Пустошь около утеса

09.06.1845

      Попытка открыть глаза остается тщетной. Веки настолько тяжёлые, что поднять их просто невозможно. Вероятно, нужна нечеловеческая сила, чтобы сделать такое обыденное действие. Голова болит так сильно, что сложенная на постоянной основе челюсть, ужасно сильно сжимается, заставляя зубы безжалостно ныть. На виски давит, как и на всю голову, что даже активное оттягивание волос не способно заглушить тупую боль. Сдаваясь, бессильно проваливаюсь в тёмную бездну — сон.       Прошло около двадцати минут, не больше, это точно. В этот раз, открыть веки для осуществления функций органов зрения не является непосильной задачей. Резкость навести сразу не получается, но спустя время активного моргания сквозь стену мушек и разноцветных пятен, снова проявляется картина, в которой я нахожу хоть какое-то спасение. Рука затекла из-за длительной нагрузки для поддержания головы — нужно подниматься. Коленные чашечки вновь отозвались ноющей болью. Голова всё также болела, теперь ещё стала очень тяжёлой из-за непривычно долгого сна. В ушах противно шумело и звенело одновременно.       Оторвав чёрные, длинные, сальные волосы от письменного стола, я тяну худощавую ладонь к лицу: размашисто тру щёки и круговыми движениями передвигаюсь к вискам. Задерживаюсь на них, прикрывая глаза, в надежде, что это хоть немного поможет. Подушечками пальцев ощущаю пульсацию; перед глазами сразу же всплывает текст из старой вавилонской книги, где приступы головной боли сравнивали со вспышкой молнии.       Открываю глаза и слегка пошатываюсь, словно от шквалистого ветра, всё ещё сидя на тёмном деревянном стуле с зелёной обивкой. Из-за глазного давления пара сосудов лопнули, создавая в моих склерах пятна, по одному в каждом. Поэтому обзор сопровождается неприятными ощущениями в виде покалываний. Однако оглядывать, в принципе, нечего. Здесь совершенно ничего не меняется. Всё та же комната, всё те же стеллажи, всё те же книги.       Большая прямоугольная комната величественных размеров. До потолка купольной формы дотянуться совершенно невозможно. Белый купол украшен росписью. Покрытая позолотой лепнина: потолочные балки и плинтусы, угловые элементы, блестели от света великолепной подвесной люстры, находящейся в центре потолка, а дополняли его различные узоры. Гипсовые розетки, карнизы, молдинги, арки, наличники, панели, панно тоже были украшены отпрессованным гипсом. Кроме одной крупной люстры над столом, можно заметить несколько симметрично расположенных домашних паникадило. Помимо них, в комнате присутствовали настенные и настольные канделябры. Пол выложен штучным паркетом, а под главным столом имеется незамысловатый ковёр бежевого оттенка, немного светлее самих паркетных досок.       Всё ещё держась за голову, я, собравшись с силами, встаю со стула и сразу же цепляюсь за его спинку мёртвой хваткой. Испытав лёгкое головокружение, оглядываю ближайшее расстояние, дабы найти свою трость. Действие, направленное к достижению желаемого не увенчалось успехом, и мне пришлось сесть обратно на стул, вследствие чего он жалобно скрипнул. Мой взор устремился на экстравагантную вазу с японскими узорами в красно-стальном, голубом и золотом цветах с редкими мазками зеленого, розового и жёлтого. Роспись сочеталась со щедрой позолотой. Неоклассическая форма костяного фарфора была наполнена водой, а повядшая хризантема с крупными, растрёпанными цветами лениво свисала к столу.       Не долго думая, я вытаскиваю однолетнее растение семейства Астровые, и бросаю его на стол. Без труда просовывая запястье через горлышко вазы, задерживаю руку; после подношу холодную ладонь к лицу, надеясь, что прохлада поможет моему самочувствию. Немного неприятно, но я не убираю руку. Пальцами скольжу снизу вверх и запускаю пятерню в жидкие, грязные волосы. Голову тоже окутывает некомфортное ощущение, а кожа предплечий и ног покрывается мурашками. Повторяю эти движения снова, а затем тру уши, что так сильно горели. Стало немного легче, хоть на виски всё также давило.       Убираю руку и начинаю её разглядывать. Сухие, холодные ладони «исчирканы» разнонаправленными линиями. На левой виднеется шрам, как напоминание о прошлом и нынешнем. Испытывать страх или волнение от этого не приходится, ведь это не самое страшное, что со мной было. Длинные, тонкие пальцы немного дрожат; ногти значительно отрасли, я пытался их сломать, но моя ногтевая пластина слишком крепкая. Вокруг тонкого запястья завязана оранжевая нитка. Её завязала мне Илона. Она была очень доброй, отзывчивой и милосердной девушкой, я так хотел быть похожим на неё. Прекрасно помню её рыжие кудри, но черты лица вспомнить совсем не могу… Меня всегда тянуло к ней, только с ней мне было комфортно, только с ней я чувствовал себя в безопасности. Так хочу верить, что даже сейчас, спустя столько времени, она осталась прежней. Для меня она словно Белобог, что приносит людям счастье, удачу и свет. Вот бы снова увидеть её, прижаться к хрупкому женскому телу, ластиться её ладоням, когда она гладила меня по голове… Сейчас поздний вечер. В гостиной играет музыка, неужели матушка снова села за фортепиано? Обычно она не играет на нём для гостей. Быть может вновь приехал дядюшка с тётушкой? Стука каблуков не слышно — танцев нет. Что же тогда происходит? Не могу расслышать мелодию, но, кажется, это что-то грустное. Мелодия походит на Глинка.       Размышления прервались вместе с остановкой музыки. Не слышно шуршания платьев, скрипа обуви, торопливых шагов прислуги, перемены клавиш музыкального инструмента. Тишина длится довольно долго, ничего её не нарушает. Однако спустя несколько минут зашуршали сюртуки и забегали слуги. Я откладываю все рассуждения на потом, как только за широкими, светлыми и длинными дверьми слышится щелчок замка и привычный скрип одной из дверей. Оттуда виднеется коротко остриженная голова. Глаза быстро осматривают комнату, в испуге что-либо найти, а писклявый, тонкий голос нервно спрашивает, заикаясь:       — Г-господин Хитклли-ифф, где же Вы?       Находясь почти в самом центре залы, между двух объёмных, угловых стеллажах, я молчу, не испытывая абсолютно никакого желания разговаривать с ним. Даже не соизволив посмотреть на него, уже представляю его мерзкое, сморщенное лицо. Этот слуга самый глупый и раздражающий из всех.       — В-ваша матушка проси-ила передать ва-ам новый костю-юм, — мужчина произнёс это ухмыляясь, бросая на пол только что отглаженную одежду.       Пятидесятилетний мужчина, тощего телосложения, высокого роста, одетый в брюки до колен, шёлковые чулки, яркий сюртук с фалдами и пуговицами под которым виднеется белая сорочка. Его опущенные руки слегка дрожат, так же как и замершие в ухмылке тонкие губы.       — Совсе-ем забыл-л... Ваша-а трость… — мужчина снял со своей руки телескопическую трость и бросил её к одежде.       Выпуклые глаза тщательно изучают тёмное пространство: он ищет меня для того, чтобы просто свысока поглядеть на мою беспомощность. Звёзд с неба он не рвал, соответственно, зажечь свечи не догадался и развернулся, теребя противную бородавку на носу, так и не исполнив своего желания.       Как только белая дверь гневно захлопнулась, я спокойно выдыхаю и решаю попробовать ещё раз. Заранее хватаюсь за спинку стула правой рукой, а левой опираюсь о стол и готовлюсь перенести вес тела на правую ногу. Делаю рывок — острая боль постепенно сменяется пульсирующей, я закусываю губу и делаю первый шаг. Казалось бы, не особо большое расстояние сейчас — совершенно не "небольшое". Ощущение, будто мне необходимо пройти десять километров вместо нужных десяти шагов. Перебираю одной ногой, а вторую волочу, терплю. Ноющая боль появилась в бедренной области. Больно. Сжимаю руки в кулаки; ногти впиваются в кожу, оставляя на ней полумесяцы. Начинаю балансировать сжатыми руками во избежание возможной потери равновесия. Шаг, второй, третий… До цели остаётся расстояние вытянутой руки, но я падаю. Неудачно приземляюсь из-за чего поступает новая порция боли. Успев подложить руки перед головой — нос остался невредим, как и голова. Обонятельные рецепторы посылают информацию о запахе в мозг — я слышу запах новой одежды. Медленно меняя позу, сажусь и начинаю рассматривать чёрный фрак. Его полы были узкими, сзади был разрез. Одеяние было оснащено и воротником, и застежками. Следующим, что попало мне на глаза — отглаженные светлые, длинные панталоны, молочная сорочка, швейный платок, чёрный жилет и шляпа-цилиндр, а также белоснежные перчатки и туфли. Для чего эта одежда? Неужели, мы пойдём куда-то? Неужто это она...?       Позабыв обо всем на свете, я вновь обрёл жизнь благодаря всего лишь одной возможной догадке. Взяв с пола свою трость, поднимаюсь и спешу к двери, распахивая её. Сильная боль растекается по моему телу в разных местах, но я старательно игнорирую её. К моему огромному счастью, первым встречным человеком в коридоре была моя няня.       — Няня! Мамушка! — я ковыляю на одной ноге к женщине, стоящей напротив, повёрнутой ко мне спиной.       Женщина пожилого возраста, крупного телосложения, низкого роста, имела круглое лицо, пухлые губы и тёмную кожу. По своей внешности она не напоминала англичанку, скорее африканку, хотя её родители — британцы, не считая дальней бабушки. Няня традиционно носила белое платье и пышный передник, но не носила чепца, только белый платок, чтобы кудрявые волосы не мешали работе. В руках она держала пару книг и не собиралась оставаться на месте, куда-то сильно спешила. Я ещё раз окликнул её, после чего она моментально остановилась. Тонкие брови поднялись как только она обернулась и увидела меня, а большой нос зашмыгал. Руки, что держали книги, наровились их уронить, но я подоспел перехватить бумажное издание.       — Мамушка, ты в порядке? — спрашиваю я, вкладывая в одну фразу всю возможную нежность и доброту.       — Недурно, мой славный, но тебе лучше скрыться, ибо матушка в гневе. Ненароком попадешь под горячую руку.       — Погоди, я желаю узнать…       Смотрю на няню сверху вниз из-за разницы в росте, в то время как она даже не пыталась поднять голову и посмотреть мне в глаза. Я аккуратно беру её за плечи, тем самым заставляя посмотреть на меня, но мамушка не поднимает глаз.       — Благой ступай, ненароком уповать на доброту маменькину желаешь? Вотще.       — Нет ведь, мамушка! Я желаю узнать… — меня прервал до боли знакомый стук каблуков.       Няня сжалась и замерла, а я гордо посмотрел на причину её испуга. Обратный взгляд был угрожающим, мне нельзя было всё это продолжать, тогда ни я, ни Зэмба не пострадаем.       — Ващец, леди Беккай, не серчайте. Я всуе веду время. Кой моя вина — дробить я буду, — заступилась маменька, выступая вперед, пытаясь закрыть меня.       — Альберт донёс тебе вещи? — она задала риторический вопрос, не обращая никакого внимания на служанку.       Она ненавидит, когда ей отвечают без спроса на её же поставленный вопрос, поэтому я молчу, всё ещё уверенно смотря ей в глаза. Мамушка опасаясь, бегает взглядом по нам двоим переживая за своего «родного» ребёнка, но ничуть не за себя.       — Будь готов к завтрашнему приёму… остолоп.       Длительная пауза свидетельствует о том, что женщина придумала новое оскорбление для меня на ходу, она вообще не ожидала меня увидеть сейчас. Да и не так обидно, как она хотела, главное — с мамушкой ничего не сделала. Бросив последний грозный взгляд на меня, моя мать ретировалась к кабинету отца.       — Бесстудный! — массивная люстра освещала лицо темнокожей женщины и я заметил на нём слёзы.       — Мамушка Зэмба… — прижимая к себе такую близкую женщину, мне хочется заплакать, но ничего не выходит. — Прости меня.       — Лалы, — утирая слёзы произносит она и отстраняется от меня, наконец посмотрев в глаза.       — Что за приём запланирован на завтра, маменька?       В этом взгляде всего лишь на миг пронёсся страх или же предчувствие чего-то неизбежного, ужасного… трагического? Няня продолжала смотреть в мои пустые глаза, не в состоянии что-либо произнести. Неужели она боится? Боится… меня?       Боковым зрением замечаю в большом овальном зеркале, обделанным позолотой, резкие движения новых слуг в холле. После этого взор падает на меня самого. Сутулая осанка режет глаза, чёрные волосы спутаны и неаккуратно лежат на плечах; левая щека, имеющая множество маленьких родинок, припухшая, красно-фиолетового оттенка. Моё лицо абсолютно безжизненное как и цвет кожи. На нижней губе виднелся глубокий шрам, покрытый коркой засохшей крови и отпечатками зубов, уже от моих собственных укусов. Светлая сорочка с высоким, не застегнутым воротником открывает вид на тонкую шею: большая родинка на уровне кадыка, а поверх жёлтые синяки от пальцев… Тяну руку и невесомо прикасаюсь к щеке, губе, шее. Скольжу по увечьям немного потной ладонью. Это не доставляет боли — всего лишь возвращает на землю. Полностью поворачиваю корпус и подхожу ближе, стуча по полу тростью, под вздохи няни. Пристально вглядываюсь в своё лицо, но можно ли назвать его моим? Это тело? Душа? Что я могу по праву назвать своим? Немой вопрос я задаю мамушке, стоящей позади. Она не слышит меня. Почему никого нет со мной рядом, когда это действительно необходимо? В горле образовался ком, который всё никак не исчезал. Последний раз взглянув в свои глаза, я пытаюсь сравнить их с глазами Илоны, но какими же они были? Что бы она сделала на моём месте? Как бы поступила? Определенно, её действия были бы разумны, мне так далеко до неё, вероятно, я так и остался избитым мальчишкой.       Я не должен смотреть, но не могу отвести взгляд от пустых серых глаз. Они словно пепел, такие же мёртвые и невыразительные. Мне негде скрыться от шторма: весь мой мир пуст и сер, здесь нет пристани, маяка, даже некогда бывалое море — высохло, остались лишь разбитые, слабые руины. Может я пойму как мне нужно поступить, как найти свою пристань, а пока мои омертвлённые глаза будут смотреть на это всё и искать реальность в этом бреду.       — Маменька, спасибо за всё.       Разворачиваюсь и снова ухожу в библиотеку, аккуратно закрывая дверь, чтобы не издавать лишних звуков, что так давят на больную голову. Опираюсь спиной о молочную дверь, откидываю трость и медленно опускаюсь на пол, вытягивая одну ногу, а вторую сгибаю в колене, обнимая. Укладываю голову на неё и закрываю глаза, сразу же проваливаясь в сон, только сейчас понимая, насколько усталость была сильной.       Лунный свет бьёт в окно, отражая искажённые тени деревьев на полу, прямо передо мной. Вспышки молнии циклично «поджигают» горизонт белым пламенем. Спустя пару секунд устрашающе грохочет гром. Отрываю голову от пола и приподнимаюсь на локтях, вслушиваясь в посторонние шорохи за главным столом домашней библиотеки. Медленно перебираю ногами, осторожно преодолеваю расстояние между дверью и столом. На деревянной поверхности обнаруживаю разлитую воду и след некой птицы. На мокрой скатерти виднеется отпечаток лапы с когтями, обращёнными друг к другу под прямым углом. От очередной звуковой волны я вздрагиваю, закрывая глаза. Ноги резко подкосились — падаю на колени, но при этом не испытываю боли. Всё попытки подняться остаются безрезультатными, тело абсолютно не слушается. Над моей головой что-то проносится и теперь я уже наблюдаю за собой от третьего лица. Крупная птица облетает помещение — это был орёл. Окрас его оперения монотонный, с наличием пестринок и контрастов. Остановившись у стула, он усаживается на его спинку, внимательно оглядывает меня: его глазные яблоки крупные, но не отличаются заметной подвижностью. После он стремительно летит на меня и скрывается в только что появившейся пещере. Я продолжаю смотреть туда, но не могу совершенно ничего разглядеть.       Резко открываю глаза, тяжело дышу, чувствую как быстро бьётся сердце. Конечно это был сон. Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов. Что за вздор? Вновь слышу гром за окном, а после устремляю свой взор туда. Ливень. Такие глупости, откуда луне было взяться во время дождя? А нога избавилась от противной болезни в миг? И почему я сразу не догадался… Настенные часы из натуральной древесины, украшенные резьбой и некоторыми декоративными элементами, показывали четыре утра. Спать больше не хотелось, поэтому я поспешил на кухню, в это время там никого нет, кроме пары слуг.