Не отрекаются любя

А я не знаю, кто ты. И немного не мужчина. Я почти не ношу те самые классические пиджаки. Не пытаюсь быть счастливым. Это ведь не Портофино. Не знаю, зачем я всё ещё люблю тебя. И к чёрту все эти стихи…

***

Октябрь, 1981 г.

      Осень. Моё любимое время года. Несмотря на бесконечные дожди, холодные ветра и заморозки по ночам, осень обладает какой-то невероятной теплотой и уютом. Она пахнет яблочным пирогом с корицей, травяными чаями и печёной тыквой с лёгкими нотками ванили. И по всему телу разливается такое приятное тепло… как будто за окном свищет ветер, а ты лежишь, завёрнутый в плед, с горячей чашкой в руках, и смотришь, как тяжёлые капли дождя бьют по окнам.       Мы с Томом всегда так делали. Испечём большую шарлотку, заварим чай и спрячемся в нашем самодельном шалаше. И никого кроме нас… Том… когда же всё пошло наперекосяк?       Теперь жизнь раскидала нас по миру. Ты там, в Финляндии, у вас с Лаурой прекрасная дочка. Когда она улыбается, у неё такие милые ямочки на щёчках. Знаешь, она очень похожа на Евангелину. Такая же рыжеволосая красотка, которая в будущем будет разбивать парням сердца. Да и Геля уже не та малышка, какой я её помню… повзрослела, стала более серьёзной и рассудительной, она прекрасная тётя для твоей дочки.       Как бы я хотела сейчас быть рядом с вами… но я не жалуюсь. Я давно живу во Франции со своим мужем и тремя детьми. Моему сыну уже три года, а девочки-близняшки родились лишь год назад. Я люблю их больше всего на свете. Я, Николетта, девочка, которая всегда была до жути эгоистичной и зацикленной лишь на своих потребностях и желаниях. Мне говорили, что я слишком инфантильна, но собственные дети заставили меня быстро повзрослеть.       Я сидела на лавочке у нашего особняка и, как заворожённая, смотрела, как с деревьев, кружась, падали листья, устилая землю красно-оранжевым покрывалом. Перевела взгляд на мужа, который убаюкивал наших девочек, Корделию и Офелию. Он такой прекрасный отец. У меня в животе будто бы пробуждается рой бабочек каждый раз, когда я вижу, с каким трепетом он ухаживает за нашими детьми.       — Жак, отнеси их домой, — я поднимаюсь с лавочки и провожу рукой по волосам малышки Офелии. Она, как и её сестра, уже сладко спит.       — Хорошо, mon amour, — он целует меня в лоб, а я улыбаюсь. Я настолько часто просила его так не говорить, что это уже переросло в нашу семейную шутку.       Жак, укачивая коляску с близняшками, направился в сторону дома, пока мои глаза судорожно сканировали парк в поисках сына. Он смеялся, закопавшись в огромную гору листьев, и я сделала вид, что понятия не имею, где он мог быть.       — Сынок, выходи! — я в шутку заглядывала под каждый листик, пока он продолжал смеяться. Наконец я схватила его под руки и подкинула вверх, удивляясь тому, насколько быстро он успел так вымахать. — Ага, вот ты где!       Я подкинула его ещё несколько раз и, поставив на землю, коснулась маленького носика. Так моя мама всегда проверяла, не замёрзла ли я, а теперь я переняла у неё этот метод.       — Ух, какой холодный нос! — сын топнул ногой, прекрасно зная, что означала эта фраза. В ответ на это я демонстративно надула губки, чем вызвала у него улыбку, а затем подхватила на руки: — Пора домой!       Он вырвался из моих объятий и, забрав свою любимую игрушечную машинку, побежал в сторону дома. Из окна выглянула голова мужа, и я подумала, что вот оно, моё время блаженного одиночества. Я безумно любила проводить время с детьми, но от возможности спокойно посидеть в парке, любуясь осенними пейзажами, никогда не отказывалась.       — Жак, покорми его!       — Хорошо, отдыхай! — муж закрыл окно, и я, облегчённо выдохнув, опустилась на лавочку. Рука непроизвольно потянулась в карман, где лежала та самая колдография… Я всегда носила её с собой то ли как талисман, то ли как горькое напоминание о той жизни, которой у меня уже никогда не будет.       С белого, слегка помятого и потёртого прямоугольничка на меня смотрело его улыбающееся лицо. Сколько я ни пыталась держаться, моя сентиментальность всегда побеждала. Вот и в этот раз слёзы тяжёлыми каплями потекли по щекам.       Мне не нужно было смотреть на колдографию, чтобы помнить его образ: длинные чёрные волосы, серые глаза, ироничная улыбка, чёрная рубашка, кожанка и тяжёлые ботинки… Сириус… всё не должно было так закончиться…       Если бы ты знал, сколько раз я, сидя на этой самой лавочке, закрывала глаза и будто бы чувствовала, как переплетались наши пальцы. Я искренне, пусть даже на какое-то короткое мгновение, верила, что ты тут, рядом со мной… ведь ты обещал, что мы всегда будем вместе.       Мне стыдно это признавать, но я так часто представляла тебя на месте Жака, чуть было не назвав его твоим именем. Я бы всё отдала, чтобы снова почувствовать твоё дыхание на своей шее, чтобы ты снова поцеловал меня с такой жадностью, как умел только ты…       Я постоянно прокручивала в голове воспоминания, с того самого дня, когда ты поцеловал меня на крыше дома Поттеров. Я винила себя, винила своих родителей и даже Тома, пока моя жизнь стремительно рушилась на мелкие кусочки, а я не знала, что с этим делать. Что-то ведь однажды запустило этот необратимый процесс, но я никак не могла понять, что именно.       Даже не знаю, зачем я день за днём копаюсь в прошлом, если прекрасно знаю, что ничего уже не изменишь. Я подняла глаза к небу, будто пытаясь удержать в них бурный поток слёз, и в который раз окунулась в прошлое…

***

Осень, 1976 г.

      Шестой курс начался крайне обыденно, с длинной поездки в Хогвартс-экспрессе и монотонной приветственной речи директора. Мы постепенно влились в учебный процесс, и так день за днём утекала наша жизнь, пока мы отсиживались на лекциях и разгребали завалы домашнего задания.       Наверное, за лето мы стали чуть более ответственными, ведь даже Сириус с Джеймсом уже не так часто предлагали прогулять занятия. Хотя кого я обманываю, мы, разумеется, кроме Римуса, забили на учёбу уже к ноябрю и вернулись к своему привычному разгульному образу жизни.       Тогда нам казалось, что каждый день — это праздник, и мы вновь и вновь подпитывались адреналином, сбегая от профессоров в Хогсмид, попутно передавая по кругу бутылку обжигающе крепкого огневиски. Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что каждый новый день был похож на предыдущий, типичный день бунтующего подростка.       Удивительно, что осень прошла без каких-либо проблем на наши задницы, не считая той грандиозной хэллоуинской вечеринки, которую мы закатили в гостиной Гриффиндора. Главным событием той осени можно назвать появление в наших жизнях Лили Эванс, которую мы невероятно тепло приняли не только потому, что она стала встречаться с Джеймсом, но и просто потому, что она прекрасная девушка.       Лили быстро стала моей близкой подругой. Мы обсуждали мальчиков, делились секретами, общались до поздней ночи, и я просто не переставала восхищаться её красотой, ведь всегда обожала рыжих и веснушчатых.       Приблизительно в этот период обострилась проблема под названием «Северус Снейп». Ничем не примечательный мальчик с чёрными, вечно засаленными волосами, который, как оказалось, учился вместе со мной на Слизерине. Мародёры любили над ним поприкалываться, пока Лили не видела, то подвешивая его вниз головой за ветку дерева, то выставляя его полным дураком на занятиях.       Казалось, с каждым разом их издёвки становились всё отвратительнее, а я даже не знаю, почему сидела в стороне. Не могу сказать, что мне было его жаль, просто я пару раз представляла себя на его месте и становилось как-то не по себе, но, вспоминая, какая война шла когда-то между мной и Блэком, предпочитала наблюдать за всем этим со стороны.       На фоне учёбы развивались и наши с Сириусом отношения, хотя иногда я всё же ловила себя на мысли, что быть просто друзьями было комфортнее. Разумеется, я испытывала к нему чувства, что подтверждали бабочки, то и дело бившиеся о стенки моего живота. Он тоже был влюблён в меня, но по юношеской неопытности мы оба понятия не имели, как стоило развивать отношения. Вначале мы робко целовались на Астрономической башне, потом объявили друзьям, чем вызвали бурные обсуждения на ближайшую неделю, и лишь потом стеснение пропало, и мы стали целоваться и обниматься на каждом углу, на что ребята в шутку изображали рвотные позывы.       Как было бы прекрасно, если бы та беззаботная осень была бесконечной и в нашей компании не появился человек, который запустил цепочку разрушений…

***

Декабрь, 1976 г.

      Это было самое начало декабря, когда за окном повалил первый снег. В Хогсмиде уже вовсю царила атмосфера приближавшегося праздника: в магазинах начали продавать подарки и атрибутику, витрины украшали гирляндами, из труб валил густой дым, а на окраине заработала рождественская ярмарка и ёлочный базар.       В лучших традициях профессора по Травологии, когда занятия в теплицах перестали проводиться по причине заморозков, всем нам задали до зимних каникул сдать масштабный проект. Когда объявили, что работать нужно в группах по семь человек, мы вшестером, а именно Сириус, Джеймс, Питер, Римус, Лили и я, заметно занервничали, как бы нам в команду не поставили какого-нибудь Малфоя.       К слову, мои отношения с Люциусом не просто равнялись нулю, а ушли в минус. Мы оба забыли, что когда-то у нас было более-менее адекватное общение и что вообще-то наши отцы собирались нас поженить, забыли, как будто ничего этого не было. Я всегда считала характер Малфоя крайне скверным, а отношение ко мне — собственническим, но никогда не отрицала красоты его платиновой шевелюры или его фирменного взгляда и нахально-ироничной усмешки. Как бы там ни было, делать с ним общий проект в мой список желаний явно не входило.       Когда профессор начала выговаривать «Ма…», я понимала, что это будет худшая работа за все шесть лет обучения, но, услышав «Марлин МакКиннон», облегчённо выдохнула. К нам подсела очаровательная улыбчивая блондинка в гриффиндорской униформе, и мы с Лили сразу испытали к ней симпатию как к ещё одной девушке в нашем коллективе.       Марлин крайне быстро стала для нас хорошей подругой, и мы нашей сплочённой семёркой создали прекрасный проект по лечебным травам, за который получили высший балл и всю ночь праздновали хоть какие-то успехи в учёбе, тогда как Римус счёл это за должное.       Мы с Лили и Марлин даже образовали женское подобие Мародёров, объявив Астрономическую башню своим местом для сборов. В шутку мы называли себя трёхцветками, потому как у Лили были рыжие волосы, у Марлин — белые, а у меня — чёрные.       МакКиннон оказалась невероятно приятной в общении девушкой: она постоянно улыбалась, умела поддержать любую беседу и разбавить атмосферу уместной шуткой.       Я и Лили отчаянно пытались свести её с Римусом, так как были убеждены, что его сообразительность и острый ум и её непринуждённость и оптимизм идеально дополнили бы друг друга. Разумеется, нам хотелось найти девушку и для Питера, и потому мы познакомили его с моей соседкой по комнате, Лайзой, и между ними даже что-то зарождалось, но чуть позже сошло на нет.       Что всегда казалось мне немного странным, но я почему-то не обращала на это должного внимания, так это то, как Марлин любила прикасаться к другим людям, обнимать, держать за руку. Она даже несколько раз пыталась поцеловать меня, как она сама говорила, по женской дружбе, на что Сириус лишь смеялся и говорил, что вообще-то он мой парень и не собирается меня ни с кем делить. В ответ на это Марлин хватала его за запястье или приобнимала за шею и звонко смеялась, мол, это мы ещё посмотрим.       Когда мы, три подружки, сидели на Астрономической башне, она без устали расспрашивала меня про Сириуса и стремилась узнать мельчайшие детали наших отношений, в то время как парой Лили и Джеймса она интересовалась будто лишь из вежливости.       Я превращала в шутку каждый раз, когда она касалась Сириуса, как бы невзначай проводила рукой по его волосам, обнимала его как-то подозрительно долго. Я жила с мыслью, что подруги не уводят парней друг друга, и уж тем более меня не отпускало ощущение, что Марлин относилась ко мне как к больше чем просто подруге. МакКиннон целовала меня в щёку, шептала на ухо, подолгу держала за руку, подмигивала на занятиях и просто обожала лежать на моих ногах, так что Лили уже начинала придумывать шутки на эту тему.       Всего за месяц наша дружба миновала сразу несколько стадий своего развития, и вот, бурно отметив конец очередного триместра и Рождество вместе, я приняла решение провести остаток зимних каникул в Финляндии. Друзья оставались в Хогвартсе, и мне было безумно обидно, что они будут веселиться тут без меня, но, с другой стороны, я просто не могла упустить возможности исправить отношения хоть с кем-то из своей семьи.       Однажды я уже отказалась от поездки в Финляндию, чтобы остаться в школе с Мародёрами, и сейчас чувствовала необходимость поступить наоборот. Мне повезло, что у Тома случился завал на работе в Лондоне, и он сместил свой приезд на месяц, ведь находись старший брат там, я бы точно не решилась приехать.       Пакуя купленные в Хогсмиде подарки и заботливо приготовленную эльфами выпечку, я старалась представить, что друзья тоже разъезжаются кто куда на этих каникулах. Однако, прощаясь с ними и оборачиваясь, чтобы ещё разок взглянуть на их счастливые улыбающиеся лица, предвкушавшие ночные посиделки и громкие вечеринки, я изо всех сил выдавливала гримасу радости, в который раз обещая привезти им что-нибудь из Финляндии.       Уже сидя в поезде, я прислушивалась к монотонному стуку колёс и, заворожённо глядя на стремительно сменявшие друг друга зимние пейзажи за окном, начинала жалеть, что не позвала Сириуса с собой. Я оправдывала это тем, что безумно хотела бы познакомить его с Лаурой и Евангелиной, двумя моими красавицами с севера, но в глубине души прекрасно знала, что просто не хотела оставлять его с Марлин, пусть даже на меньше чем две недели.       Я всегда считала чувство ревности каким-то бессмысленным, но с ужасом для себя осознала, что ревновала Блэка к МакКиннон. А тем временем за окном начался снегопад, и я, считая сугробы вместо овечек, уснула сладким сном.