Не отрекаются любя

Я расскажу тебе про волны, если захочешь. Ну, как в песне у Ассаи. Галстук завязать, чтобы дышать в одной тональности. Если только… И да, я уже не честный и вовсе не мечтаю. Но всё ещё прокуренный. Не парижанин…

***

Весна, 1977 г.

      В том году весна началась непривычно поздно. До самого апреля снег ещё укрывал землю пушистым ковром, температура не поднималась выше нуля, а по ночам и вовсе было настолько холодно, что приходилось накрываться сразу двумя одеялами. Днём выглядывало солнце, как бы приглашая учеников, запершихся в замке, выйти на улицу в лёгких куртках, однако всё это было одной сплошной ложью, потому как солнечные лучи переливались на снегу, но уж точно не согревали.       Обмануты были не только люди, но и природа: на деревьях начали образовываться почки и кое-где даже проглядывались ярко-зелёные листочки, однако ночная температура была настолько низкой для весны, что все зачатки новой жизни погибали от холода. Голые стволы, склонив ветки чуть ли не до самой земли, так и кричали: богатого урожая в этом году точно не ждите!       Разумеется, находились ребята, которых радовала такая погода: они играли в снежки, делали ангелов, да и просто выжимали всю возможную радость из природных аномалий. Некоторые особо отличившиеся даже пробовали кататься на коньках, похоже, не учтя того факта, что лёд был значительно тоньше, чем в январе.       Лично мне такая погода не доставляла ровным счётом никакого удовольствия, потому как я привыкла отмечать свой день рождения в лёгкой одежде где-нибудь на улице, наслаждаясь лучами тёплого весеннего солнца.       Я так сильно хотела, чтобы снег растаял, что природа услышала мои просьбы и превратила милое белое одеяльце в мерзкое подобие болота. «Бойся своих желаний, Летта», — я бормотала это себе под нос, словно мантру, пока отважно шагала в Хогсмид за сладостями для вечеринки, крякая ботинками по грязи и молясь всем богам мира, лишь бы не поскользнуться и не ударить в грязь лицом в прямом смысле этой фразы. Однако, на обратной дороге мне всё-таки это удалось…       Сириус ждал меня на крыльце, и я, глядя на него, а не себе под ноги, что было большой ошибкой, всё-таки поскользнулась и приземлилась на правое колено, выставив левую ногу вперёд, балансируя с покупками в руках. В ответ на это Блэк лишь звонко засмеялся, а, забирая у меня коробки, скорчил грустную мину и сказал, что ещё не готов к браку.       Я легонько толкнула его в плечо, а он схватил меня за локоть, в результате чего наши ноги заскользили по грязи и мы, улыбаясь и держась друг за друга, поплелись в Хогвартс как два неуклюжих пингвина, попутно отпуская по-дружески издевательские комментарии.

***

      Утром одиннадцатого апреля Лили и Марлин попросили Лайзу впустить их в комнату и украсили всё воздушными шариками и ленточками, а когда я проснулась, взорвали большую хлопушку, усыпав пол разноцветным конфетти.       Мы отметили мой семнадцатый день рождения, закатив локальную вечеринку на вершине Астрономической башни. Там были мои самые близкие друзья и несколько гриффиндорских ребят, с которыми мы успели сблизиться на других вечеринках. Мы пили огневиски, играли в «Правду или действие», танцевали, общались, смеялись, делали колдографии, и после этого дня у меня остались лишь самые прекрасные воспоминания.       В мае наконец раскрылась тайна, которая целый год не давала мне покоя. После очередного полнолуния Мародёры рассказали нам о своих ночных похождениях и показали тайное место, скрытое под корнями Гремучей ивы. Сириус и Джеймс, продемонстрировав нам свои образы животных, совершили огромную ошибку, потому как я и Лили ещё долго просили их превращаться и шутили, что встречались с собакой и оленем.       Мы были шокированы, узнав, что все они являлись анимагами и что Римус болел ликантропией, и одновременно восторгались мужеством парней, которые выбрали помогать Лунатику, а не бросить его в такой ситуации.       У Мародёров была своя клятва, и мы с Лили и Марлин, вдохновившись их примером, тоже поклялись, что всегда будем лучшими подругами и никогда не бросим друг друга «ни в горе, ни в радости». Сириус пошутил, что девушкам положено подтверждать свои слова поцелуем, за что незамедлительно получил по голове от нас троих. Тогда Джеймс сказал, что вообще-то мародёрская клятва скреплялась именно таким образом, и они с Сириусом заржали, как кони, напросившись на дополнительные подзатыльники.       На протяжении двух месяцев парни пытались научить нас анимагии, но, осознав безуспешность этой затеи, мы начали совершенствовать свой навык вызывания патронуса. Вначале все смеялись, когда из моей волшебной палочки появлялся образ змеи, говоря, что наконец-то моя истинная сущность вылезла наружу. Я не обижалась на их шутки, потому что тоже считала этот факт весьма забавным. И вообще, дружба с Мародёрами, а уж тем более отношения с Блэком любого научат не обижаться ни на какие шутки.       В такой суете суёт мы и не заметили, как быстро наступило лето, и вот мы уже собирали сундуки, с грустью осознавая, что ровно через год навсегда покинем это место. Я, Лили, Джеймс и Сириус снова уехали в дом мистера и миссис Поттеров, которые вскоре сами слиняли к каким-то своим друзьям в Ирландию, оставив целый особняк в нашем распоряжении.

***

Август, 1977 г.

      В один из вечеров в самом начале августа, когда мы вчетвером сидели на террасе и пили горячий чай, к нам прилетела почтовая сова и принесла письмо. Его написала Марлин.       Как оказалось, её старшая сестра владела кемпингом где-то в Шотландии и любезно предложила два трейлера на неделю. У МакКиннон никогда особо не было друзей, и, читая это письмо, я прямо-таки чувствовала, как она светилась от счастья, когда писала его.       Разумеется, от таких предложений грех отказываться, и вот мы уже спешили на вокзал Кингс-Кросс с заколдованными рюкзаками на плечах, дабы успеть на поезд до Шотландии.       По приезде нас уже ожидали Марлин с сестрой, Римус и Питер, которые накинулись на нас с объятиями, не успели мы ступить на перрон. МакКиннон-старшая усадила нас в микроавтобус, и вот мы уже тряслись по бездорожью, предвкушая всю прелесть ближайшей недели.       Расселились мы крайне просто — по принципу «мальчики налево, девочки направо». Успев лишь вывернуть рюкзаки на кровати, мы, как сумасшедшие, выбежали на улицу и принялись с криками нарезать круги вокруг трейлеров, скача, как шаманы. Когда у всех нас пересохло в горле, мы без сил рухнули на траву и наконец смогли в полной мере насладиться красотой места, в котором находились.       Это была огромная поляна, усыпанная ромашками и колокольчиками. Трава, ярко-зелёная, как будто кто специально красил её вручную, сочная-сочная, казалось, одной травинкой можно напоить семерых. Весь этот красочный ковёр уходил далеко-далеко, то плавно поднимаясь на холм, то опускаясь в низину, где стелился густой туман и под ногами отчётливо ощущалась влага росы.       С одной стороны — бескрайние шотландские просторы, с другой — небольшое озеро. Вода в нём была неподвижна, и лишь изредка на ней появлялись круги от мелкой рыбёшки и стрекоз, пролетавших у самой кромки. От воды исходила приятная прохлада, и ничего не указывало на то, что вся Великобритания страдала от августовских засух.       Воздух там был настолько чистым, что начинала кружиться голова от переизбытка кислорода. Мы широко зевали, настолько наш мозг не мог насытиться.       Запах того места изменялся в зависимости от времени суток, и его невозможно описать, ведь надо было прочувствовать: сделать вдох полной грудью, закрыть глаза, и лишь тогда в голову приходили нужные ассоциации.       Утром, на рассвете, когда первые лучи солнца прорезались из-за горизонта, пахло холодом. Не тем пронзительным холодом, когда просыпаешься зимой в шесть утра, а за окном непроглядная тьма и единственное, чего ты хочешь — это закутаться в одеяло, но рутина заставляет тебя встать с кровати, и вот ты бежишь в ванную и включаешь горячую воду, подставляя под неё руки. Нет, там пахло холодом подушки, когда опускаешь на неё голову после тяжёлого дня. Холодом лёгкого дуновения посреди безветренного засушливого дня. Холодом, который чувствуешь на шее и в волосах, когда катишься на велосипеде с горы, отпустив тормоза. На рассвете там пахло холодом, который заставлял кожу покрываться мурашками, зубы слегка постукивать, пальцы — не слушаться, но зато этот холод согревал изнутри. Потому что нет момента прекраснее, чем тот, когда смотришь сонными глазами на восходящее солнце, дрожишь, а затем возвращаешься в ещё не успевшую остыть постель и засыпаешь сном младенца, свернувшись калачиком на боку.       Днём у озера пахло жизнью. Неизведанной, существующей вне зависимости от человека жизнью. И тут был важен слух, а не обоняние. Далёкое жужжание пчёл, тихий всплеск воды, свист ветра, монотонное стрекотание сверчка. Важно было и осязание. Почувствовать, как прогибается трава под тяжестью твоих ног, а затем выпрямляется, не успел ты сделать и двух шагов. Почувствовать, как какая-нибудь назойливая мошка опускается на твою руку и тут же, испугавшись, взлетает. Почувствовать, как внезапно налетевший ветер, главный противник порядка, выдёргивает прядку волос из-за твоего уха, чтобы ты вновь её туда заправил. Почувствовать, как воздух заполняет твои лёгкие, и всерьёз задуматься над тем, как ты вообще до этого дышал на автомате. Разумеется, от этого твоё дыхание собьётся, а сердце ускорится, но всё это до того момента, пока друзья не позовут тебя искупаться или пообедать, и тогда все эти мысли покинут твою голову.       Вечером, когда закатное солнце окрашивает небо, ты непременно почувствуешь горьковатый запах сырости. Влаги, которой в воздухе становится всё больше и больше. От этого запаха перехватывает дыхание и начинает першить в горле, но очень быстро привыкаешь, и всё, что остаётся, это вновь почувствовать тот самый холод. Но не утренний, дающий веру в прекрасный день, а вечерний, неизбежно тоскливый, когда считаешь жутко несправедливым факт того, что в сутках лишь двадцать четыре часа, а в лете лишь девяносто два дня, которые пролетают, как одно мгновение. Вечерний холод отличается ещё и тем, что хочется заварить горячий чай и закутаться в плед, но ложиться спать не спешишь. В это время зачастую приходит вдохновение и непреодолимое желание сворачивать горы, но на утро, как обычно, возвращаются былая лень и многочисленные отговорки.       Когда солнце опускается за линию горизонта и стремительно сгущаются сумерки, наступает пора запаха ночи. Кажется, так пахнут сами звёзды. Это запах пугающей неизвестности, что глядит на тебя из темноты, когда, лёжа в кровати, боишься повернуться к ней спиной и закрыть глаза. Это запах непреодолимого желания рассказать тем, кто рядом, обо всём, что тревожит, чтобы, проснувшись, обязательно задуматься, не наговорил ли ты чего лишнего. Это запах того мизера, каким является человек в сравнении с бесконечной Вселенной. Когда лежишь на спине, заворожённо смотришь на звёзды, что в сотнях тысяч километров от тебя, но всё равно хочется протянуть руку и сорвать одну, словно яблоко, а она лишь игриво подмигнёт в ответ, и кто знает, может той звезды давно уже нет и всё это лишь бутафория, лишь свет, который шёл от неё сотни лет, только чтобы ты посмотрел и восхитился, а возможно даже объявил её своей звездой или подарил её человеку, которого любишь. В полночь Вселенная пахнет звёздами… Далёкими-далёкими точками, что столетиями завораживали странников, моряков, переселенцев, людей влюблённых и людей с разбитыми сердцами, да и просто подростков, решивших провести неделю где-то среди бескрайних шотландских просторов…       А мы веселились дни напролёт, жгли костры, пели песни под градусом выпитого огневиски, смеялись над шутками, плакали над откровениями друг друга, купались в озере, играли в догонялки, словно маленькие дети, с умным видом обсуждали созвездия, будто хоть что-то в этом смыслили, встречали рассветы, провожали закаты. Мы стали самой настоящей семьёй, и, готова поспорить, никто из нас в жизни не чувствовал себя более счастливым и более свободным.       Мы были уверены, что наша дружба крепка, как никогда, и, щёлкая многочисленные колдографии, даже не думали над тем, насколько быстротечно время и что однажды всё это станет лишь историями, которые хочется рассказывать снова и снова, а потом и вовсе воспоминаниями, которые, запрятав глубоко в черепную коробку, достаёшь в минуты нахлынувшей ностальгии.       Мы не думали о том, что однажды нам всем придётся состариться. Мы были моментом. Моментом беспечной юности, которая мало что знает об этой жизни, но думает, что ей подвластно абсолютно всё.       Много что осталось в моей памяти, но отчётливее всего я помню то, что связано с тобой, Сириус… то, как ты спасал меня от ночной прохлады, когда мы расстилали плед под звёздным небом и лежали до тех пор, пока сон не брал над нами верх. Ты обнимал меня, а я старалась ещё крепче прижаться к твоей груди, и тогда ты запускал пальцы в мои волосы, чёрные, как та ночь, и я удивлялась, как одним движением руки и касанием губ ты заставлял мир вокруг нас исчезнуть.       В один из тех вечеров, когда я опять прижималась к тебе, а ты гладил меня по волосам, я посмотрела в твои глаза, в которых суматошно крутились мысли. Где-то через минуту ты взял меня за подбородок и, коротко поцеловав, сказал, что любишь меня… любишь меня… Никогда прежде бабочки не бились о стенки живота с такой силой. Никогда прежде я не думала, что будет настолько приятно слышать эти слова.       Я чуть было не ответила «я тоже тебя люблю». Тоже… звучит как одолжение. «Да, я тоже, я присоединяюсь к твоим словам, будто бы у меня нет своего мнения». Недолго думая, я прошептала «я люблю тебя, Сириус». И почувствовала, как ты вздрогнул, услышав своё имя. В ту ночь мы целовались с каким-то особым желанием, и больше всего на свете я не хотела, чтобы мир вокруг нас снова обретал очертания.       В самом конце августа ты позвал меня к себе в комнату, где горели мои любимые свечи и играла тихая музыка. Мы танцевали, но стоило нам посмотреть друг другу в глаза, как страсть взяла верх. В тот день случился наш первый раз. Я даже удивилась тому, насколько ты можешь быть нежным и внимательным. В один момент я ощутила всю заботу, которую ты мог мне дать.       Ты докуривал сигарету, пока я лежала у тебя на груди и медленно водила пальцем по твоей шее. А потом мы уснули в объятиях друг друга, но утром не спешили одеваться и вставать с постели.       Тогда я подумала, что мы не просто парень и девушка. Мы стали чем-то большим. И это большее приносит не секс, не жадные поцелуи, не бешеная страсть, а любовь. То самое чувство, что просверливает маленькую-маленькую дырочку в твоём сердце, поселяется там, и вы с ним становитесь сожителями. Делите одно тело, один разум и одно сердце. Однако рано или поздно всё-таки приходит осознание того, что это чувство было заложено в нас с самого рождения. Нужен лишь человек, способный разбудить его, скрытое глубоко внутри.       Я люблю тебя, Сириус… Будь я в Австралии или Америке, будь у меня хоть десять детей от другого мужчины, отвечай я на флирт бармена на шумной вечеринке или уезжай я в гостиничный номер с человеком, с которым разговорилась пару часов назад. Просто есть такая беспощадная штука, как жизненные обстоятельства. И иногда сопротивление означает проигрыш. Да, я поддалась. Но я всегда любила и буду любить тебя, даже если ты — просто измятая колдография в кармане пальто. Я люблю тебя, Сириус. Действительно люблю.