Полгода полярной ночи

Когда вторые сутки подряд пребываешь вне защиты гипсокартонных стен, с наступлением первых сумерек в полной мере ощущаешь морозное дыхание октября, что опаляет открытые участки тела огнём – холодным, правда, пробирающим до костей, а не среднестатистическим, согревающим. Коннор думает, что, может, проще будет себя поджечь, раз уж поверхность кожи всё равно как будто бы полыхает, но идея звучит достаточно радикально, и Хэнк наверняка бросится причитать и ворчать без весомого повода. В окно, видите ли, не выходи, в пламя не залезай... Нет, и утром, и днём ещё терпимо, накопительный эффект не достигает своего апогея, да и к тому же сбросить его довольно легко – достаточно просто уйти от ветра, оказаться овеянным нагретым воздухом, посидеть на чём-нибудь мягоньком, заварить себе отвара горячего... Но вот незадача – уже который день вокруг расстилается только глушь, густое, беспросветное ничего. Хэнк называет его куда более красноречиво, но Коннор не видит смысла в срамных эпитетах. Он только морщится от мурашек, проступающих то тут, то там, да поглубже прячет в карманы руки. Видно, не самая удачная мысль посещает его, когда он решает во что бы то ни стало оставить рельсы далеко позади: вместе с ними из поля зрения исчезают и любые намёки на цивилизацию. Молодой человек с трудом подавляет в себе навязчивое желание чихнуть. Всё острее чувствует он, что привалы в заброшенных помещениях становятся не столько роскошью, сколько необходимостью. Скорее бы найти и поджечь охапку сухих ветвей! Спрятаться от утомивших его прикосновений осени... От неё остаются кровавые следы у Андерсона на руках, от неё обветриваются, облезают его нежные губы. На его испещрённые трещинками области возле ногтей и костяшек натурально больно бросить случайный взгляд: хочется натянуть на проводника шерстяные перчатки и придумать способ, как бы синтезировать в полевых условиях защитный крем или гель для наружного применения. А потом контролировать, втирать бережно, разминая подушечками шершавую кожу... Воображение услужливо рисует ему картину, как Коннор проводит большим пальцем Андерсону по губам, и щекам, покрасневшим, к сожалению, не от бритвенного станка, становится на секунду чуть-чуть теплее. Э, нет, глупости какие, наверняка Хэнк сочтёт это нарушением личных границ и не даст за собой поухаживать в должной степени. По Хэнку, правда, не скажешь, что он испытывает аналогичный Коннору дискомфорт. Да, он застёгивает пальто на все пуговицы, что для него не обыденно, но, по сравнению с ним, парень всё равно чувствует себя мерзляком в пятой степени. Коннор шагает быстро, размашисто – в надежде хоть немного согреться... – Коннор даже на привалах предпочитает не сидеть, а заниматься лёгкими физическими упражнениями. Всё без толку. Лишь бы не коротать тёмные ночи на промозглой земле, он в том числе отваживается продолжать путь во тьме! Наощупь бредя, наугад, спотыкаясь о припорошенные листвою ветки. Благо вдали, окрашенной закатным багрянцем, наконец виднеется одинокий дом, затерявшийся среди мозаики сухих полей, и до таких безумств сегодня дело не доходит. Заходящее солнце услужливо рисует фермерскому участку длинную чёрную тень, словно бы расстилая ковёр у путников под ногами, как бы проводя их туда, приглашая. И Хэнк, не без содействия своего компаньона, с огромным удовольствием берёт курс на сей необычный ориентир: так, он выводит их к удачно подвернувшемуся ночлегу. Приходится чуть-чуть повозиться с дверью – Хэнк старается не быть вандалом и не снимать драгоценную преграду между безопасной и опасной зоной с петель, – но, тем не менее, совсем скоро уставшие путники таки попадают в промёрзшее за время отсутствия людей помещение. Ненадолго промёрзшее, стоит отметить: всё внимание незваных гостей перетягивает на себя величественный камин, гордо размещённый в самом центре гостиной, как трофей, как сокровище, крестом помеченное. И Коннор, всегда как правило осторожный, от подарка судьбы этого даже не утруждается оглядеться по сторонам – ноги сами несут владельца туда, к его большому кирпичному избавителю от страданий. И пускай здравый смысл кричит, что дымоход давно не чищен, что есть немаленькая вероятность угореть, если оставить огонь на ночь без присмотра – всё это меркнет по сравнению с самой крохотной вероятностью получить хотя бы крупицу тепла и света. Продрогший, Коннор не намерен её упускать: мотыльком присаживается он к камину, как в тумане накладывает лежащих неподалёку дров и, пошарив по карманам в поисках спичек, высекает из спичечного коробка аленький язычок. Пламя пляшет в его руках, и Коннор, оберегая его ладонью, аккуратно выпускает кроху резвиться в более подходящее для него место. Оранжевые всполохи бликуют в его глазах, и Коннор так и остаётся сидеть на полу, заворожённый ими. Приходится Андерсону тряхнуть стариной и самолично возложить себе на плечи ношу исследователя. Давно он уже не занимается таким, подзабывает, поскольку устраивается удобнее некуда – всё же ловкому любопытному Коннору гораздо больше нравится залезать в места, в которые подчас залезать не стоит. Особенно таинственные, опасные, да только разве ж этого дурака остановишь? Он обожает щекотать нервишки, если уж не свои, то нервишки Хэнка определённо. Но его сегодняшнее желание погреться у огня – довольно редкое, а потому для Андерсона ценное, – вполне объяснимо; Хэнк решает, что не будет ему препятствовать, и спокойно, без лишних слов сам разведает обстановку. Не так он и устаёт для ещё одной прогулки, в общем-то. Он заглядывает на кухню, в широкую спальню, в кладовую и даже в сараи, располагающиеся на заднем дворе – всё чисто, ничего не ворошит его настороженности. Только в одном из таких строений Хэнк напарывается на лестницу, ведущую глубоко вниз, под землю. Воображение услужливо рисует ему картину мрачного подвального помещения, со следами крови на стенах, с гремучими цепями, свисающими с потолка. По известным ему законам фильмов ужасов, вот так-то подобные места и выглядят, вот там-то всегда и кроется древнейшее зло! Или маньяк какой... Сидит, выжидает своего заветного часа, когда беспечная жертва подойдёт поближе и распахнёт в расставленную ловушку двери; по спине её пробежит колючий холод, уши зальёт могильный скрежет... Слишком уж поверив шальной мыслишке, Хэнк инстинктивно проверяет, удобно ли вытаскивается револьвер. Ещё чуть-чуть паникёрства и он начнёт принимать завывания ветра за перешёптывающиеся голоса! Отрезвив себя укусом нижней губы, с напускной храбростью Хэнк спускается в темноту погреба и покрепче сжимает фонарь в ладони. Не сказать, что он впадает в ужас от окружающего его мрака, просто логично опасаться того, что может в нём притаиться... Разумеется, Андерсон не напорется на Фредди Крюгера, но и какого-нибудь щелкуна встретить так-то тоже не хочется. Лестница кончается, и Хэнк упирается в закрытую видавшую виды дверь. Хватает небольшого толчка, чтобы приоткрыть её наполовину и просунуть голову в образовавшуюся щель. В ноздри сразу же ударяет запах подземной сырости. Не считая грызунов – потому что глаз Хэнка зацепляется за остатки их жизнедеятельности, – в погребе, судя по всему, никто громаднее не живёт. Хэнк смелеет и, выпрямляя спину, разрешает себе войти. В узкой комнате, опутанной паутиной, в холодном свете фонаря бликуют расставленные по стеллажам бутылки. Не по простым стеллажам, а по самым что ни на есть винным – тем раскосым, зигзагообразным, с маленькими ромбовидными отсеками. Удивлённый, Хэнк не сразу верит своим глазам: не часто встретишь в подвалах что-то столь утончённое и узкоспециализированное. Гораздо чаще натыкаешься на протёкшие банки краски, канистры, инструменты и хозяйственные принадлежности... Хэнк присвистывает и проходит в благословлённую Дионисом комнату. Интересно, в разномастных бутылках хранится именно вино? Кощунством стало бы осквернять это святое место безвкусным высокоградусным ширпотребом! Если уж предыдущий хозяин погреба выделяет для своего маленького пристрастия целую комнату, значит, есть вероятность, что хозяин этот – ценитель. Ну а Андерсон, как известно, испытывает глубокое уважение к ценителям хорошего алкоголя. Мужчина подходит к одной из полок и с затаённым почтением пробегается пальцами по гладкому стеклу темно-зеленого цвета. Приличный слой пыли окрашивает его подушечки в чёрный. На затылке Хэнка дыбом встают волоски. Ни одна бутылка не похожа на свою отдыхающую неподалёку соседку: разная форма, разный размер, разные оттенки и наклейки на стороне, предполагающейся как лицевая. Повезёт ещё, если содержимое соответствует этикеткам – всё же вероятность повторной перегонки исключать не следует. Одно точно, закрыты они на славу, герметичные. Так и подмывает интереса ради – да, научного любопытства для... – откупорить себе пару штучек... Оглянувшись по сторонам воровато, Хэнк умыкает себе за пазуху одну. Или две. Ну, четыре максимум. Окрылённый своей находкой, мужчина пулей мчится наверх и, как по молодости, перескакивает за шаг сразу несколько ступеней. Спёртый воздух в гостиной успевает прогреться к его знаменательному возвращению, и Хэнк, не боясь простыть, вдыхает его полной грудью. Чёрт, не помешало бы проветрить здесь всё хорошенько... — Хэй, Коннор, ты посмотри, — басистый голос обращается к свернувшемуся у огня комку мурашек; ноги тоже идут к нему, — я, походу, бухло нашёл. Характерно позвякивает соприкасающееся стекло. Хэнк выставляет батарею своих находок на кофейный столик перед камином. Коннор поворачивает на звук кучерявую голову – недостаточно, чтобы рассмотреть что-либо, но достаточно, чтобы выказать заинтересованность: — Решил вспомнить старое? — парень ехидничает. — Попрошу! Я уже давно трезв как стёклышко. — И даже не тянет? — Представь, но нет. Ну, может чуть-чуть только. Да, Хэнку незачем отрицать, что иногда он, как и большинство людей в его положении, любит выпить. Алкоголь накидывает на его мысли тяжёлое покрывало, плотное, звуконепроницаемое – под ним они могут вертеться и биться сколько душе угодно, а он их, благо, едва ли пару-тройку часов услышит. Кроме того, временами Хэнк всего-то скучает по ядрёному вкусу на поверхности языка, по теплу, разносящемуся по глотке. Последний раз он, помнится, выпивает стаканчик виски у Джеффри. Неплохой виски, по крайней мере для конца света. Коннор сидит на корточках и сильнее оглядывается на кофейный столик через плечо. Его вытянутые руки направлены к огню, а взгляд карих глаз – предположительно на бутылки, проводником принесённые. — Что хоть за алкоголь? — Понятия, блин, не имею, может, какая-нибудь самогонка. Бутылки на вид сплошь разношёрстные. Но, знаешь, я не теряю надежды. Ты бы видел, Коннор, из какого погреба я их достал! Я таких и до пандемии в живую не видывал. Он берёт одну и откупоривает тугую крышку. — Чёрт, Хэнк, ты же не собираешься это пить?.. — Коннор обеспокоенно оборачивается, теперь уже всем корпусом. Хэнк успевает поднести пивное горлышко к носу. — Ух, бля, — Андерсон неуловимо морщится, когда вдыхает незнакомый Коннору аромат, — крепкий, зараза. Видать, живой ещё. Приценившись, мужчина делает короткий глоток. — Хэнк... — Что? Не надо строить из себя беспокойную жёнушку. — Так... тебе как? Смотреть, как кадык Андерсона движется туда-сюда – зрелище действительно завораживающее. Коннор облизывает губу и смачивает одной другую. — Нормально, — Хэнк причмокивает, — прогревает до самого живота. А, и отдаёт чем-то таким, сладким. Уж не знаю, на чём настаивали, но на вкус несколько, хм, приторновато. Не как у ликёра, конечно... Строя из себя истого сомелье, Андерсон отставляет опробованную бутылку в сторону и берёт следующую. К ней он применяет похожий алгоритм действий. — Ты так весь стол продегустируешь. — Я так быстрей сопьюсь, — хохотнув, Андерсон делает очередной глоток. — Но теперь, хотя бы ради приличия, эти две, — занятой рукой он указывает на отставленную выпивку, — придётся опустошить. А то некрасиво как-то. Люди старались, настаивали... Но не переживай, я героически возьму на себя эту тяжёлую ношу. В подтверждение своих слов он уж было собирается опрокинуть ещё немного жидкого огня себе в глотку, но Коннор мягко перехватывает его запястье – обливать Хэнка ему явно не хочется. Андерсон медлит, растерянно обращая на чужую руку голубые глаза. Худые пальцы требовательно скользят вдоль его собственных, и в следующее мгновение полностью их накрывают. — Коннор, что... Договорить он не успевает – пацан со всей присущей ему дерзостью забирает недопитую бутылку себе и отставляет её к огню. И, казалось бы, на этом всё и должно закончиться, но Коннор берёт и вторую. Повертев её, изучив со всех сторон, он приценивается и совершает робкий глоток, задерживаясь губами на горлышке на какое-то время. Хэнк глядит на него в немом удивлении. — Что? — Коннор фыркает. — Ты сказал, что оно прогревает. — И как, прогрелся? Иногда Хэнку кажется, что он как тот самый дворовый друг, что предлагает пай-мальчику, сигареты, алкоголь, странную музыку и недетские развлечения. Ещё немного, и ему придётся искать кожанку и лакировать волосы толстым слоем. К сожалению, по Коннору сложно что-то сказать наверняка: да, он морщится, но у тех, кто до сих пор стоит на пороге своей алкогольной девственности, такая реакция вполне очевидна. Ещё Коннор – бревно: безусловно, реагировать он умеет, но не обязательно в то же мгновение. Помариновать зрителя он любит. И не поймёшь сразу, что расскажут его дёрнувшиеся к переносице брови, о чём намекнут плотно сжавшиеся на стекле пальцы... — Действительно, твоё пойло опаляет горло. — Ха, а мне нравится, — в частности Хэнку нравится, что Коннор не выглядит недовольным. Нет ни тени брезгливости на его губах, нет ни капли сожаления в глубине янтарной радужки. — Не желаешь продолжить? У нас впереди вся ночь и целая гора алкоголя, знаешь ли. Так сказать, а чем чёрт не шутит? Распить пару бутылок с Коннором – когда ещё представится такой шанс? Вытащить его из своей скорлупы, растрясти до состояния среднестатистического человека... привычного нынешнему окружению Хэнка, разумеется. За предложение его никто не убьёт, а если и убьёт, то не велика потеря. Да и парень вроде не отпирается, сидит, обдумывает, опускает к носкам глаза. — Я согласен, если станет теплее. Наверняка он должен знать – или слышать хотя бы, – что согревание от алкоголя во многом напускное. Да, оно нехило притупляет ощущения, можно с лёгкостью не заметить, как отморозишь себе что-нибудь, однако не стоит забывать о том, что это не панацея. В желании заиметь собутыльника, Хэнк готов опустить этот щекотливый момент, но при условии, что они оба позаботятся о своём будущем и обеспечат себя теплом, разумеется. И он предлагает Коннору пересесть на диван: на диване ногам и спине теплее, до дивана точно так же долетает тепло. То, что не сумеет согреться на таком расстоянии, добьёт алкоголь – план, как швейцарские часы, надёжный. Пацан соглашается. Оранжевые блики огня играют у них на коже, когда Хэнк разделяет бутылки поровну. Из камина доносится успокаивающее потрескивание. Первые глотка два мужчины сидят в тишине и любуются танцем пламени. За окном дует ветер и стучит ветхими ставнями на втором этаже. Не считая этого, между приятелями сгущается тишина, которую Коннор берёт смелость нарушить: — Хэнк... — Ну, чего? — Помнишь, ты ведь говорил, что хочешь узнать меня получше? Я слышал, — хитрый карий взгляд скользит по подогнутым ногам Хэнка к его обрамлённому тёплым и тусклым светом лицу, — алкоголь развязывает язык. Андерсону впору поперхнуться очередным глоточком спиртного, но он уже свыкается с мыслью, что откровенные разговоры могут настигнуть его в абсолютно разное время суток. — Это, что ли, твой план коварный? Споить меня и развести на монологи? — Может быть. Хоть Коннор и звучит с присущей для его идеи игривостью – и даже улыбается улыбкой аналогичной, – сложно наверняка определить, насколько слова, выверено сорвавшиеся с его языка, на самом деле серьёзны. Хэнк готов поверить в любой из вариантов в одинаковой степени. Да и вообще, это был его коварный план по спаиванию Коннора, а не наоборот, чего начинается-то?.. Но забавное стечение обстоятельств не может не улыбнуть. Впрочем, он упирается для приличия: — Для этого мне придётся выпить побольше. — Тогда как насчёт небольшой игры? — Коннор не отступает. Упёртый. — Один из нас задаёт вопрос, а другой или отвечает, или пьёт из бутылки. Если отвечаешь, нельзя солгать, но замолчать можно как ложь, так и правду. Я начну. — Валяй. — Хэнк – это твоё полное имя? Смерив его оценивающим взглядом, Андерсон делает смачный глоток. — Что, серьёзно?.. — рот Коннора медленно открывается. Нет, Хэнк по-любому над ним прикалывается! Коннор подаётся вперёд, желая разглядеть на его лице хотя бы тонкий намёк на иронию, но мужчина ловко прячется за спадающими к щекам волосами. Стоило отстричь их тогда, в той мужской парикмахерской. Определённо стоило. — Хэй, я ведь не сказал «нет», — остро подмечает Андерсон, наконец отлипая от своей драгоценной выпивки. Коннор дуется: — Но было очень на то похоже. — Как знать, — проводник прячет улыбку за стеклянным горлышком. — Ты ведь сам обозначил правила. Чёрт, и это запутывает Коннора только больше. Его ход предполагается как самый простой, вообще-то! Это не тот случай, который требует недосказанности. — Значит, теперь я, да? — не обращая внимания на его замешательство, Андерсон чешет голову. К вопросам личного характера, касающимся непосредственно Коннора, ему надо проиграть ещё хотя бы два или три раунда, в чём он, собственно, себе подсобить не против. — Что ещё ты вычитал в моём досье? Ну, кроме того, что я уже знаю. Этот вопрос занимает его ум уже какое-то время. Впервые с информацией о досье Коннор заявляется к нему в баре, щеголяет перед ним его же боевыми заслугами и даёт ему исчерпывающую характеристику. Это, безусловно, тревожит, но в тот момент Хэнку глубоко насрать и на то, кто такой этот дылда-всезнайка, и на то, какой ещё информацией он обладает. Позже Андерсон всё-таки обнаруживает, что Коннор знает про него не всё – как минимум он не в курсе мелких подробностей его личной жизни, – но это не проливает свет на остальные скопившиеся в голове вопросы. А когда Коннор поздравляет его с днём рождения и дарит золотую медаль, явно ориентируясь на откуда-то почерпнутую о нём информацию, пусть даже и говорит, что только визуальную... в общем, Хэнк устаёт от неведения. Теперь он хочет выяснить если не всё, то как можно больше об осведомлённости своего нанимателя. Своего друга. Надо же отталкиваться от чего-то. — Я не скажу тебе ничего нового, чего не говорил до этого, — парень пожимает плечами. Он кажется печальным от того, что не может дать какой-то иной ответ. — Прости. Вряд ли ты надеешься услышать пересказ твоих дисциплинарных выговоров или операций, проведённых за время службы. Но, если хочешь, я, конечно, могу попробовать их пересказать. — Да нет, не нужно... — Хэнк рассеяно отмахивается бутылкой. — Значит, ты не в курсе о моей семье, например? О моих увлечениях? — А это уже отдельный вопрос для отдельного обсуждения, — Коннор ему подмигивает. — Чёрт. Несмотря на смысл сказанного, Хэнк не звучит расстроенно. Так звучит человек, которого подлавливают на забавной несостыковке. Подумав, Коннор отвечает: — Хорошо, в порядке исключения: да, я не в курсе о твоей семье. Я знаю только то, что ты сам рассказывал. У тебя была мать, жена, ребёнок и пёс. И какие-то друзья, с которыми ты ходил в походы. — Ну, что-то вроде. — А касательно увлечений... если музыка – увлечение, то это единственное, о чём ты говорил. Может, не считая баскетбола – там была наглядная демонстрация. — Неужели я настолько скуп на детали? — роняет Хэнк сконфуженно, озадаченно. Он действительно не замечает, что срывается с его языка, а что остаётся закрыто в сердце. С годами как-то теряешь от него, запылившегося, ключи. — Получается, скуп, — Коннор кивает. — Но не подумай, что я на тебя сержусь. Я уже понял, что, чтобы раскрыться, тебе нужно много времени. Как цветку. — Ага, гладиолусу. Коннора пробирает на лёгкий смех. Впрочем, это настроение сразу же улетучивается. — Тогда, — он опускает взгляд и крепче сжимает бутылку отогретыми пальцами, — раз уж мы всё равно отошли от правил, я тоже хочу задать вопрос, который будет звучать, м... комплексно. — Боже, Коннор, да просто задавай. Не обязательно спрашивать моего разрешения. Но ему нужно время, чтобы набраться смелости и быстро выпалить сокровенное: — Расскажи о том, на что всегда отсылаешься. Едва Коннор снова поднимает глаза, он сразу же встречается с озадаченным лицом Хэнка. — Эм, не понял?.. — В ходе диалога, — молодой человек смущённо теребит подол тёмной куртки, ибо смысл произнесённых слов видится ему и без того очевидным, — ты часто проговариваешь фразы или называешь имена, которые мне неведомы. Я бы хотел лучше понимать, — тебя, твои мысли, твоё сердце, — ...их. Сказать, что Хэнк сидит в шоке, это не сказать ничего. Коннор даже сомневается на секунду, не произносит ли чего-нибудь запрещённого, и инстинктивно вжимается в угол между спинкой дивана и подлокотником. — Коннор, этот вопрос охренеть какой «комплексный» вообще-то! — и Хэнк уверен, у него не хватит пальцев рук и ног, чтобы сосчитать, сколько крылатых фраз придётся объяснить Коннору прежде, чем он сможет утолить его любопытство. Но, несмотря на все опасения спросившего, Хэнк хотя бы выглядит не раздражённым, а скорее рассеянным. — Я, если честно, не знаю, с чего начать... Спроси, что ли, поконкретнее, и я постараюсь разъяснить то, что вспомню. Только учти, один вопрос — один ответ. Иначе мы так до утра весь погреб распивать будем. — Но я ведь предупреждал, что вопрос будет комплексным! — Ну не до такой же степени! — от возмущения он едва не опрокидывает вино себе на колени. Коннор одаривает его самым жалостливым взглядом из возможных, и Хэнк под его напором ломается. Он скрипит зубами, отворачивается, пытается спрятаться от этих пронзительных глаз, постепенно наполняющихся разочарованием, но по итогу сдаётся: — Ладно, давай я кратко расскажу тебе про пару вещичек, и мы продолжим. Краска жизни снова возвращается к нему – Коннор сияет так же ярко, как и пламя в разожжённом камине. Хэнк уже заранее жалеет, что соглашается ему потакать: его язык натурально отсохнет болтать столько! Спасибо, что хоть рядом есть, чем промочить горло. Но недолго настроение Коннора пребывает на том же уровне – своим условием Хэнк оставляет юноше ничтожно малое пространство для маневрирования. Все копившиеся внутри него идеи будто в одночасье размывает речная вода. В смысле, блин, «пара вещичек»? У Коннора в голове их великое множество! Так за какую же из путеводных нитей схватиться? Какая не оборвётся на половине пути и приведёт его прямо к цели?.. Всё по глупости кажется невероятно важным. Ему впору корить себя за непроявление любознательности ещё в Детройте, когда вокруг кружились люди, определённо знавшие часть чего-то, чем иногда разбрасывается Андерсон. Коннор и предположить не мог, что когда-нибудь сам захочет разведывать эти дебри. Не столько ради самого позабытого знания, сколько для возможности говорить с Хэнком на одном языке... Прав ли он, полагая, что Ди Каприо важнее Мистера Пропера? Или что «Форсаж» раздражает Хэнка больше «Битвы экстрасенсов»? Стоит ли уточнять про «Терминатора», если проводник клятвенно обещает поделиться с ним первоисточником? Как многому научил его Джеки Чан? Что общего у Марио, грибов и Коннора? В похожее ли на это путешествие отправилась некая Даша? И превратилось ли оно у неё, как Хэнк предупреждал, в горбатую гору?.. Очевидно, тяжесть беспокойного мыслительного процесса отображается у Коннора на лице, потому что Хэнк в недоумении сводит брови и вкрадчиво уточняет, не нужно ли такому тугодуму помочь. И Коннор срывается, выпаливает всё, о чём сумбурно раздумывает, пока Хэнк с усилием поджимает губы и молит всех богов даровать ему сил, чтобы не заржать. Коллаборация «Горбатой горы» и «Даши-путешественницы» особенно его радует – Андерсон выпивает четверть бутылки в надежде переварить услышанное. Нигде ведь не оговорено, что нельзя пить просто так, верно? Отсмеявшись где-то глубоко в душе – право, кто он такой, чтобы потешаться вслух над столь трогательной неосведомлённостью? – он выцепляет самые нейтральные темы для разговора, а потом пересказывает те, что ещё хорошо помнит. На всё про всё у него уходит где-то полтора часа – самые тёплые, спокойные и умиротворяющие полтора часа в жизни Коннора, с лихвой усыпившие его бдительность, – и больше половины первой бутылки спиртного. Он чувствует себя фестивальным гиком, читающим лекцию для внезапно забредшего к его стенду пенсионера. Но Коннор слушает внимательно, иногда даже, вторя Хэнку, прихлёбывает вина. А рассказчик-то к бутылке часто присасывается, желая промочить адски пересыхающее горло, и, в отличие от Коннора, делает это осознанно, а не отзеркаливая чужие действия. Почему Хэнк вообще приходит к такому выводу? Ну, потому что Коннор выпивает столько же, сколько и он, хотя для этого совершенно нет никакой причины, и даже сейчас выглядит настолько заворожённым его рассказом, что и моргает, будто повинуясь ритму его слов, и анализирует фразы, будто забывая растрачивать внимание на что-либо, кроме этого. ...Или, что вероятно, тщедушный по отношению к алкоголю Коннор уже пьянеет и просто залипает в одну точку с заумным видом. — Так, ну... — теперь его, Хэнка, очередь задавать вопрос, и он, честно говоря, теряется. Горячительное, тем не менее, и на него уже оказывает своё расслабляющее воздействие. Будь что будет. Андерсон мычит под нос первое, что приходит в голову: — Какой твой любимый цвет? Забавно, но Коннор не имеет ни малейшего представления. У него вообще есть такой?.. Ну, может, строгий: белый там, серый, чёрный. Надо бы выбрать один из трёх – да, наугад, но не молчать же в тряпочку? Хэнк так-то ждёт ответа, сверлит его глазами небесного... о. О. Коннор чувствует себя сраным гением. — Голубой, — выпаливает он, удовлетворённый своей находчивостью. — Нда? — Андерсон недоверчиво выгибает бровь. — И не подумал бы. — Что? Почему? В своём гиперболизированном возмущении он едва ли замечает, как бросается вслед за речью. Только в самом конце, чтобы не свалиться соседу на ноги, Коннор успевает упереться в диван свободной от бутылки рукой, но его зачёсанная к уху чёлка снова рассыпается по лбу беспорядочно. — По кочану, — мужчина инстинктивно придвигает к себе колени, когда сидушка рядом с ним ощутимо глубоко прогибается: — И не облей меня, блин! Он не припоминает, чтобы когда-то видел друга таким, со столь живым удивлением, заполонившим его глаза: недавняя статуя раскалывается на кусочки, и на её место восходит новый Коннор, обычный, что для Коннора, будем честны, совсем не обычно. И как-то так само собой получается, что попытка осознать всю степень помутнения его рассудка занимает Хэнка гораздо больше, чем рассуждения насчёт одного из семи цветов радуги... — Не знаю я, — он перманентно сдаёт позицию. — В общем, это просто... неочевидно, наверное. Ты ж даже ничего голубого с собой не носишь. — Но-но-но, — Коннор постепенно возвращается на своё место и, как может, зачёсывает пятерной волосы; только они ведь всё равно потом растрепаются, непослушные, — это голубое всегда со мной. — Ха, небо, что ли? — Хэнк прыскает. — И озёра! Целых два, если быть точным. И рассматривать их, копаться в их глубине – одно сплошное наслаждение. Их чистый оттенок не отторгает, а только притягивает к себе, и, несмотря на свою холодную суть, ощущается самым тёплым цветом на свете – не визуально, может, но чисто психологически. Многовековой лёд, лазурь налитого солнцем дня – всё сочетается в нём, всё читается в той или иной степени. Коннор с интересом следит за каждым многогранным преображением. Однажды ему наверняка откроется ещё больше. И, может быть, это алкоголь действительно туманит ему мозги, но неужели только Коннору вопросы Хэнка кажутся какими-то... скромными, целомудренными? Типа... какой твой любимый цвет? Серьёзно? Он привык, что все другие игроки выпытывают из него информацию иного сорта... Какую и он сам любит выпытывать. Правда, если подумать, это ж Коннор первым из них начинает с вещей довольно безобидных. Про имя там спрашивает, про фильмы. Интересно, почему... Может, он зарёкся не играть с Хэнком по старым правилам? Или... стоп, трудно вспомнить... Такое вообще было?.. А, к чёрту. Хмельной азарт уже правит им. Коннор решает, что раз уж он всё равно не имеет о своих первых мыслях ни малейшего представления, все его предыдущие решения можно запросто аннулировать. Что ни говори, а ведь игра в вопрос-ответ сама по себе напрашивается на щекотливость. То есть, только этого от неё и нужно ждать, верно? Да, Коннору нужен вызов, риск, на который кто-нибудь из них решится пойти. Но для начала, думает он, придётся довести Хэнка до необходимой кондиции. Какой в провокационных вопросах прок, если Андерсон только и будет делать, что их игнорировать? Первое время можно поспрашивать и о чём-то не настолько любопытном или значительном... Жаль только, в первый раз заставить его сделать глоток у Коннора получается чисто автоматически – теперь придётся всерьёз задуматься, чем бы каверзным проводника озадачить. Не достаточно радикальным для начала, но и не нежным и пушистым. — С тех пор, как ты стал вдовцом, пытался ли ты вступать в постоянные или однодневные отношения? Идеальный выбор! Коннор ставит на то, что Хэнк, при всём количестве поглощённого алкоголя, ещё недостаточно пьян для обсуждения своей сексуальной жизни, и нащупывает верное щадящее направление. Проводник отводит в сторону беглый взгляд и снова тянется губами к бутылке. — Кхм, — он откашливается, в горле после просветительской лекции до сих пор немного першит, — ты уже доставлял посылки? Или это, ну, твой первый раз? — Такой масштабный – да, — признаётся Коннор. — В основном меня гоняли по мелочи. — Что изменилось? Малой выпивает. По большей части просто, чтобы отвадить Хэнка задавать подряд целую кипу вопросов. — По одному, лейтенант, помнишь? — Верно... — У тебя есть странные фетиши? Подлец, сама невинность, решает зайти с козырей и, судя по наливающемуся краской лицу Хэнка, у него это получается. Только Хэнк отнюдь не дурак – он уже начинает улавливать в вопросах Коннора некоторую похабную закономерность. И, конечно же, всё сильнее замечает у собеседника возросшую экспрессивность – изогнутые брови, кривую улыбочку. Весёлое наблюдение, если не замечать контекста. — Если навязчивое желание придушить такую любопытную носяру, как ты, считается фетишем, тогда да, — лукаво увиливает Андерсон. И даже без запивона! — Твоя любимая еда? — Я люблю всё, у чего есть вкус, Хэнк, — он хихикает. Редкое зрелище. — Сладкий, солёный, кислый, острый, горький... считай, что я расставил их в порядке уменьшения. В Детройте у меня всегда была морская соль на столе, зимой – ягодные джемы, летом – мелкие зелёные яблоки... что, к слову, напомнило мне, что в последнее время на крышах города стали выращивать разные необычные фрукты. В этом году, например, я впервые попробовал мандарин, представляешь? Было довольно вкусно, — вдруг Коннор замолкает и, тяжело вздохнув, опускает плечи: — Хэнк, я скучаю по моим огромным запасам специй. Простота и открытость, с которой парень отвечает на все вопросы – а главное сама готовность постоянно на них отвечать! – заставляют Хэнка смутиться от того, что в свой черёд он то и дело предпочитает отмолчаться в тряпочку. Ну, или в бутылочку. Но, справедливости ради, Андерсон не виноват, что Коннор спрашивает его о вещах сплошь дурацких. Он клятвенно обещает себе, что постарается не юлить, только если Коннор не начнёт выпытывать у него совсем уж что-то невразумительное. Всё же болтливости его собеседнику сегодня не занимать – на такие длинные предложения Коннор раскошеливается впервые. Ну, может не совсем впервые, но редко точно. Слабую ностальгическую печаль Коннора снимает как рукой, и на её место восходит что-то более весёлое и увесистое. Хэнк буквально видит то усилие, которое Коннору приходится приложить, чтобы не терять лица и оставаться сдержанным, как обычно; выдающая все его мысли улыбка так и норовит расцвести на его максимально сжатых губах: — Возвращаясь обратно к фильмам, знаешь какие-нибудь эротические? — Знаю, — как и обещает, мужчина принимает вызов, заглядывает в чужие глаза хищно, но всё равно делает глоток, как бы говоря, что ничего конкретнее произносить не будет. — Может, у тебя есть любимый вид деятельности? Ну, кроме игры на моих нервах. Контрастность его безобидных вопросов с однотипными провокационными вопросами Коннора смотрится почти нелепо. — Я люблю решать логические задачи, — молодой человек продолжает отвечать как ни в чём не бывало. Теперь эта лёгкость, которой от него так и веет, сто процентно напоминает Хэнку нетрезвую. — Мы с отцом часто играли в шахматы, когда у него выдавалось свободное время. Иногда он составлял для меня судоку, а как-то раз обещал, что научит играть в го, но так и не получилось. Ещё мой сосед по комнате постоянно втягивал меня поиграть в картишки. Это было забавно какое-то время, но потом я быстро научился различать их все по рубашкам, так что постоянно его обыгрывал. — Короче, ты любишь настолки, я понял, — кивает Андерсон сам себе. — И на раздевание с тобой играть не стоит. — А как часто ты желаешь меня раздеть? Два янтарных глаза томно поглядывают на него из-под полуприкрытых век, правый уголок губ вызывающе поднимается кверху. Хэнк напоминает себе – это провокация. Но он ведётся. — Ещё чуть-чуть и это я начну считать, что ты желаешь раздеть меня. Коннор, какого чёрта? Шаткое самообладание Коннора пребывает с ним недолго, и он вновь поддаётся своей внезапно проснувшейся экспрессивности: — Тебя интересуют такие скучные вещи! — брови молодого человека капризно опускаются к переносице. Он подминает губы и, как может с бутылкой в ладони, скрещивает на груди руки. — Я хотел немного тебя подтолкнуть. — К чему? К вопросу «какого размера твой член»? — М-м, — его лицо приобретает краску серьёзности, он хмурится, усиленно рассуждая о чём-то сложном, — я не мерял... Андерсон аж давится воздухом. — Слушай, Коннор, — Хэнк устало прикладывает пальцы к виску; скучные он вопросы задаёт, блин, — я иду своим чередом. Такой старик, как я, привык узнавать людей постепенно, понимаешь? Что нравится, что не нравится, кем работаешь, когда день рождения – вот это всё. Я не знаю, как по-другому. Просвяти. Очевидно, что Коннору, фактически не умеющему выпивать, спустя полтора часа становится трудно держать себя в узде. Он тратит больше времени на рассуждения, и все мыслительные процессы отчётливо отпечатываются у него на лице. Сейчас он отводит то в верхний, то в нижний угол глаза, кусает губу, покачиваясь туда-сюда едва уловимо – мечется между вариантами ответа, вестимо?.. – а потом изрекает, растягивая слова: — Например, ты бы мог спросить то, на что в обычное время не хватает смелости. Всё прочее ты можешь узнать в любой день. — И на что, по-твоему, мне не хватает смелости? — Спросить о моей семье. О моём воспитании. Чего-нибудь каверзное и неудобное. О моём отношении к вещам, о которых не принято говорить. О чём-то противозаконном. Или о том, как я отношусь к тебе. С каждым словом его голос понижается до настойчивого нахального шёпота. О, Коннор всё ещё играется с ним, не отстаёт, даже после своего фатального разоблачения. Хэнку срочно нужно глотнуть, ибо всякий следующий пример забивает гвоздь в крышку его персонального гроба. — В общем, — голос юноши возвращается к прежней громкости, но звучит в разы медленнее, — я решил, что алкоголь тебя развеселит, и ты отпустишь погулять своё любопытство. Знаешь, — он задумчиво сминает свою штанину пальцами, — с ребятами из академии я привык играть в эту игру по-другому, но ты... ты не похож на них, к тебе нужен, этот... особый подход. Что-то умное подсказывает мне, что ты бы не смог играть, как они, и я бы не смог заставить тебя отвечать точно так же, так что... я решил пощадить твои чувства и позадавать что-нибудь бесполезное. То есть, мне, конечно, было интересно, что ты скажешь, но в первую очередь моей целью было тебя споить. Совсем не замечая, как опьянел сам, надо думать. — Хорошо, давай поиграем в твою провокационную игру «по-взрослому», — Хэнк сдаётся. Он, может, и тюфяк, когда дело доходит до социальных взаимодействий, но с подачи алкоголя, Коннор прав, на слабо берётся. Что он, уступит в твёрдости духа каким-то недостудентам? Это даже звучит оскорбительно. — Не жалей меня. — Хорошо. Ты когда-нибудь глумился над трупами? Э... чего? — Нет. По спине Хэнка пробегается холодок. Резкая смена настроения, мягко говоря, его ошарашивает. Коннор невпопад теме вновь хихикает: — Стоило догадаться, ты ведь до сих пор их хоронишь... В смысле, даже давно сгнивших. Что вообще в похоронах может быть хотя бы отдалённо смешного? Андерсон списывает его реакцию на увеселительное воздействие спиртного. Очень хочет списать, по крайней мере. Значит, в накале жести ему нужно от парня не отставать, да? Можно попытаться следовать его методичке, а можно попробовать вспомнить былые деньки в полицейском департаменте: — Ты воровал? — Приходилось, — кается собеседник невозмутимо. — Идём по криминалу, да? В каком возрасте ты взял в руки нож? — В смысле, чтобы порезать хлеб?.. — с надеждой уточняет Хэнк. — В смысле, чтобы убить человека. Андерсон сглатывает ком, подступивший к горлу. Не самые его любимые воспоминания. — Мне было двадцать восемь, — он откашливается, запивает. — Так... что ты спёр?.. — Оружие? Деньги? Пирожок из столовой? Много чего по необходимости. — Значит, не такой уж ты и достойный человек, каким хочешь казаться, а, — подстёгивает Андерсон, пока имеет возможность. — Хэнк, я никогда не крал без нужды, — честности янтарных глаз позавидует даже пастор, — я всегда просто следовал своим задачам. И думаю ты, как человек с кучей дисциплинарных выговоров и последующей самоличной отставкой, должен меня понимать. Мне нравится это в нас обоих – готовность следовать своей цели, не бросать стремлений. — Лет тридцать назад я бы тебя повязал, знаешь ли. — Знаю, — Коннор улыбается, — за это, пожалуй, и ценю. Но сегодня ты сам в той же лодке. Полгода назад и я повязал бы тебя, если бы мне доверили отлов контрабандистов. Верно. Хэнк иногда забывает, что та самая академия, о которой Коннор постоянно щебечет, находится под управлением FEDRA. — Если бы, да кабы. Задавай уже свой вопрос, воришка. — Представь, что тебя укусили и нужно срочно отрубить конечность, чтобы выжить – укус куда ты бы предпочёл? Хэнк вздыхает. Он уже скучает по невинным вопросам про порнофильмы. — Не знаю, в ухо? — он чувствует, как постепенно в нём накапливается раздражение. Тема ходячих полутрупов ему явно не интересна. А Коннор цокает и кривится, как от половины лимона: — Плохой выбор... — Да с чего? — Укусы рядом с головой самые смертоносные. Там же мозг! — Ну прости, — огрызается Андерсон, — не вдавался в нюансы протекания заражения. Признаться честно, ему не настолько интересен данный вопрос, чтобы серьёзно думать. — О, Хэнк, тогда тебе просто необходимо знать, что ты должен всегда защищать свой рот: если ты вдруг проглотишь кровь или слюну заражённого, то, считай, приговоришь себя к быстрой гибели! — Да кто вообще так делает?! — Хэнк не знает ни одного идиота. — О, это довольно просто, — поясняет юный эксперт с важным видом, — ты можешь не заметить, как тебе на губы попадут брызги крови, или на тебя чихнёт кто-то больной, но ещё не обратившийся. Как вариант, заражённый расцарапает или откусит тебе лицо. Чего только не бывает! И иногда, когда они кряхтят в сантиметрах от тебя, они тоже разбрасываются слюнями. Противно, да? Я знаю несколько несчастных случаев, когда солдаты не проходили тест на спорометре, не имея при этом ни одного физического повреждения. И нет, спор они не вдыхали тоже. А знаешь, из-за чего? Из-за того, — он ненадолго наклоняется в сторону Хэнка, словно собирается нашептать тому секретную информацию, — что их слюна для нас ядовита. — Долбануться, — Хэнк хочет запить, но с удивлением обнаруживает, что спиртное в его руке кончается. Жаль, что кончается оно, а не эта тупая тема. Он отставляет пустую бутылку на стол и откидывается на спинку дивана в раздумьях, открывать ли следующую. — А сам-то, раз такой умный, куда бы предпочёл получить зубами? — Точечно в мизинец левой руки. — Ага, — из уст Андерсона срывается вялый смешок, — ещё линеечкой там предварительно глубину укуса померяй. — Никто же не говорил, что это должен быть реалистичный сценарий, — Коннор обиженно поджимает губы. — Я даже не собираюсь быть укушенным. — Только жизнь о своих планах предупреди, — Хэнк до ужаса измотан этим разговором, чтобы выдавить из себя что-то, кроме ворчания. Видать, чуткая проницательность Коннора под тяжестью алкоголя дремлет, потому что, кажется, он этого состояния в Хэнке абсолютно не замечает. В противовес ему он задорен и даже весел, до скрипящих зубов и кулака, в который так и норовит собраться одна из ладоней Андерсона. Усугубляет ситуацию только то, что Коннор не видит никаких тормозов и продолжает мусолить болезненную для Хэнка тему: — Кого бы ты спас из лап щелкуна, если бы тебе пришлось выбирать между, скажем, — он задумчиво прикладывает палец к губам, — твоим любимым питомцем и незнакомым тебе человеком? Чёрт, да Коннор словно знает, как подстегнуть Хэнка ещё больнее! Андерсон уже жалеет о той минуте, когда решает, что споить Коннора – это задумка весёлая и интересная. Трезвый Коннор, Хэнк уверен, уже давно бы остановился... но этот идёт вперёд, как неисправный локомотив. Он ведь в курсе про Сумо, верно? В курсе, что того сгрызают те вонючие твари? Каким не эмпатийным надо быть, чтобы не понять настолько очевидную вещь – всю ту боль, что приходится пережить ему, Хэнку, в те далёкие, давние годы, не захочется воскрешать никому. Тому Хэнку, молодому полицейскому с завышенным чувством долга, защитнику человеческих жизней, потерявшему в последствии несравнимо больше, чем он смог спасти, и в самом деле приходится пережить нечто схожее – травматичный выбор, разрывающий на части душу и сердце, и муки совести в ночи после его неотвратимого совершения. — Питомца, — чёрная тень скрывает его осунувшееся лицо. — Прошла пора, когда я выбрал бы человека. — Как жаль... — Коннор жмурит один глаз и рассеяно заглядывает внутрь горлышка. На дне его бутылки, похоже, ещё что-то плещется. Это и есть подростковые игры в аналог «правды или действия»? Жестокие, отвратительные по своей сути, нагоняющие в грудь лишь тревогу и пускающие дрожь по телу. — Коннор, — Хэнку вдруг сложнее становится говорить, — такие вопросы для тебя... правда интересны? Ему уже давно очень хочется их прекратить. — Да, — отвечает парень невозмутимо. Он, видимо, и этот вопрос считает частью своей извращённой игры и практически игнорирует огромного, мать его, слона в тесной комнате. — Полезно знать, кто на что надеется и как поведёт себя в стрессовой ситуации. Это многое о человеке говорит, особенно когда тебе надо на него положиться. Разве нет? — Наверное... — последние уверенность и хмельной энтузиазм, до того так и не успевший как следует разогнаться, из Андерсона улетучиваются. — Если бы тебе предоставилась возможность отомстить, что бы ты сделал с заражённым, что убил твоего сына? Коннор скачет по охрененно тонкому льду. Под его ногами предупредительно разъезжаются глубокие трещины, но Коннор не находит это поводом к дальнейшему отступлению. Глаза его горят нездоровым блеском; от их пристального внимания становится не комфортно психологически. Пьяное любопытство вытесняет собой всякое сострадание – трезвый рассудительный Коннор никогда не поднял бы на обсуждение столь неоднозначную тему. Но сделанного не воротишь. Похожий вопрос Хэнк и сам задаёт себе на протяжении последних трёх лет. До недавнего времени не проходит и недели хотя бы без одной навязчивой мысли о том дне, об упущенных возможностях и вариантах иного выбора, о горьких сожалениях или желаний размозжить голову каждого бегуна на планете. Он точно знает нужный ответ, потому что тогда, три года назад, лишь не зависящее от него обстоятельство уберегает его (не)везучий зад от воплощения своего плана в реальность. Без этого обстоятельства, без уважения к последним словам Коула, он, скорее всего, полёг бы прямо там, с ним, утонувший в своей бурлящей ярости и поглотившем его отчаянии. Ибо он не видел перед собой ничего, кроме красного марева, кроме убийц, которых он, обезумевший от своего горя, готовился мочить до потери сознания. Его жизнь не имела смысла – он бы предпочёл умереть в компании, чем влачить дальнейшее существование в одиночестве. Длинные волосы скрывают потускневшие голубые глаза. В бесцветном шёпоте рождаются шелестящие звуки, которые после складываются в сухие слова: — Я бы вырезал ему сердце, — Хэнку вырезают его первее, — я бы превращал его башку в фарш, пока у меня хватает силы. Я бы сжёг его, — как сжёг свою душу, — сжёг, как и всех остальных ублюдков, попадись они мне под руку. Во рту собирается едкая горечь. Но нет, совершенно не алкогольная. — Хэнк? — высокий голос вырывает его из вереницы собственных рассуждений. — Я жду вопрос, если ты ещё помнишь. Только сейчас он понимает, что, по видимому, молчит непозволительно долгое время. — Да, я... помню, — он понятия не имеет, что ещё задавать. Сумбурные мысли едва ли собираются в единую кучку. Он устаёт, он дико от этого устаёт... — Ты бы, эм... хотел, чтобы твои родители были живы? Коннор задумывается на секунду, но всё же отрицательно мотает головой. — Эти люди – никто. Я не знаю, кто они такие. — Так ты бы предпочёл их убить? — Хэнк взрывается. — Как убить того, кто уже и так умер? — искренне не понимает дитя нового тысячелетия. — А ты, Хэнк? Ты бы смог застрелить ребёнка? Что-то в Хэнке ломается, окончательно. — Так, хватит с тебя бухла на сегодня. Он грубо вырывает из рук Коннора почти пустую бутылку. Приходится успокоить нервы, чтобы не швырнуть её куда-нибудь в стену. Оглядев проводника с задумчивым видом, Коннор вдруг расплывается в блаженной улыбке. — Не-е-ет, — тянет он, довольный какой-то мыслью, и сам собой начинает придвигаться к мужчине ближе, — конечно, ты бы так не поступил. Ты слишком хороший. Мой добрый, мягкосердечный Хэнк. Совсем не чёрствый, как ты говоришь: даже обо мне всегда беспокоишься, хотя я не требую... Высокий градус явно пудрит ему мозги, и Коннор позволяет себе обнять Хэнка. Неуклюже обнять, потому что, не рассчитав расстояния, он промахивается и утыкается носом ему в живот. Впрочем, это нисколько Коннора не останавливает, и он обвивает его талию своими загребущими ручками. — Прекрати, — Андерсону неуютно. Ему нужно подышать, нужно выйти на свежий воздух. — О, но я прав! Правда, ты всегда так мило смущаешься. Добряк! Ещё и скромник к тому же, — Хэнк вырывается, Коннор сжимает его только отчаяннее. — Хоть ты и называешь сильным меня, а на деле сам до сих пор несёшь внутри это что-то светлое... Ну, помнишь, как ты там говорил? Человечное... Я тебе соболезную. — Коннор, отцепись... — Хэнк пытается скинуть с себя его тушу. Но Коннор продолжает, его игнорируя: — Ты такой мощный телом, но совершенно беззащитный душой... Мой бедный лейтенант Андерсон! Ты мне нравишься, правда. Я бы... Не сдержавшись, от накопившегося стресса Хэнк на автомате ударяет его в лицо локтем. Коннор разжимает руки и, проскулив что-то, прижимает ладонь к правой стороне. Дыхание Хэнка тяжёлое, сердце скачет как проклятое. Он не сразу осознаёт, что применяет грубую силу и, заметив парня, болезненно свернувшегося подле него, мигом трезвеет и неловко от него отстраняется. — Прости, я просто... мне нужно... — Андерсон не находит слов. — Я лучше... я пойду, поищу чего-то холодного. Он покидает гостиную с болью в сердце, страхом в груди и виной, навалившейся ему на плечи. Он блуждает по второму этажу дольше, чем ему следует, словно оттягивая момент следующей их встречи. Когда он, наконец, находит в себе силы спуститься вниз, когда утихомиривает своё нервное возбуждение, Коннор, растянувшийся на диване, уже успевает провалиться в глубокий сон. В темноте Хэнк не может разглядеть на его лице ни синяка, ни налитой шишки, а потому, не желая мальца тревожить, молча гасит разожжённый огонь в камине и осторожно накрывает парня найденной в шкафу простынёй.