Vergissmeinnicht

14 апреля. 1942 год

Лагерь Дахау. Германия

      — Сэр, постойте! — послышалось в тёмном коридоре. Голос неизвестного мужчины заставил семью остановиться. Дети боязливо оглянулись назад, прижавшись ближе к отцу. Сам же Рейх даже не развернулся в сторону звука, продолжая смотреть вперёд, ожидая того, когда до него дойдут.       — Он приехал, — поспешно сказал солдат, показав в рукой за спину. Кто «он»? Куда приехал? Дети не знали, но спрашивать не решились. Генрих с детства приучил их не перебивать беседующего и не лезть в беседу. Поэтому ребята молчали, с неким страхом смотря на пришедшего надзирателя.       — Отлично, я уж думал, что не дождусь. Пока я иду с ним на встречу — следи за детьми. Можешь приставить кого-то другого к ним, но одних их не вздумайте оставлять, — строго говорил Рейх, причём так громко, что слышал его не только солдат. После он оглянулся на детей, тихо вздохнул и подошёл к солдату ближе, остальную часть фразы шепча ему на ухо.       — Понимаешь, они слишком маленькие для этого всего. Я привез их сюда лишь от осознания того, что иначе меня замучают просьбами о поездке. Да, я сам виноват во всем этом, но убедительно прошу тебя не водить детей к заключенным или на пытки, да и вообще не покидать это место. Просто отведи их в какую-нибудь комнату, поговори там с ними… Я вернусь скоро и увезу их обратно, — махнул рукой фриц, сжав губы. Зачем он на это согласился? Как выкручиваться? Кто его за язык тянул? На его просьбу солдат лишь согласно кивнул, после чего подошёл к детям, опускаясь на одно колено и протягивая им руки.       — Ваш отец отлучится на какое-то время. Мне велено понаблюдать за вами. Пойдемте пока со мной в мой кабинет, — говорил он, вытянув руку вперед, ожидая согласия детей. Те неуверенно переглянулись. Они не хотели соглашаться, а хотели остаться с отцом, но тот даже не удосужился послушать разговор подчиненного со своими детьми, а сразу ушел, скрывшись за поворотом коридора.       — Пойдемте, — нервно ответил Герман, осторожно касаясь руки солдата. Тот поднялся с колена, аккуратно схватился за руки детей и повёл их куда-то вперед, изредка оглядываясь.       — Меня Ерсом зовут, — представился он, медленно идя и иногда останавливаясь, чтобы дети успевали за ним.

***

      — Хэр Ерс, а почитаете ли вы нам эту книжку? — спросила Кристен, протягивая томик сказок. Что только эта сказка делала в кабинете солдата — загадка. Ведь во времена Третьего Рейха цензура была слишком строгой и не каждого автора печатали тогда. Да и зачем надзирателю эта книга? Но дети не думали, они лишь удобно уселись на полу, ожидая чтения. Мужчина слегка замялся, взял в руки книгу, уселся за письменный стол и принялся читать. Время от времени он поглядывал на ребят, которые с милой улыбкой слушали его, изредка перешептываясь.       — Братик, смотри, — сказала ГДР тихо, поворачиваясь к брату. Тот с интересом посмотрел на неё, а та в свою очередь осторожно коснулась носа, показывая слегка окровавленный палец. Герман лишь удивленно похлопал глазами, касаясь кисти сестры и приближая её к себе, осматривая кровавый палец.       — Это что? — удивился он. Вопросов нет — обычное носовое кровотечение, но вот как оно возникло? Этого не понимали дети, продолжая молчать. Внезапно кровь хлынула с такой силой, что девочка не смогла сдержать дрожи и лишь быстро зажала нос руками.       — Что там у вас? — возмутился солдат столь странному действию детей, отложив книгу и подойдя к ребятам. Герман лишь дернул плечами, а Кристен тихо хмыкнула, продолжая зажимать ладонями нос. Но кровь лилась быстро и капала на пол сквозь сжатые пальцы. Девчонка лишь закатила глаза, глубоко вздохнула и тихо ойкнула. Головокружение, что мучило её с самого утра, усилилось. В ушах начало неприятно гудеть.       — Ты как так? — удивился нацист, вытаскивая чистый синевато-голубой платок из кармана галифе и зажимая им нос девочки, предварительно убрав ее руки от лица.       — Так, зажимай нос пока, а я пойду к товарищам за ваткой и перекисью, — произнес он с неким страхом. Аптечки-то у него в кабинете не было, потому придется бежать к другим, надеясь найти там. Но вот сколько времени это займет? Еще и Рейх скоро вернется и он с большей вероятностью точно отругает его за такое, обвинив солдата в этой не очень благоприятной ситуации.       — Голову пока наклони, чтобы кровь не текла, — сказал мужчина, осторожно касаясь подбородка девочки и приподнимая ее голову, чтобы капающая кровь не извозила пол и одежду ребенка. Хотя что тут уже возить? Все испачкано…       — А папа говорил, что нельзя голову запрокидывать при носовом кровотечении, — с умным видом подметил Герман, словив недовольный взгляд взрослого. Он поспешил замолчать и не перечить тому впредь. Солдат быстро покинул кабинет. В коридоре послышался ритмичный топот. Близнецы синхронно вздохнули. Как же так получилось?       — Голова болит? — обеспокоенно спросил Германия, кладя руку на плечо сестры.       — Ага, — кивнула та и слабо улыбнулась тому кипишу, который разворачивается рядом с ней.       — Может ты носом ударилась вчера или сегодня утром? — поинтересовался брат, но в ответ получил лишь отрицательный кивок. Что же случилось?       — Не знаю почему у меня это. С утра с больной головой хожу, но отцу не говорила. Я боялась, что тогда он не поедет с нами куда-либо и заставит меня сидеть в комнате ради выздоровления, — грустно проговорила сестра, сжимая пальцы с платком еще сильнее. Кровь быстро бежала по ее лицу, стекала вниз, возила все. Такого сильного кровотечения оба еще не видели. В какой-то момент вернулся солдат, держа в руках перекись и упаковку ватки. Он подошел к девочке, опустился на одно колено и приподнял ее голову для удобства.       — Давай, — сказал он, забирая свой окровавленный платок у девочки. Его солдат заменил куском ватки, удобно скрученным и пропитанным перекисью.       — Ляг пока, потом я снова заменю ватку, — взволновано проговорил он, указывая рукой на небольшой диван, что находился в его кабинете. Девочка так и сделала, с трудом подходя к кровати и укладываясь на нее. Голова болела сильно, кружилась, сердцебиение участилось. Давление что-ли поднялось?       Рядом с сестрой уселся сам Герман, который намоченной салфеткой стирал кровавые разводы с лица девочки, попутно рассказывая ей что-то. Сам же солдат стирал немногочисленную кровь с пола и рук, после чего куда-то вновь ушёл. Кристен тихо рассмеялась. Такое не так часто бывало с ней. По большей степени она была именно удивлена, чем напугана. Поскорее бы это закончилось, и отец забрал ее отсюда.

***

      — Моя прелесть, — нежно шептал Генрих, оглаживая лицо спящей дочери. Как только у нее потекла кровь Рейха тут же предупредили, так что он почти сразу бросил все переговоры с приехавшим работником и отправился к солдату. У его малышки такое случалось нечасто, но он все равно был напуган. Пришлось сразу покидать концлагерь и ехать домой. Именно там ГДР могла бы отдохнуть и успокоиться.       — Отдыхай, — говорил он тихо, убирая светлые пряди с лица. В носу у нее проходила вена, которая время от времени лопалась из-за холода, недосыпа и стресса. И в последнее время Кристен и правда мало спала и слишком сильно волновалась, так что подобное было ожидаемым.       — Пап, ей станет лучше? — всхлипнул напуганный Герман. В ответ его отец лишь слабо посмеялся, положительно кивнув. Ничего страшного в этом нет, ей просто стоит поспать и отдохнуть. Мальчишка немного успокоился, доверившись ответу отца. Он стоял у кровати спящей сестры и смотрел то на нее, то на отца, не в силах сказать что-то и начать беседу. Темы для разговора просто не было.       — Пойдем что-ли кофе попьем? А потом я покажу тебе ту книгу, которую смог найти недавно, — нарушил тишину взрослый, отходя от кровати и протягивая руку сыну, собираясь вместе с ним покинуть комнату. Тот радостно прищурился и схватил папу за руку, идя вместе с ним на кухню. Кофе он любил, но еще больше обожал те сладости, которые были в их доме и которые разрешалось съедать во время чае-, кофепития.       На кухне, как и ожидалось, находился дворецкий, который беседовал с кухаркой во время приготовления ужина. Намек они поняли сразу, так что быстро поставили турку с кофе на плиту, продолжая беседовать. Генрих же уселся со своим сыном за большой кухонный стол, склонив голову и закрыв глаза. Он устал. Ему бы тоже не помешало отдохнуть и расслабиться, но сидящий рядом сын, что задавал вопросы и отвлекал от отдыха, не позволял. Он прижался к отцу, буквально уселся на его колено и начал что-то тихо спрашивать.       — Пап, а почему ты так любишь это кофе? — отвлеченно спросил он, касаясь пальцами груди взрослого. Ребенок и правда не понимал эту странную любовь отца к такому напитку. Слишком горькое, даже с молоком и сахаром, без которых пьет мужчина, горячее, к тому же запах странный. Герман не понимал, но пил за компанию. Он вообще не понимал вкусовые предпочтения Рейха. Маслины, оливки, изюм, морепродукты, холодный чай с лимоном… Как он ест все это? Или понимание вкусов этих продуктов приходит с возрастом? Гера не знал, а прямо сейчас пытался узнать.       — Ну, за запах люблю. Такой расслабляющий, приятный, привычный. Да и множество воспоминаний у меня связано с ним. Например в Первую Мировую такой напиток в нашей стране попробовать было почти невозможно. Его пили во Франции, Великобритании, США, ну а до нас он не доходил, ведь добывать его было негде. Ввозили контрабанды, но их часто изымали. После ввоз стал контролироваться, обкладываться большими налогами. Люди, которые на могли себе позволить этот напиток, пили цикорий, да и то в какой-то момент ситуация в стране стала такой критичной, что и его найти нельзя было, — рассказывал фриц, обнимая спину ребенка, изредка поглаживая.       — Когда я впервые попробовал кофе — лет мне тогда было шестнадцать — то понял, что это тот напиток, которого мне не хватало. Да, та бурда, которую я пил тогда, не сравнится с тем сортом, который нам готовят сейчас. Кофе повышает давление, сокращает шанс возникновения рака, да просто вырабатывает гормон радости — эндорфин. Лично меня этот напиток насыщает энергией и помогает успокоиться. Я так привык к нему, что уже не могу жить без чашечки кофе. Но вполне нормально то, что тебе он не нравится. Я не заставляю любить то, что мне самому доставляет удовольствие, — спокойно говорил он, гладя своего сына и смотря в окно. Вскоре к ним подошел дворецкий, ставя на стол две чашки кофе: одну с черной едкой жидкостью — для фрица, а вторую, молочно-бежевую, разбавленную молоком и сахаром — для Германа.       — Спасибо, — сказали страны хором, беря в руки чашки и делая небольшой глоток напитка. Генрих лишь блаженно закрыл глаза, в то время как Герман слабо обжегся, поставив чашку на стол и посмотрев на отца.       — А можно я попробую твое? — с неким страхом сказал парень, сжимая губы. Взрослый удивленно глянул на сына, но чашку без споров протянул ему, позволяя глотнуть немного. Почувствовав вкус этого кофе мальчишка скривился еще сильнее. Напиток отца был слишком горьким и горячим, щеки невольно сводило, а в горле неприятно жгло.       — Вкусно, — еле-еле промычал парень, тем самым рассмешив окружающих. Его любяще потрепали по голове, осторожно погладили по плечам и усадили рядом, сняв со своих коленей.       — Потом привыкнешь и, возможно, полюбишь, — ответил нацист, быстро допивая свою порцию, несмотря на ее вкус и температуру, и выходя из-за стола. Он отправился в свой кабинет, где и планировал провести остаток дня. Только вот планировал он просидеть один, но и с сыном рад побеседовать. Тот хоть и маленький, но достаточно умный в свои года. Фриц остановился у входа в кухню, протянув руку все еще сидящему за столом Герману. Тот понял намек, быстро поставил недопитый кофе на место и пошел за отцом.       — А я рассказывал тебе что-нибудь про Веймарскую Республику? — начал он, закрывая дверь в кабинет. В этой комнате его сын бывал нечасто, и поэтому прямо сейчас он с удивлением рассматривал стены, увешанные картами, а также книжные стеллажи, забитые доверху книгами. Его домашний кабинет ничем не отличался от того, что был в Рейхстаге. Он являлся его маленькой копией. Копией, выполненной так же строго, но уютно.       — Не-ет, — протянул парень. На самом деле он мельком задевал эту тему, но многого не говорил. Возможно, сейчас расскажет чего-нибудь интересного.       — Хах, я не устаю проводить параллели между вашим поколением и нашем. Мы с Вами очень похожи. Ты — это маленький я, ГДР — маленькая Веймар, — с некой любовью и радостью проговорил он, продолжая все так же ласково поглаживать сына по голове. Они оба стояли перед зеркалом шкафа, разглядывая себя. И правда похожи… Даже слишком. И эта похожесть пугала Германа, одновременно удивляя. Внешность почти идентична, повадки, но вот характер… Они с отцом совершенно разные. Похожи ли в этом плане Кристен и ее тетя?       — Да, я знаю то, о чем ты сейчас думаешь. О том, насколько мы на самом деле разные. Это так. Я не сразу пришел к тем понятиям, которые пропагандирую сейчас. На это ушло время. Много времени, далеко не счастливого, а скорее печального. Изменился не только я. Изменились люди, — грустно говорил он, поглаживая сына по маленьким хрупким плечам.       — Зачем ты начал эту войну? — начал вновь Германия. Он задавал этот вопрос много раз, но всегда получал неоднозначный неглубокий ответ. Кажется, сам Рейх не знал причины этих войн и делал подобное лишь из-за мести. Какой же он все-таки кровожадный.       — Ради ресурсов, земель, уважения к своему народу, в конце концов, — жестикулировал рукой нацист, попутно рассказывая. Фактически, правильно, недоговорил немного, но да и ладно. Мысли фрица всегда отличались от идей его сестры — Веймарской Республики. Однако они были направлены лишь на одно: улучшение жизни своего народа. Только вот одна хотела добиться этого мирным путем, ведь иного не представляла, а второй, будучи сломленным и травмированным, пошел войной. И у второго пока все получается. Пока…       — Пап, ну разве таким путем? Сегодняшняя поездка в концлагерь… Я, конечно, не видел там почти ничего: ни пыток, ни то, как живут эти люди и то, ради чего все это делается. Но их лица… Худые, грустные, потерянные, убитые. Я могу продолжить, хотя слова даются с трудом. Разве тебе их не жалко? — с жалостью в голосе процедил немец. Он искренне сожалел тем, кого видел сегодня. Если бы он был у власти, то не допустил бы такой политики. Никогда. Никто, по его мнению, не достоин смерти.       — Нет, не жалко. Жалость — плохое чувство. Я жил когда-то так. Голодал, понимал, что ничего не могу поделать с этим и что подобное будет всегда. Больших трудов мне стоило вылезти из этого. Ненависть, как оказалось, подбадривает людей сильнее, чем радость. Чем сильнее они ненавидят кого-то, тем больше вероятность заполучить их умы и продвинуть свои идеи в массы.       — Да, мы с тобою схоже внешне. Ты — моя маленькая копия. Характером отчасти похожи — ты сосредоточенный, но спокойный, а мне тоже просто сфокусировать мысль на чем-то, но вот подавить агрессию… Идеология у нас с тобой слишком разная. И мне нет смысла спорить с тобой. Быть может, когда ты вырастешь, то поймешь меня. Хотя я очень надеюсь, что твоя политика будет другой — мирной. Мне пришлось сделать этого, другого пути не было, а вот у тебя с ГДР все впереди. Вы будете хорошими, я верю, — говорил он, опустив взгляд. Казалось, что Рейх плачет, ведь голос его время от времени дрожал. Но Герман знал, что это не так. Что отец не умеет рыдать, ведь слез у него просто не осталось.       — А расскажи что-нибудь про Веймара. Я о ней только в книгах читал, ведь ты никогда не говорил. Почти никогда, но даже сейчас, вместо рассказа о ней, мы обсуждаем что-то другое, — грустно попросил Гера. Он слышал о своей тете, знал о ее заслугах и поражениях, о смерти и отношениях с семьей, но хотелось бы услышать что-нибудь из уст того, кто знал ее лично.       — Ты прав, что-то слишком легко я отошел от темы. Как я уже сказал, характером и мыслями вы очень похожи на свою тетю. Она тоже ненавидела кофе, любила кошек, а не собак, как я, была за мир во всем мире… Она с трудом переживала послевоенное время. Голодала со своим народом, недосыпала, нервничала. Но, несмотря на безысходность, она верила, что все будет хорошо. Уже в то время, году в двадцать четвертом или пятом, наши мысли с ней разошлись, — повествовал мужчина, развернув своего сына к себе лицом. Он смотрел на него сверху-вниз, но не с презрением, а гордостью. И от этого взгляда, одновременно сурового, но уважающего, Герману становилось легче. Он нуждался в одобрении отца и пока-что его получал.       — Я был близок к народу так же, как и она. Возможно, даже ближе, не знаю. Но если Веймар представляла надежды на светлое будущее, то я был олицетворением мести и ненависти. Первые незначительные ссоры переросли в полноценные скандалы. Я начал претендовать на власть сначала выборами, но этим ничего не добился. Только революция мне помогла. Веймар была убита, что сначала радовало меня, но только после я понял, что совершил сильную ошибку. Мне не хватает ее даже сейчас. Только ты с ГДР напоминаете мне некогда любимую сестру, — быстро проговорил он, словно не хотел вспоминать все это. Фриц не врал, это Гера видел по глазам. Да, своего отца он видел не так часто, но повадки его выучил.       — Пап, — произнес напуганно парень, вытянув руку вперед и коснувшись груди взрослого. Тот лишь тихо и хрипло посмеялся, взяв в свою ладонь кисть сына и погладив ее.       — Я не понимаю того, что ты чувствуешь, вспоминая то время. Я не жил тогда, не знаю, но считаю, что ты поступаешь неверно. Пожалуйста, прекрати убивать другие народы. Они не виновны в этом. Тебе ведь все равно воздастся, — с горечью произнес он, но мужчина лишь покачал головой. Остановиться сейчас ему уже невозможно. Такую политику он выбрал, менять ее уже нет никакого смысла. Но что-то вдруг екнуло в его груди. Ох, неужели там есть сердце? Сердце, которое бьёеся и качает кровь, которое не покрылось коркой льда, не почернело…       — Мое маленькое чудо, — добродушно улыбнулся фриц, опустившись на колени. Он коснулся лица мальчишки, любяще погладил его, прижал к своей груди. Любовь — отцовская и нескончаемая. Но иногда фриц чувствовал какое-то другое чувство к ребенку. Порой хотелось его сжать в своих объятьях, поцеловать, не отпускать никогда. Любовь к ГДР у него была слабее, что и пугало отца. Говорят, что родители любят своих детей одинаково. Это неправда, и Рейх ощутил подобное на своем примере.       — Если ад и рай есть, то Веймар давно в раю. Я же попаду в ад, мне нет смысла останавливаться, — с тоской в голосе ответил он, сжав сына сильнее. Тот даже не пискнул, хотя ему, наверное, было больно от столь крепких объятий. Он лишь положил голову на плечо родственника. Не хотелось верить в то, что ему когда-то придется умирать. Родители должны жить вечно, какими бы плохими они не были. Так считал сам Герман и с трепетом смотрел на отца.       — Давай закончим эту тему. Она выводит меня на эмоции, которые я не привык испытывать. Я ведь за другим тебя позвал сюда, — вдруг переключился взрослый, а сын лишь согласно кивнул. Он не любил эти философские вопросы. Слишком много сил они отнимали. Парень резко выдохнул, поцеловал отца в щёку, а тот, посмотрев на него немного, повторил это действие, быстро чмокнув сына в нос. Большего позволить он себе не мог, да и не хотел.