Фаворит Его Высочества

             Анри.              Я вышел следом за Филиппом на улицу, слыша его крики.       — Франц! Остановись! — Он ускорил шаг, чтобы нагнать Франца, который бежал, сам не зная куда.       — Не подходи! — Франц обернулся к Филиппу. — Не приближайтесь ко мне! Как же я устал от вас всех, черт бы вас побрал! — Он развернулся и хотел было уйти, но испанец догнал его и обхватил сзади вместе с руками, не давая двинуться.       — Франц, перестань! — рявкнул Филипп. — Что ты творишь? Поехали домой.       — Я не хочу! — Мальчик забился в его руках, пытаясь вырваться. — Не хочу туда возвращаться!       Кажется, у него началась истерика.       — Ты должен, — мягко увещевал Филипп, продолжая прижимать к себе. — Успокойся. В таком состоянии ты себе только навредишь!       — Я не хочу… Я никому ничего… не должен! — всхлипнул Франц, бессильно обмякнув в руках Филиппа. — Почему ко мне все относятся, как к вещи!       — Филипп, — окликнул я испанца, приближаясь к ним. — Оставь нас.       Филипп посмотрел на меня внимательно, словно колеблясь, и нехотя отстранился от Франца.       Я протянул к нему руку, а юноша шарахнулся в сторону.       — Не трогайте меня, — процедил он. — Я для всех вас просто вещь. Красивая и дорогая вещь.       Мне стало не по себе от спокойствия и холода, которыми веяло от этих слов.       — Прекрати истерику, — произнес я ледяным тоном, но он продолжал всхлипывать, проклиная все и вся, и порывался сбежать. Я схватил его и закинул себе на плечо. — Филипп, я поговорю с ним. А ты возвращайся.       Испанец покачал головой, желая возразить, словно не решался оставить Франца наедине со мной, но посмотрел на заплаканного мальчика и кивнул.       — Спасибо, — буркнул я и, развернувшись к нему спиной, направился прочь к своему кораблю.       Франц затих у меня на плече, только всхлипывал тихонько.       — Пусти меня, — устало произнес он. — Не надо со мной говорить. Я все прекрасно понял.       — Меня не волнует, что ты понял, а что нет, — проворчал я. — Ты по-прежнему остался ребенком, Франц. Избалованным ребенком.       — Поставь меня на место, — вздохнул он. — Тебе не нужен был ребенок раньше… А сейчас тем более. Иначе ты вернулся бы ко мне.       Я ничего не ответил, вдруг осознав, что, наверное, Франц не получал моих писем, иначе бы не обвинял сейчас во всех грехах… И значит, он ничего не знает о том, что я писал ему в тех письмах. Наверное, это даже к лучшему… В конце концов, я давно уже все это пережил, сожрал, выплюнул и забыл. По крайней мере, я так думал до появления Франца. Ведь предательство так сложно забыть… И жгучее чувство обиды преследовало меня очень долго, пока я не сумел засунуть его куда поглубже, сцепить зубы и продолжать жить. Учиться жить заново после того, как мою душу растоптали, вытерев об нее ноги и хорошенько в нее поплевав. Чувство горького разочарования, бессильной обиды, кипучей ярости, бешеной злобы и обиды угнетало меня все эти три года, проведенные в Тауэре. Король, которому я верно служил много лет, отвернулся от меня. Человек, которому я на блюдечке, можно сказать, преподнес свое сердце, предал мою любовь, ни разу даже не поинтересовавшись моей судьбой. Я думал, что не выживу. Я хотел бесславно сдохнуть там, в той гнилой дыре, с иронией думая, что Черный Кот закончит свою жизнь убогим заключенным в английской псарне.       Разве вспомнил обо мне Людовик, когда я гнил в тюрьме во славу Его Величества? После всех тех лет, что я служил ему верой и правдой? Нет.       И никто не пришел на помощь. Ни одной чертовой строчки я не получил от Франца, хотя письма для заключенных в Тауэре не были запрещены. Обо мне просто забыли, как о вещи, которая отслужила свой срок.       Ну что же… Надо отсекать прошлые связи и уметь вставать. Я выкарабкался из своего личного ада, выжил, вернулся и начал жизнь заново, попытавшись забыть о своем прошлом, как о страшном сне. Я больше не был блистательным титулованным аристократом, в чьих жилах текла голубая кровь многих поколений. Я забыл о том Анри де Монморанси, которым был когда-то. Оставил лишь вторую свою личность — Черного Кота, с тем подался в пираты, начав жизнь нищего бродяги и убийцы…       Тряхнув головой, я отогнал свои мрачные мысли и положил Франца на кровать в своей каюте. Он совсем затих, не пытался сопротивляться и молчал. Я закрыл дверь и отошел к столу, чтобы налить немного рома в кружку. Мне требовалось собраться с мыслями.       — И зачем ты притащил меня сюда, Анри? — подал голос Франц.       Я обернулся. Он все еще лежал на моей кровати, откинувшись назад и упершись локтями в постель, и гневно, с вызовом смотрел на меня.       — Будешь читать мне проповеди? Обвинять в том, что я маленький, капризный и высокомерный мальчишка? — сразу же стал наезжать на меня он. Я усмехнулся. Правильно, малыш, лучшая защита — это нападение.       — Я ни в чем не собираюсь тебя обвинять. — Я протянул ему свою кружку. — Вот. Выпей.       — Не буду. — Он с отвращением отвернулся. — А раз ты не собираешься меня ни в чем обвинять, тогда какого черта приволок сюда?! Тебе есть что сказать?! — Он прищурил свои изумрудные глаза и почти прошипел: — Или, может быть, ты скучал по мне? Или ждал этой встречи? Ну?! Что скажешь, Анри?! Нет… не так… граф де Монморанси. Или мне называть тебя Черный Кот?       Я медленно поставил кружку на стол, разъяренный этими обвинениями и несправедливыми нападками, и шагнул к постели. Наверное, я выглядел достаточно угрожающе, потому что Франц отшатнулся от меня, отползая прочь. Я навис над ним.       — Какого дьявола ты сейчас устраиваешь мне истерики и обвиняешь черт знает в чем, Франц? — холодно процедил я. Его слова меня сильно задели. — Ты первый явился сюда! Зачем? Я не получил от тебя ни одной весточки там! А сейчас внезапно понадобился? — взбешенно рычал я. — И зачем, позволь узнать? Может, ты хочешь пригласить меня поработать на тебя, как твой обожаемый дядечка?!       У Франца задрожали губы от обиды, и он широко распахнул глаза.       — Закрой рот, Анри! — взвившись с постели, рявкнул он. — Не смей на меня орать! Ты ничего не знаешь! — со слезами в голосе кричал он, не замечая, как наседает на меня, заставляя пятиться к стене. — О том, что ты вообще жив, я узнал лишь несколько недель назад, тогда же впервые увидел твои письма! Я думал, ты предатель! Что ты мертв, черт возьми!       Слова его смешивались с горькими рыданиями, плечи вздрагивали, но он продолжал выкрикивать свои обвинения, бешено колотя кулаками по моей груди, не замечая, как слезы текут по его лицу солеными каплями. Я просто не мог ему не поверить…       — Почему же не оставил все как есть? — тихо спросил я, хватая его за запястья. — У тебя есть Филипп. Зачем ты явился, Франц? Или просто решил прийти ко мне, чтобы окончательно разрубить связи с прошлым?       Я намеренно провоцировал его, желая услышать… даже сам не знал, что именно. Или знал. Только не желал признаваться себе в этом.       — Ты идиот… — рявкнул Франц, глядя на меня так разъяренно, что у меня не оставалось сомнений в том, что он с трудом сдерживается, чтобы не ударить меня снова. К счастью, я держал его за запястья. У него была довольно тяжелая рука, в этом я убедился еще в таверне. Щека все еще горела от его пощечины. Он вдруг как-то резко обмяк и устало прислонился к моей груди лбом, не пытаясь вырвать руки. — Ты дурак, Анри… — горько прошептал он и внезапно снова всхлипнул.       Я молчал, а его плечи вздрагивали от безмолвных рыданий. Неужели… он все еще любил меня? Любил, несмотря ни на что? Я не мог в это поверить. Не мог поверить своему счастью.       Прерывисто вздохнув, я рывком притянул его к себе, крепко обнимая и зарываясь лицом в волосы.       — Я тоже люблю тебя, солнце… — пробормотал едва слышно я.       — Анри. — Его руки обвились вокруг моей талии так крепко, словно он боялся, что я уйду. — Я думал, ты умер… Я так боялся, что это правда! — И он снова громко всхлипнул.       — Я и умер, — пробормотал я, нежно обнимая мое маленькое солнышко. — Того Анри, которого ты знал, больше нет.       — Главное… что… ты жив, — прерывисто прошептал он, поднимая голову и глядя на меня глазами, полными непролитых слез. — Я люблю тебя. Я люблю тебя, Анри. Люблю…       Я взял его лицо в ладони, осыпая его горячими поцелуями, губами собирая эти драгоценные слезы, шепча в ответ слова любви, а он тихонько вздрагивал в моих объятиях, не в силах перестать плакать.       — Я думал, что уже никогда тебя не увижу…       — Не плачь, мой маленький принц, не плачь… — шептал я, целуя его губы, которые, несмотря на соленую влагу от слез, оставались для меня самыми сладкими в мире.       — Анри… — пробормотал он, прижимаясь своими губами к моим с трепетом и ошеломляющей, безмерно трогательной нежностью.       Я слизывал с его губ соленые капли, чувствуя, как его дыхание учащается, как хрупкое тело начинает дрожать в моих объятиях. Он льнул ко мне всем телом, робко, умоляюще, но в то же время так жадно и так требовательно, что я…       Я набросился на его губы, словно голодный волк, скользнув языком в его рот, теснее прижимая к себе, жадно исследуя его, заново вспоминая, ощущая, как по всему телу разливается сладкая истома и томительное тепло. Я словно снова вернулся домой, в те далекие солнечные летние дни, как наяву услышав звонкий смех Франца, его кокетливый мурлыкающий голос, увидев счастливую влюбленную улыбку, обращенную ко мне…       Я отверг ваш подарок. Повел себя слишком высокомерно… Мне так стыдно…       Достаточно было всего одного цветка… Но подаренного лично вами…       Я вам… доверяю.       У вас нет ни капельки стыда, Анри! Вы украли мой первый поцелуй…       Ты станешь моим фаворитом?       Анри, ты для меня вовсе не один из многих. Я уже давно… я тебя люблю.       С тобой так трудно, Анри…       Кое-что для меня? Что? Что это, Анри? Я хочу узнать!       Какое очаровательное… Спасибо, Анри!       Поцелуйте меня, граф…       Я тихо застонал ему в рот, лихорадочно скользя ладонями по спине. Как же я соскучился… Боже… Франц, мой золотой мальчик, мой маленький принц!       Он запустил свои пальцы мне в волосы, стараясь прижаться еще теснее, словно хотел слиться со мной в одно целое, беспрестанно шепча:       — Анри… Мой Анри… Любимый…       Я отстранился от его рта, заскользив жадными губами вдоль изящной линии скулы и плавного изгиба шеи, торопливо скидывая с него плащ, а вместе с ним и камзол, расстегивая шелковую рубашку… Он застонал нетерпеливо и слегка отстранился, но лишь затем, чтобы чуть дрожащими пальцами расстегнуть мою рубашку. Когда все пуговицы были вытащены из петель, он словно в нерешительности замер и медленно провел дрожащими ладонями по моей груди и животу. Он даже почти перестал дышать, опустив голову и рассматривая меня. Тонкие аристократические пальцы изучающе водили по ниточкам давно заживших и еще свежих шрамов на моем теле.       — У тебя столько… шрамов… — сдавленно прошептал он, проводя по одному особенно большому и страшному рубцу, прочертившему наискось мою грудь.       Я ничего не ответил, потому что в горле стоял ком. Он так трепетно прикасался к этим безобразным шрамам, почти с благоговением касаясь их своими чудесными пальцами, а потом, наклонившись, прильнул щекой к моей груди, осыпал поцелуями каждый рубец, и я чувствовал горячую соленую влагу его слез на своей загрубевшей от морского ветра коже.       Стянув рубашку с моих плеч, он прижался головой к моей груди, крепко зажмурившись, пытаясь сдержать слезы.       Я поднял его на руки и отнес на кровать. Уложив его на постель, я навис над ним, осыпая его лицо быстрыми и жаркими поцелуями, и он замурлыкал, пытаясь поймать мои губы. Его тело, как и четыре года назад, по-прежнему страстно и мгновенно откликалось на каждое мое прикосновение.       — Франц… — жарко шептал я в перерывах между поцелуями. — Я так… — поцелуй, — соскучился… — поцелуй, — так хотел… — снова поцелуй, — прикоснуться… — и еще один… — просто невероятно… мой малыш…       — Анри… — Он взял мое лицо в свои нежные ладони, прижавшись своими губами к моим. — Боже… это ты… любовь моя.       — Да, да. — Я улыбнулся ему впервые прежней своей нежной и ласковой улыбкой и прильнул к его губам снова, стягивая с него штаны.       Он обхватил меня за шею руками, приподнимая бедра, чтобы мне было легче раздеть его, пылко лаская мой язык своим языком у себя во рту.       Я шумно и горячо дышал, лаская его руками, жадно целуя везде, где только можно, осыпал ненасытными поцелуями шею, плечи, ключицы, грудь, живот и бедра, беспрестанно шепча его имя, как заклинание, и снова вспоминая медовый вкус шелковой кожи…       — Анри… — со стоном раз за разом повторял он, выгибаясь всем телом на постели и тихонько всхлипывая, с той же ненасытностью подставляясь под мои ласки. — Родной… любимый… ах…       Я осторожно развел в стороны его стройные белоснежные бедра, устроившись между ними поудобнее и обхватив их ладонями, скользнул горячим языком по маленькой, истекавшей соком дырочке. Он ответил мне протяжным, мучительно-сладким стоном, выгнувшись так сильно, что мне пришлось слегка надавить ладонью ему на живот, чтобы заставить снова лечь на постель.       Он судорожно всхлипнул, зажимая себе ладонью рот.       — Умм… Анри… — с полувсхлипом-полустоном выдохнул он, другой рукой зарываясь в мои волосы. — Пожалуйста, любимый…       Ни он, ни я терпеть не могли, желая как можно скорее слиться в одно целое. Я слегка отстранился, осыпая поцелуями сливочно-белый живот и шепча что-то несвязное, ласковое… Потянувшись вверх, прильнул к губам, разводя его ноги шире, и начал осторожно, медленно погружаться в податливое шелковое тело.       Он глухо застонал мне в рот, обнимая длинными стройными ногами за талию, руками обвивая мою шею и вплетая свои пальцы в мои волосы.       Я просунул руку под его поясницу, чтобы прижать к себе сильнее, глубоко проникая языком в сладкий рот. Тяжело и шумно дыша, Франц отчаянно прижимался ко мне, отдаваясь всецело, без оглядки, и все его тело покрылось мельчайшими бисеринками пота; он запрокидывал голову, протяжно постанывая, каждую секунду, задыхаясь, шептал мое имя, прижимал к своей груди мою голову, каждый мой толчок встречая на полпути. Я двигался в нем все быстрее, осыпая поцелуями белое нежное горло, ключицы, грудь и плечи, а он царапал мою спину, выгибаясь всем телом в моих объятиях.       Волна ослепительного наслаждения наполнила каждую клеточку моего тела с финальным толчком, и я излился в него с долгим стоном. Он вскрикнул, выгнувшись так, что едва не сломал себе позвоночник.        — Анри… Любимый!       И, сдавленно всхлипнув, обмяк, кончив почти одновременно со мной, вздрагивая всем телом. Я лежал на нем, хрипло дыша ему в шею и тесно прижимая к себе, хотя, казалось, ближе уже невозможно.       Крепко обняв меня за шею, словно боялся отпустить, Франц тихо прошептал:       — Любимый… Я поднял голову, заглядывая ему в глаза, и нежно поцеловал в губы.       — Франц, — улыбнувшись ему прямо в губы, шепнул я в ответ, чтобы он почувствовал эту улыбку.       Он звонко, свободно рассмеялся, с удовольствием целуя мою улыбку, и вплел пальцы в мои волосы.       — Мой единственный, — прошептал он. — Я больше не потеряю тебя.       — Я тоже… — тихо вздохнул я, снова спрятав лицо у него на шее.       Он улыбнулся, поглаживая меня по голове.       — Я не хочу уходить…       — Не уходи. — Я мгновенно сжал кольцо своих объятий вокруг него, словно боялся, что он сейчас же встанет и уйдет. Снова уйдет из моей жизни. Я натянул на нас одеяло. — Останься сегодня… со мной.       — Ты хочешь, чтобы я остался? — Он улыбнулся, глядя на меня сверху вниз.       — Очень хочу… — Я чмокнул его в нос с улыбкой и поддразнил, совсем как раньше: — А ты сомневаешься в том, что я этого хочу? — Помнится, Франца сильно раздражала моя привычка отвечать на его вопросы встречными вопросами.       Но он только прижался к моей груди и покачал головой.       — Нет. Ни капельки.       Я хрипло мурлыкнул ему в губы, снова осыпая лицо поцелуями.       — Совсем-совсем?       — Совсем-совсем. — Он довольно зажмурился.       Улыбаясь, я улегся на подушку поудобнее, прижимая Франца спиной к своей груди, и начал вычерчивать на его плече узоры пальцем, совсем как в ту последнюю нашу летнюю ночь. Он молчал некоторое время, тоже, видимо, охваченный воспоминаниями, а потом, запрокинув голову, сдавленно прошептал, умоляюще глядя мне в глаза:       — Не оставляй меня больше… Я не переживу этого во второй раз.       — Не оставлю, — горячо пообещал я. — Ни за что на свете, любовь моя.       Он неуверенно улыбнулся и дотронулся пальцем до моей щеки.       — Я люблю тебя, Анри…       — И я люблю тебя, — ответил я ему, ласково улыбаясь, и поцеловал в лоб.       — Не отпускай меня… — пробормотал он, закрывая глаза и тесно прижимаясь ко мне всем телом. — Я хочу, чтобы, когда я проснулся, твои объятия по-прежнему грели меня.       — Я не отпущу тебя, мое солнце, — тихо шепнул я.       Он ничего не ответил, только улыбнулся. А через несколько минут уже спокойно, удовлетворенно сопел в моих объятиях.       Я разглядывал его расслабленное личико, заново вспоминая родные и милые моему сердцу тонкие черты, водил пальцем по его пухлым губам и маленькому упрямому подбородку… Очертил легонько едва заметные тени, что пролегли под его глазами. Он был весь такой хрупкий, худенький и бледный, словно недосыпал и недоедал долгое время. Мой маленький, мой бедный… Сколько страданий тебе пришлось вынести? Почему ты стал таким изможденным?       Я держал его в своих объятиях и постепенно расслаблялся — впервые за эти годы. Он тихонечко сопел, даже во сне крепко сжимая мою руку, что обвивала его талию, словно боялся, что я исчезну или уйду. И только сейчас я заметил на запястье его правой руки истертый, почти выцветший плетеный браслет из разноцветных шелковых ленточек. Я зажмурился, прижавшись губами к его солнечным золотистым прядям, плотно смежив веки, чтобы не пропустить ни единой слезинки. Франц достаточно пролил их за нас двоих. Целую минуту я не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть, огромный ком мешал мне это сделать, я мог только смотреть на этот браслет, не отрываясь. Впервые за все эти годы я мог заплакать. Я не пролил ни единой слезы в тюрьме. А сейчас был готов это сделать.       Все эти годы Франц был мне верен.