Пустошь около утеса

      Преодолевая огромную лестницу и арочный дверной проём, первым делом глаза находят множество белых чепцов, а уши ловят торопливый шёпот. Стук моей трости привлёк внимание слуг, вследствие чего они замолчали и замерли, не ожидая встретить кого-то в столь ранний час. Первой опомнилась экономка, поспешив извиняться за столь шумную беседу, что посмела разбудить господина, при этом активно кланяясь.       — Ни к чему, Мэри, мой сон был нарушен не по вашей вине. Могу ли я просить о неплотном завтраке?       Женщина возраста моей матери удивленно посмотрела на меня, в первый раз вступая со мной в диалог, за все годы работы здесь. Её грубые черты лица и непропорциональные части тела выглядели довольно странно. Остальные слуги в чёрных платьях и фартуках внимательно следили за моими действиями всё ещё сидя за столом: новые и неопытные — с непониманием, работающие уже долгое время — с прежним восхищением и осведомлённостью. Шеф-повар из Франции, нанятый около двух месяцев назад, посчитал ранее совершённые действия достойными похвалы, тут же встав из-за стола и отходя к рабочему столу. Островной кухонный гарнитур стал избавляться от опирающихся на него локтей, мягкие стулья задвигались. Предметы мебели выполнены из натурального дерева украшены резьбой и дорогой позолоченной фурнитурой. Антикварный эффект создают коричневые застекленные навесные шкафчики во всю длину стены. Важным элементом мебели являлся буфет с открытыми полками и стеклянными дверцами, где располагаются, придавая помещению особый шарм и уют, старинные чайные сервизы, медные горшки, большие блюда, старые кувшины, тканые корзинки и другие необычные элементы. На стене, напротив рабочего места повара, была расположена картина с изображением сцены охоты. Кухня была обширной, с каменным полом и громадной плитой. Рядом с кухней располагалась кладовая: прохладное помещение с кирпичным полом. В ней хранились масло и скоропортящиеся продукты, а с потолка свисали фазаны, которых предпочитает любой другой птице мой отец. Так же вблизи находился чуланчик для угля, с трубой выходящей наружу — через нее в чулан ссыпали уголь, после чего отверстие закрывали. Кроме того, с сердца дома шла лестница в подвал, где была прачечная и винный погреб.       Усаживаясь за стол, на подушку с цветочными мотивами, я культурно прошу Джейн — помощницу повара, прикрыть окна в столовой, что она незамедлительно выполняет. В столовую можно было попасть как через кухню, так и через отдельный вход: сразу из коридора. Практически, это была студия, но имелась стена с арочным проёмом, для разделения двух помещений. Высокие двустворчатые окна глядели на восток, поэтому каждое утро солнце заливало огромную столовую золотистым светом, что растягивался и до кухни, неприятно слепя.       Как только все слуги разбрелись по дому, оставив сплетни для другого раза, лучи единственной звезды Солнечной системы не пробирались через арку украшенной лепниной оттенка кофе или же горького шоколада. Медленно кухня стала заполняться приятными ароматами жареных яиц, бекона, колбасок, тостов и фасоли. Однако привычный завтрак не особо радовал меня. С чем же это связано? Моё состояние значительно улучшилось, по сравнению, что было несколько часов назад, до сна в библиотеке. Хотя, вернее будет сказать, что вся боль сошла на нет — будто она была мимолетным видением. Пока я пытался разобраться, повар успел приготовить для меня плотный завтрак, которого хватит на большую часть дня. Помощница внимательно оглядывала меня, а Адольф, с опаской глянув на тарелку, поставил её передо мной.       — Господин Хитклифф, Вы просили лёгкий завтрак, но…       Прерываю извинения французского повара со своеобразной речью, и прошу чашку горячего чая. Моя просьба также была исполнена и сопровождалась ещё некоторыми извинениями.       — Адольф, прекрати, я очень признателен тебе за возможность прекрасно провести трапезу. Не извиняйся… Вы уже знаете, что я ни капли не похож на своих родителей. Так к чему же лишние слова?       Смотрю в голубые глаза блондина, среднего телосложения, высокого роста, с родинкой у уголка брови, улыбаясь. Он признательно кланяется, вытирая руки о фартук, и отходит обратно к плите, начиная готовить завтрак для главных хозяев дома.       Отзавтракав и проводив Джейн глазами, я решаю задать интересующий меня вопрос.       — Адольф, могу ли я узнать?       — Да, конечно, господин Хитклифф, что Вам угодно? — разворачивая корпус ко мне, он не смотрит в глаза.       — Что за приём назначен на сегодня?       — Причины нам не озвучили, но вечером мы принимаем графиню Бальмонт.       — Тётя. А графа не будет?       Шеф-повар отрицательно помотал головой, выражая свою неосведомлённость. Не смея дальше задерживать и отвлекать его от дел, я поспешил удалиться, оставив посуду у раковины, а вскоре за неё взялась посудомойка.       Шагая по коридору, в моей голове не укладывались лишь два вопроса: почему тётушка приезжает одна и ради чего совершает такую длинную поездку? Обычно они с матерью переписываются письмами, видятся очень редко ведь родной брат отца с женой живут в Люксембурге. Не ближний край, чтобы разъезжать без причины. Тётушка Катрин, мягко говоря, недолюбливает Лондон, как и моего отца — посещать нас просто так она бы не стала. Ко всему прочему всё слишком засекречено. Быть может, мамушка знает что-то об этом и возможно знала о текущих событиях ещё ночью, потому же она не ответила на мой вопрос. Адольф сказал, что приём назначен на вечер, и я обязан на нём присутствовать — по словам матери. Странно, чаще всего моя мать запрещает мне появляться на любых приёмах в нашем доме, обуславливая это тем, что я — позор семьи, имея приобретённое заболевание. Не желая осквернять имя отца ещё больше, меня просто запирали в библиотеке с подросткового возраста. До этого времени, я отсиживался в прачечной вместе с посудомойкой. Да уж, не лучшие времена, что можно вспоминать сидя на террасе за чашкой горячего чая. А что вообще можно вспомнить? Быстро идущая мне навстречу камеристка, разглядывая портреты на стене длинного коридора, наровилась сбить меня с ног, но успела немного отойти, благодаря чему было задето лишь моё плечо. Не остановившись ни на секунду она продолжила свой путь, вероятно, к комнате матери, вслух считая ступеньки масштабной лестницы. Слабо прижав руку к задетому месту, в голове появляется некое предположение, из-за которого я начинаю перебирать тростью быстрее. Кровь подступает к лицу; разворачиваюсь, спешу возвратиться на кухню и застать там Адольфа или даже посудомойку, совершенно неважно. Проходя мимо столового проёма, замечаю движение справа, сразу заходя в комнату. Джейн и посудомойка — Инди, заправляли белоснежную скатерть на огромный стол. Увидев меня, они прервали своё занятие и, поклонившись, осведомились о моем здоровье, объясняя это моим красным лицом. Ничего не отвечаю на поставленный мне вопрос, диктуя свой:       — Дамы, будьте любезны, какое сегодня число?       Понемногу восстанавливая дыхание, щёки перестали гореть. Слуги посмотрели на меня с непониманием, а после переглянулись между собой, отвечая в один голос:       — Девятое июня.       Теперь уже абсолютно расслабляюсь, выравниваю спину и благодарю девушек, заодно желаю удачного дня. Удаляюсь под их пристальные взгляды мне в спину, внутренне ликуя. Как же я рад, что сегодня не этот день. Осторожно поднимаюсь по лестнице с красным ковром, по бокам которого имеются некие незамысловатые узоры, где совсем недавно пробегала камеристка. Поднявшись на третий этаж, мои попытки заглушить боль прикусыванием губ и активным сжиманием перил были тщетны, а ноющая боль сильнее. Благо, что дверь, ведущая в мои покои, находились прямо напротив лестницы. Белые стены комнаты сейчас золотистые, кровать — конструкция из натурального массива дерева тёмных пород с высоким мягким изголовьем, украшенная декоративной резьбой. Она располагается на высоких ножках, со всех сторон ограждена легким и невесомым балдахином. Закрываю окна увесистыми длинными шторами в складку с драпировкой. Наступая на натуральное ковровое покрытие с недлинным ворсом, располагавшимся возле кровати, я снимаю ботинки, укладывая усталую голову на несколько разных по размеру подушек. После длительного взора на потолок поворачиваюсь на бок, желая сомкнуть глаза и немного подремать, однако, ничего не выходит. Так много мыслей, что вертятся в голове. Каждая из них хочет найти свой ответ, свой выход, но… они продолжают беспощадно вопить, требуя от меня помощи. Помощи найти выход из моей головы, помощи спастись. Но как я должен спасти их, если сам не могу спасти себя? Поднимаю глаза и замечаю на прикроватной тумбочке открытую книгу в твердом переплёте. Тянусь, шипя сквозь стиснутые зубы. Закрываю книгу, пробегаясь по большим буквам на обложке: «Юлия, или Новая Элоиза» Жан-Жак Руссо.       Ах, точно, я же всё не могу дочитать этот роман, что ты так любил. Раз заснуть не выходит, книга здесь как раз кстати. Раскрываю едва ли не самую популярную книгу восемнадцатого века. Прочитана половина.

«Как долго ты не возвращаешься! Все эти приезды и отъезды совсем мне не нравятся. Сколько часов ты тратишь на то, чтобы добраться туда, где тебе всегда надлежит быть, и (что еще хуже!) сколько часов ты тратишь на то, чтоб удалиться от меня!»

      — Думаю, я люблю её…       — А что значит «люблю», братик?       В голове всплывает диалог, будто пережитый только что. Сердце бешено заколотилось, и из моих глаз полились слёзы. Его чёткий образ предстал предо мной. Отбрасываю книгу, запускаю дрожащие руки в волосы, пытаясь успокоиться, понять, что это всё неправда. Слёзы текут, а мой рот открыт в немом крике. Закрываю лицо руками, зажимая глаза до появления мушек. Я услышал его голос. Будто он был прямо здесь. Будто сказал мне это снова. И вновь не успел ответить на мой вопрос.       Когда настенные часы показывали девять утра, на третьем этаже стала проявляться жизнь главных хозяев семейства Бальмонт. Отец громко обсуждал предстоящий приём, во всем потакая матери, пока они добирались до лестницы. Из их разговора я узнал: тётушка приезжает с важной новостью, которую нельзя передать через письмо и задержится у нас на неделю, в связи со своим неустойчивым состоянием здоровья. Затем голоса стихли, но вскоре зашуршали платья горничных. Ко мне они не заглянули, поэтому остаток дня мне удалось провести без лишних встреч.       В пять часов вечера ко мне постучалась мамушка. Её лицо было расслабленно, а реакция после нахождения меня в комнате — удовлетворительной. Подняв с пола книгу, она горько усмехнулась и положила её на кресло-качалку, стоящее поодаль от кровати, поклонилась и рассказала, что пора готовиться к приёму тётки. Различные водные процедуры, укладка волос, одежда и прочее заняли своё время, поэтому меня вновь оставили только к половине седьмого, когда до приезда оставалось полчаса. Мамушка была особо молчалива сегодня, хоть выглядела спокойной и постоянно улыбалась. У меня нет ни единого предположения почему. Но всё же, слова из её уст успели вылиться напоследок, как она ушла. Это была переданная просьба от отца, что заключалась в нужде проявления равнодушия и безразличия к словам тётки, какими бы они не были. Смысл её слов дошёл до меня не сразу, поэтому я попросил некоторых объяснений, но моё требование было проигнорировано.       По приезде родственницы всех домочадцев собрали в гостиной, что представляла собой почти равную площадь библиотеке, только с выходом на балкон. Мебель представляет собой массивные, тяжеловесные конструкции, сделанные из ценных пород дерева. В декоре диванов, кресел, стульев использована позолота, а также инкрустация драгоценными металлами. Камин был смещен к стене, что давало возможность прогревать несколько комнат одновременно. Как и должно быть он удовлетворял высокие требования англичан к вентиляции, хорошо отапливал помещение, обеспечивал свет и создавал уютное пространство для личного или совместного времяпрепровождения. В противоположной от камина стороне стояло фортепиано. В оформлении комнаты применили наилучшие портьерные ткани, искусно задрапированные и украшенные бахромой и тесьмой с помпонами. Тяжелые портьеры сочетаются с легкими кружевными тюлевыми занавесками. Вокруг небольшого стеклянного столика сумели рассесться все желающие. Мать с отцом сидели вместе, напротив меня, а тётушка втиснулась вправо от нас, на отдельное кресло.       Сама же тётушка Катрин представляла собой женщину высокого роста, возрастом около пятидесяти, хотя по ней такого не скажешь. После того, как я впервые посмотрел на неё сегодня, всё стало понятно. На ней было надето чёрное платье с простым воротником и широкими манжетами из белого муслина, бомбазиновая накидка и шляпка с траурной вуалью, которую она сняла, когда усаживаясь перед нами. Лицо её было бледное, грустное и опухшее. Она не смотрела на нас, лишь теребила руками подол платья, изредка шмыгая носом. Мы просидели в тишине, каждый со своими мыслями, около получаса, пока Катрин не взяла себя в руки. Нелепо чихнув, она тут же хрипло извинилась и начала свой монолог:       — Я, вместе с миссис Глубер, прогуливались по люксембургской ярмарке, в поисках новых настенных часов для кабинета мистера Бальмонта… Мы обошли все лавки, но нигде не было таких, какие он хотел. В последний год он очень плохо себя чувствовал, как и в тот день, поэтому я хотела порадовать его, приобретя ему часы, но… В последний год он почти не спал, совсем. Это было так ужасно, его мучили страхи и головная боль. Ночами он кричал, утверждая, что в углу комнаты кто-то есть. Я ругала наших слуг и наняла доктора, чтобы он хоть немного помог моему мужу. Но этот лекарь только и знал, что сосать из меня деньги, ничего не делая и совершенно не помогая. О, как же ему было плохо! Но всё зря — зря я отдавала этому остолопу деньги! Он был очень тревожен и ничего не ел. Сначала он ходил, но затем попросту слег, и я перестала узнавать его. За несколько недель до этого трагического случая, он потерял большую массу тела и стал худым, будто скелет. О, это так ужасно! Стоит мне заговорить об этом, как перед глазами предстаёт его образ, когда я увидела его последний раз, — она схватилась за голову и стала шмыгать носом активнее. — За несколько дней до этого, я пыталась поговорить с ним: рассказывала о прожитом мной дне, кто приходил к нам, какую работу я сделала за него, читала ему книги и новости из свежих газет, но он ничего не отвечал! Он безжизненно уставился в потолок спальни и даже не посмотрел на меня ни разу! Я была так огорчена, так расстроена, что решила хоть как-то порадовать его, раз чтение и мои бессмысленные рассказы наскучили ему. На следующий день мы отправились на ярмарку, но как я и говорила, моя действия не увенчались успехом. Я писала тебе, дорогая Беккай, надеялась, что у вас можно приобрести такие часы. Я была готова проехать любые десятки миль, чтобы достать их, но не успела. По приезде обратно, я не встретила в холле ни одну из слуг, что сразу насторожило меня. Я спросила у своей камеристки — Сьюзен, не в курсе ли она, что произошло, на что она отрицательно помотала головой. Я прошла на второй этаж, откуда доносились какие-то звуки и… — женщина вновь прервалась, уже на более длительное время. —…пара горничных склонились над кроватью, где лежал мой дорогой Эрни. В тот момент я забыла обо всём и бросилась к его телу, но тогда он уже не дышал.       Отец вздрогнул, явно не ожидая узнать такое именно сейчас. Достав из кармана фрака носовой платок, он утер им только что навернувшиеся слёзы. Мать же, наоборот, была непоколебима и всем своим видом не подавала печали. Чего, конечно же, не скажешь обо мне. В горле образовался ком и немного закружилась голова от услышанных слов. Смотря на отца, мне тоже хотелось было пустить слезу, но мать бы это не одобрила. Было жаль тётушку, что же ей пришлось пережить. Не менее ужасно становилось от понимания потери дядюшки. Эрни был страшим братом отца, с разницей в пять лет. Дядюшка Эрни всегда относился ко мне хорошо и часто навещал, когда мы были маленькими. Помню, как он приглашал нас переехать к нему, обещая купить любую игрушку, а я сказал, что хочу настоящий корабль, чтобы уплыть на нём в исследовательскую экспедицию Тихого океана. Тогда он назвал меня Джеймсом Куком, заверив, что готов купить любое побережье Тихого океана для своего племянника. В гостиной царила тишина, лишь очень редко можно было услышать возню на кухне или грохот тарелок в столовой. Как только тётушка Катрин пришла в себя, она обратилась к хозяевам с просьбой:       — Дорогая Беккай, дорогой Вистан, я умираю в тех стенах нашего с Эрни дома. Могу ли я рассчитывать на ваше гостеприимство и остаться хотя бы на неделю? Я чувствую, как те стены давят на меня и я просто сойду с ума, если буду там находиться. У меня даже нет детей, что могли побыть со мной или напоминать о моём дорогом Эрни. Прошу вас.       — Да, конечно, дорогая. Оставайся пока тебе не станет легче. Я буду проводить с тобой своё свободное время, а Вистан точно не будет против. Я даже рада, что обстоятельства сложились так — теперь мне есть с кем поговорить в этом никудышном доме! Дорогая Катрин, здесь тебе всегда рады.       Мать фальшиво улыбнулась и поспешила узнать, когда будет готов ужин, пока тётушка благодарила отца за оказанное ей милосердие. После в гостиной появилась Джейн, осведомляя, что всё готово и можно пройти к столу. Катрин сначала яро отказывалась, ссылаясь на своё самочувствие, но позже приняла приглашение, желая отведать блюда от нового французского повара.       После ужина отец первым покинул столовую и отправился в спальню, жалуясь на головные боли, а матушка повела тётушку в будуар, предлагая заняться рукоделием или рисованием. Её предложение было с радостью принято. Я остался за столом, всё ещё не веря в услышанное. Для меня вся эта ситуация будто сон наяву. Почему люди уходят? Это ведь некогда бывалые любимые люди определённых людей. Я не могу поверить, что нам приходиться периодически сталкиваться с этим, но мы не можем ничего сделать. Не можем предугадать или остановить это. Это так ужасно.       — Господин Хитклифф, всё в порядке? — интересуется Джейн, помогая Инди убирать со стола.       — Да.       Я отвечаю до невозможности сухо, не поднимая глаз с пустой тарелки. Будто нахожусь под водой; звуки, доносящиеся до меня — размытые и нечёткие. Клонит в сон. Заканчиваю с размышлениями о дядюшке и иду к выходу, замечая у него горничную. Рыжие волнистые пряди были растрепаны, из-за чего виднелись из-под чепца. Стоя ко мне спиной, я не мог быть уверен в своей правоте. Её силуэт был очень слаб и худ, но меня терзали сомнения. Она спешила с парой тарелок на кухню, догнать её у меня не выходило и я решил окликнуть её.       Либо сейчас, либо никогда; либо отбросить все сомнения и убедиться, либо так и остаться в неведении; либо это моё разыгравшееся воображение из-за трагической новости, либо мне просто кажется, либо я всё же сплю — вот чем я руководствовался, когда выкрикнул имя «Илона» на весь этаж так, что у меня осел голос.