Дахау; часть 1 (5)
1 февраля 2021 г., 00:00
13 апреля. 1942 год
Мюнхен. Германия
— Пап, а где ты работаешь? — в один из тихих вечеров спросила ГДР, прижимаясь к отцу и вместе с ним смотря в окно. — Моя хорошая, я же так много раз вам показывал и рассказывал об этом. Неужели не помнишь? — посмеялся старший, приглаживая ладонью чужие светлые волосы. — Нет-нет, я не об этом. Я помню о Рейхстаге – или как это здание называется – но ведь ты иногда отсутствуешь там, говоря, что уезжал по важным делам, связанными с работой. Так какие это дела и куда ты уезжаешь? — не унималась дочурка, не сдерживая свой природный интерес. Да и Герман, видимо, тоже заинтересовался этой темой, восторженно смотря на отца. Если в разговоре всплывали такие темы, которые так или иначе касались их папы, то ребята старались узнать как можно больше правды об этом. — Ну, мои хорошие, вам ещё рано об этом знать, а уж тем более видеть, — загадочно улыбнулся взрослый, осторожно поглаживая детей по спинам и пристально вглядываясь в окно. — Смотрите — сорока, — сказал он, рукой указывая в сторону птицы, желая тем самым отвлечь своих детей от неприятной ему темы. Мужчина понимал, что рано или поздно это узнается, да и что тут говорить — закрепится в истории, но лучше потом, когда они повзрослеют и, возможно, поймут, для чего нужны были все эти жертвы. — Па-а-ап, не отводи тему. Или ты нам не доверяешь? — тихо спросил Гера, грустнея. Пусть он уже и узнал, до чего доводит непрощённый интерес, любознательность всё равно брала вверх. — Не отвожу. Просто в силу возраста вы с большей вероятностью не поймёте меня. Да и вам необходимо знать историю нашего мира, чтобы осознать значимость моих поступков. — Ты так думаешь? — хором спросили близнецы. Они понимали, что знают ещё так мало о мире, но это не отменяло их желания пополнить эти знания. — Думаю, что мы вместе пожалеем об этом, но раз мои любимые дети хотят этого, то я не в силах сопротивляться. Завтра, возможно, я покажу вам это место. Но повторюсь, вы пожалеете об этом. Слышали что-нибудь о концлагерях? — да-да, Рейх, будучи мстительным и имея садистские наклонности, порой посещал подобные заведения. Но не ради того, чтобы порадовать себя любимого, а лишь для вскрытия нужной ему информации. А где ещё её можно достать, кроме как в подобном месте через боль и мучения? Это, наверное, покалечит психику детей, а старший немец, будучи не таким уж ужасным монстром, боялся этого, по-прежнему ломаясь. — Ну, если лагерь — это несколько зданий, построенных для временного проживания там, то, может быть, концлагерь — это тоже самое, только для постоянной жизни? — тихо начал Герман, объясняя свою теорию и жестикулируя рукой. Он правда не знал, к чему клонит отец, но беседу поддержать старался. — Ты почти угадал, мой хороший. Только вот концлагеря строятся не для постоянного проживания в них обычных людей, а пленников, — нервно посмеялся эсэсовец, поглаживая сына по голове. — То есть, это тюрьма? — в ужасе заключила Кристен, прибывая в неком шоке, и, получив в ответ спокойный кивок от отца, грустно вздохнула, понимая, какое это ужасное место. — Да, только с другими условиями. Так что, повторюсь, вы уверены, что хотите видеть это? Пожалеете… — начал было Генрих, ликуя, что смог отговорить детей, но они, резко посерьёзнев и оборвав слова папы, произнесли грозное «Да». — Ах, вот как? Неужели мои дети так быстро выросли? Ну что ж, тогда завтра мы поедем в один из концлагерей. Посмотрим, какие кошмары вам приснятся, — мрачно усмехнулся старший, качая головой. В глубине души он понимал, что ребята слишком юны, чтобы видеть это. Человек в любом возрасте слишком юн для этого кошмара. Но с другом стороны он обязан вырастить стойких, строгих, бесстрашных и справедливых лидеров. Первые три качества Рейх имеет сам, время от времени демонстрируя их детям и окружению. А вот над последним нужно поработать и научить этому детей. Да ладно! Захотели — так пусть увидят! — Пап? — вдруг воскликнул Герман, видя, как отец поднимается со своего места. Услышав, что его зовут, Рейх повернулся к ребёнку, ожидая слов. — Мы не хотим спать сейчас, — продолжил мальчик как-то печально. Он помнил, что отец укладывает их спать в девять часов вечера, в момент, когда за окном уже темно. И этот ритуал всегда был похож на прошлые. Если это делал кто-то из слуг, то они уводили детей в комнату, накрывали одеялами, читали какую-то неинтересную сказку и, выключив свет, быстро уходили. Отец же делал не так. Он, собирая детей вечером в гостиной или своём кабинете, долго рассказывал им что-либо, будь то история из жизни или недавно прочитанная книга. Дети всегда слушали его, редко перебивая. Затем взрослый замолкал, спокойно поднимаясь со своего места, разворачиваясь к детям и протягивая им руки. Так он звал их ко сну, уводя в другую комнату и удаляясь на кухню. Оттуда он всегда приносил стаканы с тёплым молоком и пару сладостей, укладывал детей и чаще всего уезжал на ту же работу. А сейчас всё повторялось. Детям просто не хотелось обрывать этот весёлый день таким ненужным сном. — Ну тогда пойдемте на кухню? Хотите чаю? — спросил он тихо и так мелодично, заставляя близнецов вновь улыбнуться. Те лишь кивнули, соглашаясь и быстро спрыгивая со своих мест, идя за удаляющимся отцом. Вечер ещё не заканчивается, а завтра будет что-то интересное…***
Рано утром Генрих, пару раз поразмышляв о том, что же он наговорил детям вчера, схватился за голову. Вот что ему сейчас делать, что показывать? Схватив в руки карту, постаравшись найти там хоть что-то отдалённо похожее на тему вчерашнего разговора. Но с другой стороны ничего жёсткого они там не увидят. Пару тысяч заключённых, утреннее и вечернее построение и принудительная работа. Это всего-лишь тюрьма, правда с другим направлением. Только бы в пыточные не забежали. Хотя… Может им лучше показать главное здание какого-нибудь лагеря? Они всё равно привыкли видеть эти многочисленные кабинеты, а большего там не будет. — Хэр Генрих? Я не отвлекаю вас? Дети уже проснулись, а шофёр прибудет через полчаса. Мне помочь подготовить вам необходимые вещи? — спросил тихо дворецкий, появляясь в дверях и пристально смотря на своего работодателя. Спорить с Рейхом никто не любил, отчего и пытался не перечить, исполняя всё до самых мелочей. Гестаповец же, помолчав пару секунд, выдал спокойное «нет», благодаря за известие. — Простите, а куда вы вообще собираетесь поехать? Моя помощь там будет необходима? — не унимался Ханс, вспоминая, как не так давно Генрих всех их крыл трёхэтажной бранью, потому что они якобы плохо исполняли свои обязанности. Но получив отрицательный ответ и наконец-таки успокоившись, слуга, с позволения работодателя, покинул комнату. — Проснулись значит? — пробубнил гестаповец, касаясь подбородка рукой, обводя в кружок лагерь Дахау, как бы намереваясь поехать туда. — Тогда мне стоит приготовить их к поездке, — продолжил мужчина, ставя пару точек на карте, как бы размышляя, а после, с тихим вздохом поднимаясь со своего места он покинул комнату. День обещает быть как минимум интересным. Интересным и наполненным философскими вопросами. Но медлить нельзя, и прямо сейчас Рейх уже находится в комнате ребят, осторожно будя каждого, прося встать. Близнецы же, слушаясь отца, с трудом просыпаются, лениво заправляя кровать и идя умываться. Они уверены, что будет весело, не представляя, что ждёт их сегодня. Несколько минут, и заспанные дети уже сидят за столом, медленно ковыряя завтрак. Их отец находится там же, непринуждённо общаясь с кухаркой и выпивая очередную чашку кофе. Со стороны казалось, что это обычная, неполная семейка, и только работники особняка знали насколько всё сложно. А в следующем часу они уже спокойно ехали в нужный концлагерь, не понимая, насколько увиденное может потрясти их. И только Рейх ехидно улыбался, находясь в отчасти психически невменяемом состоянии. Он нормальный, вернее был таким когда-то. Он всего-лишь обрёл излишнюю жестокость и цинизм со временем, а время сильно изменила его. Интересно, есть ли какие новости у работников лагеря? Он давно уже к ним не заглядывал...***
— Пап, а почему здесь так много людей? — спросила ГДР по приезду в концентрационный лагерь, обеспокоенно озираясь по сторонам. Нет, она понимала, что заключённых здесь может быть много, но чтобы настолько? И все эти люди, если их так можно было назвать, стояли во дворе, покачиваясь из стороны в сторону от усталости, постоянных пыток и голода. Война – ужасная штука. — А ты что думала? Преступники, пленники, предатели. Таких людей много на Земле. Большинство из них у нас ловится и отправляется в подобные места, — проговорил немец, отыскивая знакомые лица среди солдат. Стоило бы ему сегодня поговорить с кем-нибудь из них, вдруг нужная информация наконец-то узналась? — Так, погоди… Здесь собраны люди, как-либо нарушающий закон. Так почему же для них созданы концлагеря и зачем они, если есть тюрьма? — спокойно спросил Герман, будто бы уже не раз поднимал эту тему в своём возрасте, привыкая. Мельком осматривая стоящие шеренги полуживых людей он шёл за отцом, что, по всей видимости, пробирался в главное здание, желая показать именно его, а не этот ужас. — Что ж, я объяснил неправильно. Концлагерь – это место содержания пленных и всех тех, кто нарушает наше представление о политике, религии или не соответствует расовым признакам. В тюрьме же находятся просто нарушители закона, которые в редких случаях попадают в лагеря за лишнюю жестокость, — дёрнул плечами взрослый, подходя к зданию и жестом руки приказывая солдатам разойтись, и только после заходя во внутрь, заводя туда детей. — Понятней не стало… — безысходно вздохнул ребёнок, осматривая здание. Оно, в отличии от двора, выглядело живым и прекрасным, говоря, что тут есть люди. Но вперёд пройти никто не решался, прислушиваясь и разглядывая коридоры. — Пойдёте знакомиться с солдатами? — спросил фриц, не желая посвящать детей в нечто большее, чем простую теорию. Рассказывать о тех бесчеловечных опытах и пытках, что проводятся здесь в момент их пребывания он тем более не станет. Да и зачем это? — Погоди, а разве можно наказывать людей за то, что они другой расы или религии? Это... Это же глупо! — ужаснулась девочка, постояв немного и только после идя за отцом, что стоял в нескольких шагах от неё, вытягивая руки и ожидая, когда же к нему подойдут. — Как понимать? — удивился он, не ожидая услышать такое от своих детей. Взрослому казалось, что близнецы наследовали мироздание от него, но, как оказалось, они не больше, чем простые милосердные дети. В будущем эта черта пропадет, сердце окаменеет, а мозг перестанет видеть мир в розовом свете. Осознание придет скоро, и Рейх был твёрдо уверен в этом. — Ну смотри… Представь любую ситуацию. Каждый человек будет видеть её по-разному в зависимости от времени, знаний и позиции. Правильного варианта не сможет подобрать никто. Так какой смысл заставлять всех принимать одну точку зрения? Индивидуальность ведь лучше! — сетовала девочка, говоря слишком серьёзно и спокойно в своём возрасте. Нацист, непроизвольно засмотревшись на неё, вспомнил покойного отца. Уж слишком она похожа на Германскую Империю своими словами. Интересно, а с кем схож Герман? — Это немного другое, моя хорошая, — невесело усмехнулся мужчина, идя вперёд и слыша, как дети шагают за ним. Нацизм – странная идеология. Многие считают, что люди, принявшие и поклоняющиеся ей – душевно мертвы. Правда Рейх, как отчасти её создатель, так не считает. Не от хорошей жизни он и его народ приняли это. Так было нужно и пока никто не жалеет. — Ну так объясни, если тебе несложно, — тихо произнёс Гера, хватаясь маленькой ладошкой за руку отца, чтобы уж точно успевать за ним и не потеряться в длинных коридорах. Так же сделала и ГДР, ускоряя шаг, в то время как родитель замедлился, понимая, что идёт не один. — Индивидуальность в нашей стране поощряется, но вот остальное… Что вы знаете о политике нацизма? — решаясь сократить беседу, чтобы не мучить детей простыми рассуждениями, сказал фриц, заходя в один из кабинетов, приветствуя кого-то и вновь смотря на детей. — Ну… — протянули оба ребёнка. Знать-то они об этом знали, но объяснить понятно не могли. Несколько секунд, и близнецы ожидающе взглянули на отца, в надежде, что тот расскажет им об этом или переключится на другую тему разговора. А взрослый, тихо усмехнувшись, подвёл детей к дивану, усаживая их туда и продолжая разговор. — Вопреки расхожим мнениям нацизм, фашизм и национализм – разные идеологии. Наша страна придерживается первой — нацизма. То есть, мы почитаем и уважаем свою нацию, не допускаем смешения нескольких рас и искореняем другие национальности, — спокойно начал объяснять немец, беря в руки какую-то книгу, чтобы хоть как-то занять себя, рассматривая её, и вновь смотря на детей, ожидая от них вопросов. — А зачем? Почему мы убиваем другие нации? Они же не виноваты в том, что не похожи на нас. Почему нельзя жить в мире? — возмутилась девочка. Она с самого детства была слишком милосердной и доброй, жалея всех и помогая им. — У каждой нации есть свои особенности и приспособленности к жизни, да и внешность тоже разная. Смешивать подобное не рекомендуется, — отозвался Герман, хлопая глазами. Он всегда слушал отца, но был слишком любознательным ребёнком. Объяснить ему что-то было так тяжело, ведь этот мальчик докапывался до каждого слова, желая узнать как можно больше не совсем нужной информации. — Ну… Так просто нужно, — не желая больше спорить или углубляться в статистику сказал фриц, мило улыбаясь. Он знал, что переспорить дочь невозможно, а если уж к спору подключится ещё и сын – тем более. В каком-то смысле это прекрасная черта характера — отстаивать своё мнение и не прогибаться под других, правда не всегда нужная и полезная. — Кстати, ты обещал показать нам это… А в итоге мы просто сидим в каком-то кабинете, — припомнил мальчишка. Откровенно говоря, ему не было интересно это, просто хотелось прогуляться, поговорить, занять себя чем-то, а не бессмысленно сидеть в здании, чего-то ожидая. — На самом деле это далеко не то место, где вам будет интересно или весело. Вы просили привезти вас сюда, я выполнил просьбу. На большее мы не договаривались. Могу познакомить вас с несколькими солдатами этого лагеря или рассказать что-то о войне. Большее от меня можете не ждать, — посмеялся взрослый. Рассказать на самом деле было и правда нечего. Это нужно видеть, чувствовать, но никак не обсуждать. Дети же, грустным взглядом осмотрев кабинет какого-то солдата, подсели к отцу, решив вновь завалить его вопросами. — Пап? — начала ГДР, хватаясь за одежду мужчины маленькими ручками, смотря в пол. Она долго думала, как же сформулировать вопрос и только после, тихо вздохнув, продолжила. — Зачем ты устроил это войну? — сказала она, хлопая ресницами. Казалось бы, вопрос такой глупый и очевидный, но именно он заставил Рейха задуматься и поразмышлять об этом вместе со своими детьми. — Подойдите к окну, мои хорошие, — ответил он, поднимаясь со своего места и, скрутив руки на спиной, гордым шагом направился вперёд, ожидая, когда дети поступят так же. — Что вы видите? — продолжил он, слегка приподнимая жалюзи на окнах, чтобы улучшить видимость. Он прекрасно знал, что скажут дети, и уже готовился ответить им, продумывая дальнейший диалог. — Двор, солдат, пленных, — перечисляли ребята, не понимающе смотря на папу. — Правильно, хорошие мои. Но я не об этом. Что вы знаете о Первой мировой? — осторожно спросил он, пытаясь предугадать, какая же реакция будет у близнецов. — То, что её устроил твой отец, впоследствии потерпев поражение, — дёрнул плечами Германия, касаясь рукой оконного стекла, наблюдая за еле живыми пленными. Ему было жалко этих людей, хотя он понимал, что папа никого не будет просто так мучить. Или будет? — Ну, теоретически верно, но я добавлю пару деталей, чтобы вы точно все поняли. Мой отец с самого начала имел совершенно другие взгляды, не желая воевать. Но после, понимая, что ему нужно больше пространства и ресурсов, договорился с Италией и Австро-Венгрией о будущей войне. Так и был основан Тройственный союз, который должен был противостоять Антанте. Только вот наш любимый итальянец сбежал из него, развалив объединение, а на его место пришла Турция, — слегка злобно прорычав насчёт итальянца говорил Рейх ровно до того момента, как его не перебила дочь. — То есть, Тройственный – или какой там союз – воевал против Антанты. А почему? — спросила она, понимая, что отец расскажет об этом в любом случае, правда хотелось узнать это как можно быстрее и понятнее. — Ну… Началась она крайне глупо, несмотря на то, что Российская и Британская Империя всеми силами старались её отсрочить. Австро-Венгрия, преданный союзник моего отца, обвинил Сербию в том, что его солдаты застрелили одного известного эрцгерцога. И после этого и началась война. По-сути, это заявление было лишь поводом сделать то, что давно запланировано. Но они не учли, что на стороне Антанты воюет намного больше союзников, чем у нас. Так и проиграли из-за своей глупости, а после начался ужасный период Великой депрессии… — с грустью завершил рассказ старший немец, вспоминая те ужасные годы. — Великая депрессия? Мы читали об этом в книгах, но ты сам ничего не рассказал. Что это за время? — спросил Герман, заинтригованно смотря на отца и вздыхая. — Хм, если кратко, то это года, когда наша нация стоила дешевле рабов. Нас за людей не считали. Курс марок спустился ниже плинтуса, ради буханки хлеба нужно было работать неделями, массовые суициды, грабежи, беспорядки, — спокойно сказал взрослый, потирая руки. Он помнил, как во время очередного патруля улиц видел голодных людей, понимая, что помочь им он сам не может… Как они только выжили? — Так вот, я подойду к вопросу. Эта война начата в первую очередь ради мести. Посмотрите на этих людей. Они или их родственники убивали наших соотечественников! Они заставляли нашу нацию голодать, бояться и молчать. Как думаешь, приятно ли нам было? — прорычал Рейх, постепенно закипая. Воспоминания перехватывали дух, заставляя вновь и вновь пережить увиденное. От осознания хотелось убивать, и плевать было, виноваты ли они в случившимся или нет. — Но ведь эти люди невиновны. Им дали приказ, который они должны были выполнить. Не проще ли их п-простить? — боязливо шептала ГДР, видя агрессивного отца. Она понимала всю сложность ситуации, но по-прежнему не желала никому зла. — Нет. Нас никто не прощал. Над нами издевались, а теперь наша очередь. Пожалуйста, не задавай мне таких вопросов больше, — резко выдохнув, сказал фриц, ударяя рукой по стеклу от злобы. — Пойдёмте, я познакомлю вас с солдатами. Возможно, вы подружитесь, — ответил он уже спокойнее, похрустев пальцами и отойдя от окна. Дети так же пошли за отцом, показывая друг другу что-то жестами. Всё-таки Рейх был прав, и это место ни разу не веселое…
