Пустошь около утеса

      В этот момент время остановилось. Будто я был оглушен. Сердце билось так сильно, что пульсация перешла в горло. Машинально вытянутая рука передо мной, предательски дрожала. Девушка остановилась, роняя тарелки на пол, вследствие чего они разлетелись на несколько крупных осколков. Слуги с кухни вмиг оказались в соседней комнате; некоторые из них держали ладонь у рта, а другие были готовы помочь. Я не обращал на них внимания сейчас. В моей голове не было мыслей, я лишь ждал дальнейших действий от этой девушки. Она оставалась на месте. О чём она думает на данный момент? О чём думаю я? О чём мне нужно думать сейчас? Мне нужно окликнуть её или же подойти к ней? Но я не могу ни того, ни другого. Сглатываю накопившуюся слюну слишком громко (как мне кажется) и только сейчас понимаю, как сильно пересохло горло. Одежда стягивает всё моё тело, из-за чего становится ещё тяжелее держаться на ногах, что итак отзывались ноющей болью. В моей голове по-прежнему не укладывались мысли, сколько бы я не старался их унять. Передо мной, буквально в нескольких метрах, возможно, стоит та, благодаря которой я жил всё эти годы. Но для чего она пришла? Почему она сразу не поговорила со мной? Неужели она узнала о смерти Фарлея? Сестра? У неё не было сестёр. Неужели я брежу?       На шум пришли мать с тётушкой. Катрин активно размахивала руками, стоя в проходе, а матушка, сложив руки на груди, осуждающе взирала на меня, словно я провинился самым страшным образом. Я ошибся?       Наконец девушка повернула голову, не решившись развернуть корпус полностью. Её била крупная дрожь, а по щеке бежала слеза. Ярко-зелёная радужка глаза тонула в солёной воде и размыто оглядывала меня. Её губы, сжатые в тонкую ниточку, сжимались ещё сильнее, дабы остановить слёзы. Лицо было очень бледно, словно она вот-вот потеряет сознание. Но всё же я ошибся. Прижав ладонь ко рту, я откашливаюсь в неё. Тишина этой сцены прерывается лишь моим сухим кашлем. Не в состоянии больше выдерживать свой вес на ногах – падаю на колени, которые в свою очередь тоже отзываются резкой болью. Смотрю на пол, где расплывается моя же тень от огромной столовой люстры.       – Какой вздор, господи помилуй. Не могу в это поверить. Снова... – шепчу как можно тише и запускаю пятерню в волосы. – Снова.       Когда за окном моей комнаты на третьем этаже особняка Бальмонтов стала проявляться луна на голубом небе, ко мне постучались. С трудом повернувшись на спину и приняв сидячее положение, я посмотрел за порог уже раскрытой двери: отец, держа в руках поднос с чашками любимого сервиса матери, внимательно поглядывал по сторонам, будто впервые изучал коридор или всеми силами пытался предотвратить пересечение с неким человеком. Встречаться с кем-то не было желания. Я испытывал чувство апатии. Вычитал этот термин в каком-то прозаическом романе, даже не помню в каком, но описание состояния того героя схоже с моим.       Немного помедлив, он всё же вошёл. Ставя поднос на тумбочку, и усаживаясь на кресло-качалку, мужчина прожигает глазами пол. Опускаю глаза в то же место, но не замечаю чего-то странного или что могло заинтересовать. Отец тупит взгляд в ковёр ещё некоторое время, будто что-то обдумывая, а быть может и подбирая слова. Только сейчас я решаю посмотреть на него: овальное лицо с невыраженными чертами бледное, словно полотно в столовой, и покрыто множеством морщин. Раньше я не замечал на его лице стольких возрастных признаков. Некогда густые чёрные волосы теснятся с множеством седых и безжизненных. Пальцы, сложенные в замок, изредка подрагивают. Вероятно, он не спал всю ночь (или даже несколько), ведь под глазами очень заметны синяки. Только я хотел, было начать разговор, но отец опередил меня. Сначала он пояснил, что смерть брата сводит его с ума и он решил побыть со мной. Я ничего не ответил на это; мужчина не смотрел на меня.       – Что ты думаешь об этом? – из-под лобья посмотрев на меня, поинтересовался он.       Я был в замешательстве. О чём он хочет узнать? Что я думаю о неизбежной судьбе? Или о том, что он решил посидеть рядом со мной без всяких формальностей так неожиданно? Думать долго не пришлось, он объяснился, но прежде расстегнул две верхние пуговицы своего домашнего платья.       – Что думаешь о словах тётки? Веришь ей?       – Не вижу смысла не верить ей, – отрезал я.       – Я не спал всю ночь. Да и сейчас вообще, будто в бреду... А ты..?       – Держусь, – вновь робко отвечаю, стараясь не брать в расчёт некую заботу или даже волнение в вопросе отца.       – Ну, ничего, с ним всё будет хорошо... как и с малышом Фрайем. Нам не следует переживать, - он улыбнулся своим же словам, мягкой и нежной улыбкой. – Так или иначе уже ничего не изменится, нужно принять и переступить через это. Нужно просто суметь – а мы обязательно сумеем.       Он с надеждой на понимание посмотрел на меня, ещё раз мягко улыбнулся и двинулся к выходу. Нерешенный вопрос возник у меня в голове, и я решил попробовать найти на него ответ при появившейся возможности.       – Отец... почему вы требовали не относиться к словам тётушки серьёзно? Вы думали о других её словах? Каких? – задать вопрос о причине недоверия к Катрине не решился.       Он остановился, но не повернулся ко мне; задержал руку на дверной ручке. Вопрос застал его врасплох: он не знал, как ответить на него. Как ответить на него правильно. Минута собственных раздумий длилась вечностью для него, поэтому он впопыхах бросил в ответ:       – Сын мой, твоя тётка не совсем та, которой ты привык её видеть. Ты – мальчишка и многое не понимаешь.       Отец вышел, хлопнув дверью. Снова этот тон. Моя тётка не такая, какой я её знаю? Да, вероятно. Не смею отрицать, что не знаю многого о своих родных родителях. Но рано или поздно, всякий мусор поднимается и открывается взору; а вот с добром не так: его видно всегда, если оно действительно есть.       Не совсем понимаю, что отец хотел сказать мне о тётке. Конечно, она не любит Лондон, не любит его самого... но что же ещё скрывается за смазливым личиком этой женщины? Скупость и жадность – заметны даже невооружённым глазом, об этом даже не стоит говорить. Что же в ней может быть такого ужасного кроме этого? Может у них с отцом личные счёты, что вполне понятно, да и это не моё дело. Какое мне вообще дело до всего этого семейства? Терпеть их не могу. Господи, прости, но лучше бы я скитался по миру, а не жил в этом чёртовом доме с этими чёртовыми людьми. У меня уже нет сил притворяться.       Ещё меня тяготит вчерашняя ситуация. Как неразумно и безрассудно я поступил. Ничего не обдумав, совершил такой эксцентричный поступок. Но такое сходство между людьми разве возможно? Да и ещё именно в этот день и именно в нашем доме. Я не верю, что это просто совпадение. После того, как я не выдержал веса на ногах, девушку в истерике увела Катрина, а как я добрался до комнаты даже не помню. Но она оказалась не той, кого я хотел увидеть. Всё равно это всё очень странно. Зачем я вообще устроил это?       К чаю, он даже не притронулся... Зачем тогда приносил его? Две миниатюрные молочные чашки с росписью в виде незамысловатых красно-синих бутонов испускали пар ещё неостывшего чая. Также на подносе были две чайные ложки, но сахара не было. Забыл? Не может быть. Значит, он и не собирался пить со мной. Для виду принёс что ли? Ба! Да там, вероятно, яд! Усмехнувшись про себя, конечно же, я не поверил в это; да и с чего вообще такие мысли могли возникнуть? Сахар можно было и заранее положить..! Вздор какой-то... но чувство тревоги было сохранено с самого прихода отца и оставалось до сих пор.       Плавный перелив цветов на небе от тёмно-голубого к персиковому представлял собой градиент. На нём же были размазаны облака цвета кобальта: будто это был всадник на скачущей лошади. Однако через некоторое время от прежней картины остался только расплющенный квадрат, да и тот медленно исчезал. Сегодня было достаточно тихо: ни звуков, ни разговоров, кроме отца. Всё же меня мучает вопрос о той девушке. Из-за этого и не могу сомкнуть глаз. Да и что не так с этой Катрин… ну если она попала к нам в дом вместе с тётушкой, значит, что они как-то связаны. Но как? Родственные связи сразу же исключаются. Она носила тарелки, помогала слугам, почему? Кто может прийти в чужом дом вместе с женщиной?       – Камеристка! – догадка сопровождалась выкриком и резким движением. – В такое совпадение я никогда не поверю, значит у нас два варианта: либо она сестра Илоны о которой мы не осведомлены, либо…       – Хитклифф, благой, можно? – сделав прежде три ритмичных, слабых удара по дереву двери, послышался хриплый голос мамушки.       Ответив положительно, крупная фигура женщины появилась в проёме. Её губы выражали настолько искреннюю улыбку, что тяжесть с моих плеч бесследно пропала, а находиться здесь и сейчас стало комфортнее и будто безопаснее. Мне так хотелось обнять её, но что-то меня останавливало. Зэмба вошла в комнату не заперев дверь, присела рядом.       – Благой, ночесь была ситуация… но я баять с дроля девушкой.*       – Что вы..? Мамушка, что она сказала?       – Тише, увя. Хвилый вы. Она сама дробит за дверью.**       Уставив взгляд к двери, я не заметил никого. Однако после приглашения мамушки с нами в комнате оказалась и вчерашняя девушка. Она скромно стояла напротив нас, обняв себя руками и изредка подрагивала, словно в лихорадке. Украдкой она рассматривала комнату, а поймать её взгляд удалось лишь, когда она посмотрела на меня. Глаза такие же так у Илоны. И волосы, и телосложение, даже вот этот взгляд. Такой же добрый и миролюбивый. На ней было простое лёгкое платье, а волосы убраны в платок. Наш зрительный контакт продолжался недолго, сопровождался тишиной и неровным дыханием мамушки. Снова посмотрев на неё всё ещё непонимающим взглядом, женщина требовательно бросила взгляд на рыжую девушку.       — Зэмба, что за театральную пьесу ты решила устроить?       — Хайка... Чаятельно не понял до сих пор?***       — Нет..? – я перевёл взгляд на девушку, что была давно потеряна. — Я не понимаю.       — Я хочу поговорить с тобой насчёт вчерашней ситуации, – твёрдо и уверенно решилась та.       Поговорить? Что она может мне сказать и какую информацию дать? Так значит она что-то знает! Я ещё раз посмотрел на неё. Кажется, в её голове есть какие-то мысли, тем более мамушка с ней разговаривала о чём-то, просто её бы не привели. Так или иначе, ничего серьёзного не должно случиться.       Я не отвечал, а мамушка поднялась с постели и направилась к двери, оставляя нас. Все её действия сопровождались тишиной. Почему же сегодня так тихо?       — Я, пожалуй, начну, – сказала девушка и указала на кресло, будто спрашивая разрешения.       Мой выбор нельзя было назвать обширным – лёгкий головной кивок усадил её на кресло. Разболелась голова и задрожали руки — меня накрыла некая волна волнения.       — Зэмба рассказала, что вы были знакомы с Илоной, – начала та, теребя край платья, бедными руками с множеством синих кругов. — Мне очень сложно об этом говорить...       — Кем ты являешься для неё? Как она? Где она? Скажи мне только это!       Её выражение лица приняло некую усмешку, будто я пропустил что-то важное, что-то непримечательное, незаметное, но очень важное. Одновременно за ней увязался страх. Она побледнела, словно сейчас скажет то, о чём нужно всегда молчать. Отчаяние неизбежно разбило её окончательно.       — Не так много за раз, — она вновь усмехнулась. — Я... сестра Илоны.       — Сестра!? У неё никогда не было сестёр!       — Послушай, пожалуйста. У нас разные матери. Наш отец был ужасным человеком. Моя мать очень бедна и скиталась по всем частям города, чтобы хоть немного заработать, — она задрожала. — Нам было очень сложно. Как только я стала понимать наше положение – попросила мать отдать меня на работу. Мне было без разницы куда. В камеристки меня взяла Катрин – твоя тётя. Однажды мы принимали гостей...       — Хибиргсонов?       — Верно. Там я узнала обо всём и мне удалось познакомиться с Илоной. После Катерина разрешала писать ей письма и иногда видеться – я должница перед этой женщиной навсегда.       — Что с Илоной сейчас? — я сгорал от нетерпения.       — Послушай... Илона сейчас не с нами, — на меня смотрела пара абсолютно бесчувственных глаз.       Из открытого окна повеяло холодным ветром, что буквально ударил меня по лицу, пронизывая всё тело холодом, как иголками. Меня начало знобить, а к горлу подошла тошнота. В ушах сымитировалась игра на фортепиано, а перед глазами картина: как тонкие длинные пальцы перебирают белые клавиши инструмента, всё ещё экспериментируя со звуком; как звук меняется либо на более высокий, либо на более низкий — в зависимости куда направить пальцы. Кто же играет? Ранее медленная и аккуратная игра резко перешла на грубую. Пальцы сильно ударяют и зажимают клавиши. Тяжёлая мелодия должна отзываться неприятным, будто зловещим, звуком. Но почему же так тихо?