Фаворит Его Высочества

             Франц              Вечером я, полностью одетый, спустился в одиночестве в холл, дрожа от нетерпения, страха, тревоги, волнения и… сладкого предвкушения. Я безумно волновался, заготовил тысячу речей, прокручивал в голове все возможные варианты развития нашего разговора, кусал в нетерпении губы и боялся, боялся, боялся… Ждал и боялся встречи с Анри. Как он меня встретит? Как он отреагирует на мое появление, что я ему скажу, что он мне скажет?.. На непослушных ногах я в волнении расхаживал по коридору, ожидая появления Филиппа, и неосознанно сжимал руки в кулаки.       Филипп спустился через двадцать минут, поприветствовав меня спокойной ободряющей улыбкой и поцелуем в руку. Мне сразу же стало спокойнее. Когда я находился рядом с этим мужчиной, все страхи и волнения исчезали. Я чувствовал себя с ним как за каменной стеной. Сам не знаю, что сегодня утром сподвигло меня рассказать ему все? Все свои страхи, опасения, тревоги… Я был удивлен тем, что он отнесся ко мне с таким искренним сочувствием и состраданием и даже согласился помочь… Помочь встретиться, по сути, с любовником, хотя Филипп должен был стать моим супругом. Везет же мне на хороших, понимающих мужчин, черт побери…       Я вцепился в его руку, дрожа, а отчего — сам не знаю.       — Тише, малыш. Тише, — произнес Филипп, успокаивающе поглаживая меня по спине.       Я кивнул. Всю дорогу я не проронил ни слова. Кучер гнал коней, экипаж трясся на ухабах, а я прижимался к Филиппу, ища у него поддержки и защиты… Защиты от своих страхов. Надо сказать, что он замечательно с ними справлялся. Я постепенно успокоился.       На набережной Филипп повел меня к какому-то сомнительного вида заведению. Мне не хотелось туда идти, но рядом с ним было не страшно. И там ждал Анри…       Я вошел в таверну, прижимаясь к боку Филиппа, словно запуганный котенок, и стал судорожно оглядываться. То и дело с разных сторон раздавался взрыв сатанинского хохота, стучали кружки с ромом по столам, между которыми шныряли какие-то бродяги, всякий сброд наполнял эту таверну. Все эти подозрительные личности, от которых несло за километр дешевым пойлом и немытым телом, вызывали тошноту. А там, за дальним столиком, в углу, где было темнее всего, сидел еще один мужчина. Я сразу понял, что это Анри, хотя был поражен его внешним видом. Он стал гораздо шире в плечах и массивнее телосложением, наверное, грубая работа закалила его тело. Одетый просто и неброско, он внушал мне своим видом тоску, страх и непонятную, сладкую и томительную боль где-то в груди. Он притягивал мой взгляд, как магнит. Я смотрел в его единственный глаз и не смог оторваться. До боли прикусил губу, понимая, что сейчас снова позорно расплачусь. Новый Анри совершенно поразил меня и взволновал еще более, чем тот, образ которого я так трепетно и нежно хранил в своем сердце…       Черные волосы, расслабленная, весьма небрежная поза, пристальный прямой взгляд… Несмотря на позу, от него так и веяло опасностью и угрозой за версту. Он сидел, развалившись на стуле и слегка покачиваясь на его задних ножках, его скрещенные ноги лежали на столе, в руках — кружка с чем-то крепким. Типичный пират-бродяга.       — Анри… — сдавленно прошептал я одними губами, продолжая прижиматься к Филиппу, словно безмолвно прося его поддержки.       Неужели это правда ты?       При нашем приближении он даже не поднялся, как сделал бы раньше. И никак не отреагировал на мое появление. Лишь скользнул по мне равнодушным взглядом, словно по пустому месту, и кивнул Филиппу.       — Вы опоздали, ваше высочество, — обратился он к нему.       — Прошу прощения, капитан, — хмыкнул Филипп, отодвигая для меня стул.       Я машинально сел, нет, почти рухнул на стул безвольной куклой.       — Я, пожалуй, разыщу служку и закажу нам что-нибудь выпить, — Филипп, будучи воспитанным джентльменом, сразу же нашел предлог, чтобы оставить нас наедине, и исчез, предоставив мне возможность объясниться с Анри.       Когда он ушел, Анри скользнул по мне ничего не выражающим взглядом.       — Франц, — констатировал он спокойно и равнодушно после долгой и мучительной для меня паузы, словно я был случайным знакомым, с которым он столкнулся внезапно и которого только сейчас вспомнил. — Зачем ты здесь? — поинтересовался он отчужденным, безэмоциональным голосом.       Это был не тот спокойный, плавный и мелодичный голос, который я помнил. Не тот голос, что нашептывал мне на ухо страстные словечки и ласковые непристойности. Не тот голос, что рассказывал мне смешные истории и веселил меня в те летние дни. Не тот голос, что мурлыкал для меня, шепча такие комплименты, от которых я краснел от макушки до пяток.       Это был равнодушный, чужой, холодный голос. Чуть хриплый и грубый, без плавной манерности, присущей аристократам. Не окрашенный никакими интонациями. Он не давал никакой надежды для меня. И сердце мое упало…       Я сразу растерялся, не зная, что сказать, все слова улетучились из головы, язык прилип к нёбу, руки противно похолодели, а ладони вспотели от волнения. Я мог только смотреть в единственный сапфировый глаз моего Анри, безуспешно пытаясь выдавить из себя хоть слово, взглядом умоляя дать мне шанс объясниться.       Прости, прости меня, Анри, любовь моя, я предал…       Анри.              Я взял кружку со стола и сделал глоток, чувствуя потребность в выпивке сейчас, в этот момент. Как это всегда со мной бывало, спиртное привело мои мысли в порядок, они стали кристально-чистыми, и все постороннее исчезло из головы. Встреча с Францем выбила меня из колеи. Я не знал, что сказать, как реагировать на его неожиданное появление…       И какого черта он вообще здесь делает? В этом притоне, среди всего этого сброда? Зачем Филипп привел его сюда? И как он узнал обо мне? Впрочем, на последний вопрос ответить как раз таки было легче легкого. Наверное, Филипп обмолвился об этом ему, и Франц захотел прийти и посмотреть на того, кем я стал? Зачем? Чтобы посмеяться? Чего он этим добивается? Я был в смятении. Я был зол.       У Франца уже есть супруг. Его жизнь складывалась вполне успешно. Я знал, что он обязательно полюбит Филиппа, если уже не полюбил, судя по тому, как он льнул к нему, когда они только вошли в таверну. Прижимался так, как будто они очень близки, и я чувствовал, что Франц ему доверяет. В этом плане я мог лишь порадоваться за них обоих. Но зачем он пришел? Зачем?       Этот вопрос не давал мне покоя. И я его задал.       — Франц. Зачем ты здесь?       Он растерянно смотрел на меня, закусив губу, и я с удивлением увидел, как его глаза наполняются слезами.       — Ты хочешь что-то мне сказать? — произнес я равнодушно.       Но это показное равнодушие трудно мне далось. Его вид разбередил в моей душе все старые раны, которые, как мне казалось, давно зажили. Но они снова начали кровоточить. Боль сжала сердце, воздуха стало не хватать, но я продолжал спокойно, хладнокровно смотреть на него, никак не выказывая своих эмоций.       Может быть, это задело его, потому что, неожиданно вскочив, Француа влепил мне звонкую пощечину. Внезапно наступила тишина. И этот звук вдруг оглушительно громко прозвучал в наступившей тишине. Все посетители таверны молча уставились на нас. Но Франц не обращал на это внимания.       Моя голова мотнулась в сторону. Нечего сказать — удар оказался силен. Спутанные черные волосы упали на глаза.       — Ты обманул меня! — звенящим от ярости и обиды голосом воскликнул Франц, глядя на меня глазами, полными бессильных слез.       Чего я не ожидал, так это обвинений. Та же ярость медленно начала закипать в моих жилах. Стиснув зубы, я медленно повернул голову обратно.       — Неужели? — рыкнул я тихо. — И в чем же я тебя обманул?       Я цедил слова сквозь зубы, говорил едва слышно, стараясь держать себя в руках и сжимая край стола так крепко, что он жалобно скрипел.       — Ты обещал, что вернешься ко мне через неделю, черт тебя подери! — не хуже моего зарычал он. — Ты обещал! И мне плевать, что ты сидел в тюрьме! Ты должен был вернуться ко мне, Анри!       Мой единственный глаз изумленно расширился, но я быстро взял себя в руки. Вскочив на ноги, я навис над ним, наклоняясь вперед и упираясь в деревянную столешницу ладонями.       — Что же, ваше высочество, я искренне прошу прощения за то, что не имел возможности прийти к вам и сдержать свое обещание! — едва ли не прошипел я. — Сегодня я допустил оплошность, встретившись с вами. В дальнейшем это не повторится. Вы вообще меня не увидите.       Я резко выпрямился, нечаянно сбросив свою кружку с недопитым ромом со стола. Она опрокинулась, и темная жидкость, похожая на кровь, стекла на пол.       Изумрудные глаза Франца неверяще расширились. Минуту он безмолвно смотрел на меня сквозь слезы. А затем, всхлипнув, со всей силы толкнул меня в грудь и выбежал из таверны.       Обескураженный и ошеломленный, я смотрел на раскачивающуюся на петлях дверь после его поспешного ухода, теряясь в догадках относительно того, что же только что сейчас произошло…       Я не допускал и мысли о том, что Франц меня все еще любит. Я не получил от него ни одной весточки в тюрьме, в ответ на мои письма получал лишь холодное молчание. Это натолкнуло меня на мысли, что Францу все равно. Я был в отчаянии. Неужели я сделал слишком мало, чтобы хотя бы привязать его к себе немного? Я так любил… И мысль о том, что Франц не отвечал мне на самом деле взаимностью, убивала меня в тюрьме медленно, но верно.       Я знал, как рискованно отдавать свое сердце избалованному, высокомерному, ветреному мальчишке, у которого на уме одни лишь балы да кавалеры… Но я не мог иначе. Франц был такой… Франц. Один в своем роде. Самый желанный и самый любимый для меня. Никто на всем свете не мог сравниться с этим мальчиком. Озорной, игривый, солнечный, как ясный летний день, как ветерок, игравший в кронах деревьев, уникальный… Он был такой один.       Я увидел его однажды в далеком прошлом… и уже больше не смог выкинуть из своего сердца и мыслей. Мне было тогда всего двадцать лет.       Вернувшись с очередного задания, я влез, как обычно, в окно королевского кабинета, чтобы не рисковать и не встречаться ни с кем по пути сюда через длинные дворцовые переходы.       — А, Анри, — сказал Людовик, не поворачиваясь ко мне и не отрываясь от своих важных бумаг. Он сидел за столом и что-то читал. В одном халате поверх ночной сорочки — очевидно, вновь засиделся допоздна.       — Вы совсем не жалеете свои глаза, сир, — сказал я, садясь напротив короля в кресло; сняв свою маску, положил ее на стол.       — Пустяки, не беспокойся обо мне, — добродушно рассмеялся Людовик и наконец оторвался от своих бумаг. — Ты принес?       — Да, ваше величество. Разумеется. — Я нажал на одну из завитушек гарды своей шпаги, и навершие в виде львиной головы поднялось. Вытянув из рукояти свернутые в трубочку письма, я протянул их королю.       По губам Людовика скользнула довольная улыбка.       — Ты блестяще выполнил свою работу, как, впрочем, и всегда, — сказал он, удовлетворенно откидываясь в кресле. — Маркиза Мадлен теперь будет поймана с поличным, так как у меня есть весомые доказательства ее переписки с английским правительством… — Он хмыкнул. — Глупая гусыня думала, что я не узнаю, что она засланный агент.       — Вы оказались очень проницательны, ваше величество. — Я слегка склонил голову.       Неожиданно в коридоре послышался топот. Я соскользнул с кресла и метнулся к темным, вишневого цвета гардинам, совсем забыв о бархатной черной маске. Вскочив на подоконник, я спрятался за шторами и затих. Дверь в кабинет распахнулась настежь, и со звонким смехом в него ворвалось маленькое золотоволосое чудо, принеся с собой солнечные лучи и радость. Я был очарован его сияющей улыбкой и огромными глазами цвета молодой весенней травы. Даже показалось в тот момент, что мне улыбнулось само солнце…       — Дядя, ты снова засиделся допоздна! — надув хорошенькие пухлые губки, возмущенно произнес семилетний Франц. — Ты ведь обещал прийти ко мне и рассказать сказку!       — Ох, родной, прости. — Людовик огорченно поджал губы. По-видимому, он совсем забыл про данное племяннику обещание. — Я правда совсем засиделся с этими бумагами…       — Что это, дядя? — спросил Франц, беря в руки мою маску и с восхищением и любопытством разглядывая ее.       — Не трогай, пожалуйста, — попросил король. — Это для маскарада, который будет в честь твоего дня рождения.       — Ты наденешь? — Зеленые глаза возбужденно засверкали. — Я хочу на это посмотреть!       — Непременно, а теперь пойдем, душа моя. — Отобрав мою маску у мальчика, Людовик положил ее в кресло.       Он торопливо сгреб со стола все пергаменты, включая принесенные мною письма, и убрал их в ящик, заперев на ключ, а ключик повесил себе на шею, на золотую цепочку.       Схватив это солнечное чудо на руки, он направился к двери. Огляделся и, словно ни к кому не обращаясь, произнес:       — Я закрываю кабинет. — И вышел вместе с Француа. Я еще слышал, как он говорит ему: — Ну что, малыш, пойдем к тебе? Я расскажу сказку про Золушку, хочешь?       Ключ в скважине провернулся несколько раз. Солнце исчезло, оставив после себя отголосок искрящегося смеха, воспоминания о яркой и сочной зелени изумрудных глаз и звонком, певучем голоске…       Я буквально сполз с подоконника, ошеломленный этой встречей с маленьким племянником короля. Я понял отчетливо и ясно в тот момент, что мгновенно и бесповоротно влюбился. Как говорят англичане, буквально упал в любовь к солнцу Франции.       Я очнулся от воспоминаний десятилетней давности и встряхнул головой. Черт подери… Дверь все еще раскачивалась на петлях. Я увидел, как Филипп кинулся вслед за Францем на улицу, а я все еще стоял, не в силах сбросить с себя оковы прошлого. Он снова ушел. Я должен был отпустить его. Все в прошлом. Меня и Франца ничего, кроме этого треклятого прошлого, не связывало. Я должен дать ему уйти…       Но он разбередил своим появлением все то, что было надежно спрятано в моей душе. Я не в силах был отпустить его просто так. Я должен был узнать, зачем он приходил ко мне.       Франц, проклятье, забери тебя морской дьявол, но я не в силах тебя разлюбить…