозно-голубым, рассветным, — и то легче. Зевать хотелось нестерпимо.       — Женя!       Еле слышно, торжественным шёпотом, почти беззвучно. Но это давно уже научился различать. Научился различать, кажется, даже мысли.       На сей раз мысль его очевидной не была. Обернулся было к нему вопросительно, как на нос упало что-то колючее, холодное.       Стоял, вытянувшись и глядя перед собой, а сверху всё падало и падало. Сначала редко, а потом повалило. Приходилось жмуриться, а непрошеная улыбка расплывалась сама собой. Даже офицер замер на мгновение, не удержался, глянул-таки в небо, откуда сыпало, как из прохудившейся корзины. Попав на плац, снег оставался лежать влажным белым ковром, вскоре тающим, но тут же сменяющимся новым слоем.       Когда спустя час шли к манежу, всё было уже белым-бело. Немного отойдя в сторону от остальных, Женя оставлял следы на нетронутом снежном покрове.       Володька, прервав беседу с юнкером Кноррингом, вдруг обогнал, крепкий и складный в своей перетянутой ремнём шинели, отошёл спиной вперёд, скроив коварную физиономию, нагнулся, наскрёб с земли сырого снегу и скатал маленький крепкий снежок. Предугадав его манёвр, Женя метнулся вбок и зачерпнул снег с ограды.       В манеж старшие юнкера явились насквозь мокрыми и вывалянными в снегу, как гимназисты.       1910       Снег набивался в меховой лисий воротник и таял, оставляя бриллиантово переливающиеся капли. Если бы у электричества был вкус и запах, это, определённо, был бы вкус и запах снега с мехового воротника. Не слишком приятный, слишком уличный, слишком холодный, но отчего-то будоражащий.       Был серый день. В Калуге пасмурные дни с ноября по апрель казались особенно серыми и особенно застывшими. Не шла с ней в сравнение ни Москва, хоть и раскисшая от слякоти и бездорожья, а всё-таки живая и бурлящая, ни Петербург, ледяной и ветреный, но не теряющий извечной своей столичной хватки. Но всё ж здесь нравилось. Нравилось, как снег падает на чёрную влажную землю, укрывая грязь, нравились чёрные стволы деревьев, запах дыма, вороны, глухо, по-зимнему грающие где-то вдалеке. Нравилось, что почти все звуки вдруг исчезли, и всё стало другим, совсем другим, хоть всё та же грязь и сырость — но уже будто бы и чище, и теплее, чем было. Нравилась Ока, сейчас почерневшая и холодная. Падая на воду, снег сразу исчезал, и пока ещё странно было представить, что скоро реку затянет льдом, и снег на ней утвердится уже до весны.       Видеть здесь Олю тоже было сейчас странно, хоть уже почти год, как она стала неотъемлемой частью жизни. Но если чистой и сверкающей зимой она выглядела по-царски роскошно, как огненная лисица на снегу, весной напоминала лесную нимфу и сливалась со свежей, распускающейся природой в единое целое, летом пьяняще и жарко сияла, как солнце, отражающееся в бокале с мадерой, а осенью пламенела вместе с листопадом на фоне пронзительного неба, то в слякотное и серое межсезонье она шла в разительный контраст со всем, её окружавшим. Среди раскисших от грязи дорог, чёрных бескрайних полей, безлиственных деревьев и серого неба она со своими ярко-рыжими волосами и в своём модном ярком одеянии напоминала тропическую птицу, случайно завезённую в северные широты.       Шли по Воскресенской от реки. Она — в своём зелёном рединготе, том же, что и в прошлом году. Интересно, не жалеет ли, что приехала? Сначала, быть может, всё казалось новым и романтичным, но теперь… В Париже уж наверняка она не ходила два сезона в одном и том же.       — Хочешь, в Москву поедем? — спросил Евгений. — Зря ты весной со мною не ездила. Я бы тебе столько всего показал.       Ухватив покрепче под руку, она подняла прозрачно-водянистый взгляд, рассеянно улыбнулась.       — Почему ты вдруг вспомнил о Москве?       — Так… — Евгений пожал плечами. — Не жалеешь, что уехала из Парижа?       — Нет, — засмеялась Оля, чуть запрокинув голову. — Тут я нашла тебя.       Снег пошёл гуще и мокро, как-то даже тепло падал на лицо. Таял. Свободной рукой Женя достал папиросу и закурил. Дым влажно мешался со снегом.       — И всё же вы слишком молоды и хороши собой для провинции, — усмехнулся он себе под нос.       — А вы — разве нет? Постой, что-то знакомое… Ах да. Настасья Филипповна, — она помолчала с минуту. — Мне иногда кажется, что со мной будет так же. Только кто меня зарежет — бог знает. Не ты ли? — усмехнулась она и вдруг неожиданно серьёзно заглянула в глаза: — Ведь не ты? Да нет… Некому. Разве что Мишель. Ему бы это пошло.       — Брось, — слегка раздражённо фыркнул Евгений. — Брат твой уж скорее меня зарежет, чем тебя. Что за глупый разговор.       — Да, глупый…       Оля вдруг схватила за руку и быстро повлекла куда-то в переулок. Остановилась у забора и вдруг повернулась, невольно заставив обнять себя. Смотрела терпко, зыбко, прозрачно, так ласково и так рассеянно, как умела только она, и лицо её было по-зимнему бледным. А потом прищурилась и улыбнулась игриво, счастливо и чуточку хищно, так что было никак невозможно не поцеловать её.       Снег падал всё гуще и гуще, и в глазах её всё яснее проступало что-то лисье. Теперь только стало понятно, что пришла зима.       1915       Из душной натопленной землянки Евгений выбрался на улицу, закурил, глядя в стылое небо. После тепла слегка познабливало. Надо было ехать в парк, но Владимир ещё что-то дописывал, заканчивал. Приходилось ждать. Евгений прошёлся взад-вперёд по изъезженной, разбитой колеями дороге.       Смятение, до конца не покидавшее уже полгода, сегодня отчего-то совсем разошлось, раззвонилось во все колокола. Всё было, в общем, неплохо, но совсем не так, как хотелось бы. И война эта, затягивающаяся до бесконечности — за зиму, очевидно, ничего не изменится. И этот новый московский знакомый. Генрих. От него опять письмо: прислал фотокарточку в ответ, и тут уж снова накатило то, чего не надо бы. А впрочем отсюда, издалека, можно. Вспомнив, Евгений расстегнул под распахнутой шинелью нагрудный карман кителя и украдкой вытащил карточку, машинально ласково потёр большим пальцем. Чёрт знает что, а всё ж приятно. Но смятения меньше не становилось. Даже другом язык не поворачивался его назвать, при такой-то подоплёке. Хотя безумно хотелось, и подходило к нему это слово как нельзя лучше. Что за напасть? Впрочем, наедине сам с собой Евгений признавался себе, что жить с этой «напастью» пока что было гораздо легче и приятнее. Расстояние хранило от лишнего.       В остальном всё было серым и невзрачным. Серые, одинаковые дни, изредка скрашиваемые ленивой перестрелкой, серые холодные ночи, серые дожди. Холод. Вечно промокшие ноги и отсыревшая шинель. Дежурства. Папиросы. Запах дыма. И всё же — хорошо. Нравилось даже это. А ещё были гитара и Володька. Хорошие, сто лет знакомые люди вокруг. И всё же что-то беспокоило и тянуло. И осень эта, затянувшаяся и серая, отчего-то беспокоила и угнетала.       Смотрел на дальние овраги, погружённые в туманистую мглу. Вдруг мгла запестрела и зарябила. Замелькало что-то серое, быстрое, и… Прежде, чем понял, в душе уже само собой родилось новое, свежее и радостное, на год забытое чувство, и захотелось улыбнуться. Уж сколь не любил зиму с её затяжными морозами, однообразием и снежными завалами, а первый снег всегда рождал в душе нечто особенное, будто и не был предвестником этого застывшего на полгода времени, а даже и наоборот, приносил с собой обновление и… облегчение. Да, пожалуй, облегчение.       Скрипнула дверь и Владимир вышел наружу. Будто бы не удивившись, постоял, глядя в небо, и вальяжно прошествовал к денщикам, что стояли уже добрую четверть часа, держа коней в поводу.       — Ведут ко мне коня; в раздолии открытом, махая гривою, он всадника несёт, и звонко под его блистающим копытом звенит промерзлый дол и трескается лёд… — негромко, с удовольствием произнёс он, щуря ресницы, мечтательно обернулся на Евгения и первым легко вскочил в седло, ухватив своего гнедого Орлика за гриву.       1921       Проснулся в сумерках. Не понять — вечерние, утренние ли. Вернее всего — дневные. Для середины ноября самое милое дело. Протянул руку — Генриха рядом не было, значит, не утро. Печку он протопил, и в комнате было тепло, но из-под одеяла вылезать не хотелось. Не хотелось даже толком открывать глаза.       Но и так чувствовалось: что-то изменилось на свете. Все ощущения были иными, не теми, что вчера, — какими-то более бархатными, объёмными, волнующими.       Уже догадываясь, обернулся к окну. И точно. За окном валил снег. Тяжёлый, мокрый, пушистый, почти сплошной пеленой, напоминая о чём-то давнем, давнем.       Женя перекатился и уткнулся лицом в подушку Генриха, сладко потягиваясь. Постель их и сама напоминала то ли облако, то ли сугроб, куда хотелось мягко зарыться и оказаться отрезанным от внешнего мира, от всего внешнего, как за снежной пеленой, и лучше этого ничего не было. Захотелось, чтобы Генрих теперь был рядом, лежал бы, обнимал и тискал.       — Генрих! — тихо позвал Женя, в надежде, что тот всё же услышит.       Услышал. Пришёл, и сделал всё как надо: завалился рядом и крепко обнял поверх одеяла, растрепал волосы, щекотно засопел в шею. От его пьянящей тяжести закружилась голова, и Женя, освободив руки и выбравшись из-под одеяла, схватил его и прижал к себе. Захотелось ощутить на загривке его горячую ладонь, а на плече — его тонкие мягкие поцелуи, уткнуться ему в грудь, сжать так, чтобы потемнело в глазах.       — Отпусти, — испугался вдруг Генрих. — Я к тебе ненадолго, у меня там варенье. Лучше ты приходи.       — Варенье? — удивился Женя.       — Да, рябиновое.       — Ну иди, — смешливо фыркнул Женя и отпустил.       За окном бушевал снег. Домов с той стороны бульвара было почти не видно.       На кухне в большом медном тазу действительно варилось варенье, а Генрих, увидев Женю, стал затевать чай.       — А помнишь, как было год назад? — спросил он с каким-то особенным блеском в глазах, осторожно отщипывая колуном лучинки для самовара.       — Помню.       И самому думалось об этом ещё с тех пор, как проснулся. Подошёл к окну. Во дворе какая-то женщина гуляла с ребёнком.       — Это твой тридцать восьмой снег, — вдруг с нежностью проговорил Генрих.       Обернулся на него поверх плеча. Генрих возился с поленом.       — Ты очень меня любишь, — сказал Женя.       — Очень.       Женя распахнул окно. Порыв холодного воздуха сразу же пробрался под рубашку, мурашками пробежал по спине, закружилась голова, и дышать стало легче. Женя высунулся наружу, касаясь ладонями снега, нападавшего на отлив. На улице пахло студёной водой, только что выполосканным бельём и пирогами с капустой.