Полгода полярной ночи

С неба падает первый снег. Крохотная снежинка, белая проказница, неторопливо покачиваясь на ветру, приземляется Коннору на лицо. Коннор даже опешивает, останавливается на мгновение, ведёт рукой по коже, будто неверяще – прохладно, влажно со временем. Ну точно, снег. — Только этого не хватало. Спонтанное возмущение компаньона заставляет и Хэнка заинтригованно замереть. Андерсон оборачивается, ищет парнишку глазами, уже по одному этому голосу, тихому, хмурому, раздосадованному, угадывая, что ситуация приключается из ряда вон выходящая. Но что, во имя всего святого, способно вытянуть из Коннора его усталость и недовольство, заставить показать эти части его настроения неприкрыто, явить наружу ничего не подозревающему зрителю? Ответ является сам собой, мелькает перед глазами, удивлённо раскрытыми, приземляется на пальто в ленивой вальяжности, с одной стороны ожидаемый, но с другой – преждевременно неожиданный. В серебряной голове тут же проносится целый шквал невысказанных вопросов. Они атакуют Хэнка, точно свора изголодавшихся по прикормке собак. Почему так рано? Почему сейчас? Почему в этой части Америки?.. Если только... — Мы не так уж и далеко от Канады, а? — заключает он, задумчиво оглядывая окрестности. Горький вывод напрашивается сам собой – недавнее блуждание по густому лесу, очередное из сотен других, уже свалившихся путникам на головы за последнее время, вероятнее всего, заносит их далеко на север, гораздо дальше, чем Андерсон в принципе мог бы предположить. Грустное положение дел, однако. Хотя бы потому, что изначальный стерильный план такой подставы не предусматривает. В изначальном стерильном плане зима должна протекать мягко и безболезненно, насколько мягкой и безболезненной зима в Америке по определению может быть. В идеале с как можно меньшим количеством осадков: без дождей, снега, града... Вот этого всего, опасного, нежелательного, что обращается настоящей головной болью, едва настигнув. Вот только ж у Хэнка, у грёбаного Хэнка Андерсона, никогда ничего не идёт по плану, верно? Ни разу в жизни, ни на одну крохотную минутку, и так всегда, с момента чертового основания вселенной. С чего бы и сейчас природе или сложившимся обстоятельствам – что там пока главенствует? – начинать ему потакать, действительно? А не с чего, в самом деле. Раздосадованный, Хэнк закусывает губу. Вязкое ощущение неправильности происходящего, густое, как янтарного цвета мёд, завязывает его сердце тугим узлом. Подумать только, а ведь такими темпами совсем скоро грянут настоящие холода, и всё здесь, абсолютно всё, любовно накроет сверкающий снежный плед... — С чего ты взял? — поморщась, Коннор брезгливо отряхивает ладонь. Обратившаяся водой снежинка каплей скатывается с его руки на землю. Какая прелесть. Они едины в своём недовольстве одним и тем же событием. — С того, мой юный невежда, — взгляд небесно-голубых глаз возвращается к вопрошающему, — что я не припоминаю, чтобы снег так рано валил где-то ещё. Для Хэнка это действительно удивительно. На его веку снегопады обыкновенно случаются в декабре. Ну, в январе максимум. Одного только Коннора отчего-то ситуация не поражает. Убеждённым заверениями более опытного путешественника он, во всяком случае, не выглядит: его скептичную хмурую моську видно практически за версту! Хэнк ещё не знает, веселиться ему или возмущаться по этому поводу. В особенности когда малой продолжает гнуть свою линию, как единственно достоверную: — Земной шар большой, мой пожилой почти-лейтенант Андерсон, – злопамятно и небрежно бросает он Хэнку в ответ на «юного невежду». Хэнк поджимает губы, слегка задетый этим обращением, но не оскорблённый. — Ты не в состоянии говорить что-либо за все места на планете. — Ой, да ладно, блин! Сейчас ты просто цепляешься к моим словам. Я верю, ты умный малый и должен был понять, что я имел в виду. Типа, какой, к чёрту, снег? Да эту сахарную пудру иногда и зимой-то днём с огнём не сыщешь, а тут вдруг нате вам, распишитесь. — В Детройте снег, бывало, выпадал в ноябре. — Ах да, конечно! Как же я мог забыть? Этот широко известный факт, что между Детройтом и Канадой расстояние как между Африкой и Америкой. Выплюнуть из себя сарказм получается инстинктивно – рефлекторная реакция на сказанную тупость одним, на первый взгляд, совсем не глупым мальчишкой. Ну серьёзно, Коннор же далеко не дурак, почему бы хоть не сравнить юг и север?.. Тоже поступок не из гениальных, но всё же имеющий больше смысла, чем сопоставление чего-то по своей сути аналогичного. Потом, правда, посчитав, что звучит как мудак полнейший, Хэнк вздыхает, берёт себя в руки, утихомиривается помаленьку и добавляет уже спокойнее: — Нет, ну, мы по-любому до сих пор в Штатах, просто... — тяжёлый выдох вновь срывается с его губ. — Слушай, Коннор, по изначальному плану к зиме я же загадывал быть южнее, помнишь? — пацан кивает, давая понять, что пока согласен с правдивостью всего, что слышит. — Думаю, это, — тогда Хэнк, махнув головой, указывает на очередную пролетающую мимо него снежинку, — довольно красноречиво говорит о том, что мы где-то просчитались. — Но где? — А хрен его знает на самом-то деле, — Андерсон задумчиво чешет бороду. — Может, когда впопыхах бежали из Миннеаполиса или... не знаю. Чёрт. Вот чуяла моя жопа, надо было сразу идти южнее! Начиная с самого Чикаго. Или вообще до этого. — Ты не виноват, Хэнк. Тогда мы придерживались шоссе. Шоссе свойственно проходить через большие населённые пункты. — Ага, да, конечно. А теперь ебись со всеми этими... Тьфу. Короче, — он твёрдо машет на всё рукой, — поворачивать надо. Определённо давно пора было это сделать. На секунду в глазах Коннора мелькает не то разочарование, не то ужас. — В смысле, поворачиваем? Назад?.. Хэнк даже зависает незначительно, прежде чем осознаёт предположительную причину чужого беспокойства: конечно же, никому не захочется вдруг узнать, что весь недавний путь проделан просто так, по приколу, якобы по случайному стечению обстоятельств. Простая человеческая неосмотрительность – так эти обстоятельства называются. По крайней мере, именно эту поверхностную мысль первым делом считывает Хэнк в помрачневших глазах напротив. — Скажешь тоже, — приходится успокоить накрутившего себя друга поспешно, — разумеется, никто не пойдёт назад. Это тупо. Мы просто свернём левее, я думаю. — Ты думаешь? То есть у тебя даже нет уверенности? — Уверенности в чём? Где юг, а где север? Судя по всему, в этом нет уверенности у тебя, а по-моему, юг точно в том направлении. — Так «по-моему» или «точно»? — Коннор, блять... Тревожное раздражение Коннора, конечно, забавное, но такими темпами вскоре передастся и более вспыльчивому Хэнку. Да вот же, уже почти передалось! Больших усилий стоит Андерсону держать себя под контролем: — Да точно, твою мать, точно. Особенно, если солнце до сих пор заходит на западе, а восходит на востоке. И, знаешь, никаких уведомлений о смене его маршрута мне пока что-то не приходило. Коннор задумчиво хмурит брови и подносит согнутые пальцы к лицу, будто всерьёз переваривает это очевидно бредовое предложение. — Сомневаюсь, что кого-то из нас потревожились бы уведомить. Не считая того, что это в принципе маловероятный исход событий. — Да-да, душнила. Проще отмахнуться от него, чем ждать чего-то вразумительного. Однако Коннор до сих пор стоит погружённым в мысли. Затем, видно, обдумав всю ситуацию хорошенько, изрекает ворчливо: — Не нравится мне это. На что Хэнк лишь хмыкает, упирая в бока руки: — Да снег, наверное, в кайф лишь пингвинам. И пацан одаривает его самым скептичным взглядом из всех представленных в его поистине огромной, необъятной коллекции. Хэнк невольно съёживается под этим соколиным взором, как нашкодивший мальчишка. Зажмурившись на мгновение, Коннор тяжело, медленно потирает пальцами лоб. — Я говорю не только о снеге, Хэнк. Меня не радует перспектива снова менять маршрут на хрен пойми какой. — Ха! — Хэнку только в кайф, что Коннор постепенно раскрепощается в выборе выражений. Всё ещё недостаточно близко к заядлым матерщинникам, но уже куда дальше от очаровательного малыша-зубрилы. — Как будто бы до этого все наши маршруты были не хрен пойми какими. — Хэнк. И снова эта скучная взрослая усталость, что совершенно не красит его, если кто спросит у Андерсона мнения. Коннору впору быть живее всех живых, а не изображать из себя ворчащего за забором заднего двора деда, который в познании своём преисполняется настолько, что не хочет ничего, кроме всеобщего покоя и смирения. Подумав, что стоять на месте всё равно бесполезно – да и прохладно до кучи... – Хэнк первым трогается в дальнейший путь. Он берёт чуть левее – уже не прямо, а скорее ближе к диагонали. Коннору ничего не остаётся, как покорно брести за ним. Может, продолжения разговора никто и не ожидает, но Хэнку просто необходимо высказаться до конца: — Коннор, ну вот ты сам посуди, разве я когда-нибудь предлагал тебе какую-то тупую херню? — Ты предлагал угнать машину из середины двадцатилетней пробки. — Во-первых, это было давно и неправда, — бурчит Андерсон себе под нос. — Во-вторых, я это всё к тому, что ты ж уже загибаешься на морозе. А ведь сейчас, знаешь, температура явно далека от своего среднегодового минимума. Что тогда будет потом? Я имею в виду, когда реальная зима вступит в силу, а мы, типа, останемся в той же легко отмораживающей наши жопы местности. Отделаешься курточкой потеплее, думаешь? — Не переживай. Что-нибудь соображу, — парирует Коннор беззаботно. Пожалуй, даже слишком беззаботно для кого-то в его непростом мерзлячьем положении. — Ага, да, сообразишь. Сообразишь, как залезть не просто на меня, а ко мне под одежду? Звучит немного... двусмысленно, но Хэнк произносит это прежде, чем успевает проанализировать. — Я, эм, — он сразу же запинается, опасаясь обернуться и увидеть на лице Коннора... что-нибудь, — я хотел сказать, что, э... ты, типа... типа, захочешь греться об меня ещё теснее, — блять, звучит не лучше! — Ну, то есть... сплетаясь, — сука, опять не то! — Как бутерброд из меня и моей, эм... — Хэнк, — Коннор мягко и великодушно прерывает его страдания, — я понял. Андерсон выдыхает с облегчением. Иногда он чувствует себя самым неуклюжим человеком на всей планете. А вот Коннор ловко и филигранно возвращает тему разговора в прежнее погодное русло, далёкое от обнажённых тел и смущённо пыхтящих Андерсонов: — Полагаю, больше мы не сможем позволить себе блужданий. Не скажу, что было весело, но и продуктивно тоже не было. Единственный логичный вариант, который я вижу в будущем – это наплевать на твои опасения нарваться на неприятности, потому что мы нарвёмся на них так или иначе, и придерживаться городских дорог. В противном случае не только я, мы оба окоченеем на морозе. Не сомневаюсь в твоей способности выделять много тепла, но даже тебе, когда снегом покроет землю, этого количества будет недостаточно. — Если её покроет снегом, — подхватывая недавнюю беспечность Коннора, парирует умудрённый опытом человек. — Я планирую сбежать от этого белого засранца как можно дальше. Да, сложно будет сбежать от природной стихии, Хэнк и сам понимает это прекрасно. Ему не нужно видеть глаза Коннора, два осуждающих кофейных зёрнышка, чтобы прочесть в них аналогичные умозаключения. Но и поддаваться отчаянию при виде того, чего никак нельзя изменить, тоже нет никакого смысла – Хэнк хотя бы попытается предпринять что-либо, прежде чем нынешний сезон сменится следующим. — Разумнее принимать во внимание самый неудачный исход событий. — Сказал человек, что цепляется за милипиздрический шанс успеха для своих личных целей. Можно ощутить чисто физически, как над Коннором сгущается неловкая тишина. Ткнутый носом в свои же прошлые проделки – любимый инструмент Коннора, чтобы поставить на место Хэнка, – он смущённо прикусывает губу и опускает взгляд куда-то к носкам ботинок. Пойманный на внезапном противоречии, поначалу он толком и не находит слов. — Это... не то же самое. Вживую слышать, как идеально равномерный голос злопамятного гения даёт осечку, уже само по себе услада и наслаждение. Так ощущается вкус победы на изголодавшихся по ней губах. Сами собой они растягиваются в спонтанной ухмылочке, оставшейся, правда, незамеченной для того, кто вышагивает позади. И всё же Хэнк, не удержавшись, прыскает: — А, так значит, это мой любимый «вы не понимаете, это другое» случай. — Только это действительно другой случай! — и, экая неожиданность, в мальчишке вновь просыпается его дерзкий незатыкаемый голосок. Брови насуплены, а в ход идут всевозможные оправдания: — Я так делаю, когда подвергаю риску свою жизнь. На этот раз я не хочу рисковать нами обоими. Сейчас выбирать призрачный шанс не имеет смысла. Конечно, в его словах есть зерно... И Хэнку не по себе от того, что он полностью его видит. И знает. На собственной шкуре знает. Погода, она ведь штука переменчивая. Сегодня к тебе благосклонна, а завтра насылает в спину снежный шторм. Лесные – или теперь уже полевые – приключения просто оставят путников с голой жопой вдали от построек или естественных укрытий, отдадут на растерзание ветру, ночи без солнца и хрен знает чему ещё. Хэнк как-то мёрз под мостом, кажется, как раз в Канаде, когда он и Коул выбирались в одну из своих дальних вылазок. Над головой грозно нависали припорошенные снегом сосульки, и мороз нещадно разрывал кожу вокруг костяшек... — Ладно-ладно, допустим. Ну вот будем мы держаться этого твоего асфальта, пока его ещё видно, что нам это даст? — Больше ночёвок не под открытым небом? — Коннор пожимает плечами. — Не знаю. Знаю, что больше ни при каких обстоятельствах не хотел бы спать на улице. — Ладно, я понимаю, — Андерсон поджимает губы, — это смерти подобно. Сообразим что-нибудь. — Я в тебе не сомневаюсь. Верю, что, как опытный проводник, ты учтёшь все мои пожелания. — Когда это я говорил, что я опытный проводник? — усмехается Андерсон. — Я вообще-то опытный контрабандист и редко работаю с живыми грузами. — Но всё же ты с ними работаешь. Ситуация вроде бы разряжается, и на лице Коннора расцветает лукавая улыбка. Хэнк слышит это уже по голосу, ласковому, потеплевшему. Он и сам оттаивает, довольный изменениями к лучшему. — Как видишь, приходится. Иногда эти живые грузы бывают очень убедительны. Друзья заговорчески обмениваются игривыми взглядами. Коннор ровняется с Хэнком и непринуждённо касается его плечом. — Что поделать? Я знал, на что иду. — Да что ты? Ха-ха, только не говори мне, что я вывез тебя из Детройта как контрабанду. Коннор не смеётся. — Так, значит, — он бегло отводит взгляд, — я у тебя не первый? — Что это вообще должно означать? — шутливо отмахивается от него Андерсон. Это не та тема, о которой он любит вспоминать. Она до сих пор... болезненна. — Разумеется, ты не один такой исключительный. — Своих бывших ты тоже морил холодом и водил по бездорожью? — чертёнок сплетает за спиной руки и, обогнав Хэнка, невинно заглядывает тому в лицо. — Хо-хо, начнём с того, что ни один человек в здравом уме не захочет переть на другой конец Штатов ближе к зиме, Коннор, — мощной ладонью Хэнк отпихивает парня в бок. — На свете осталось не так много самоубийц, знаешь ли. Да и, к тому же, я никогда не бывал так далеко от дома прежде. Моих клиентов можно пересчитать по пальцам правой руки, и нет, ни один из них не был хотя бы на десятую долю безбашенным так, как ты. — Сочту за комплимент, — Коннор с гордостью улыбается. — Коим эти слова нисколечко не являются. Только Коннор приятеля, как всегда, игнорирует и продолжает многозначительно: — Значит, всё же я в чём-то первый. — В чём-то, — неохотно соглашается Андерсон. Он бы промолчал, если бы знал, что эти слова приведут к едва слышному, вкрадчивому признанию: — Для меня ты первый почти во всём. Андерсон даже останавливается, как в землю вкопанный. Второй раз за этот чёртов день. Непринуждённый ответ напрочь выбивает из-под ног Хэнка почву. — Так, мне уже начинает не нравиться, куда скатывается этот двусмысленный разговор, но я просто обязан уточнить... в чём именно первый?.. — Именно во всём, — чёртов Коннор встаёт прямо перед ним. Его глаза, две карие бездны, неотрывно буравят в Хэнке дыру. Андерсон как-то упускает момент, когда из пацана улетучивается вся несерьёзность, ведь теперь нелепая беседа окрашивается абсолютно другими красками. Коннор говорит, не кривя душой: — Я тоже никогда не бывал так далеко от дома. И никогда не сражался с заражёнными прежде. И никогда не убивал людей. Никогда не охотился и не стрелял из лука. Никогда не испытывал за раз столько эмоций. Никогда не пел и не слушал музыку. А ещё никогда не пытался кого-то защитить из-за чувства ответственности за чью-то жизнь. Но с тобой, Хэнк... Мне кажется, с тобой я испытал всё это впервые. Ты показал мне весь новый мир. Беспричинная тревога атакует сердце Хэнка. Это почти похоже на признание в любви. — Неужели одна снежинка так отморозила тебе мозги?.. — неловко посмеиваясь, Андерсон отводит взгляд, сжимает кулаки инстинктивно и сам собой, проявляя внезапное малодушие, отступает на шаг назад. — Весь разоткровенничался. — Хэнк, едва ли то, за чем ты наблюдал воочию, можно считать откровением. — Кхм, ну, мороз-то точно оказал на тебя своё воздействие, — Андерсон боится видеть его глаза. — Я раньше не замечал тебя за пустыми философствованиями. А Коннор всё улыбается. Мягко и непринуждённо. Потому что знает, что это не мороз, это Хэнк оказывает на него своё воздействие. — Считаешь, всё это пустое? — молодой человек выверенно делает шаг вперёд. — Мой новый опыт и... — Нет, конечно нет! — Хэнк бойко перебивает его, обхватывая руками плечи. Смелость вновь поднимается в нём откуда-то из глубин. — Прости. Я... — он видит эти проницательные карие глаза глубокого, выразительного оттенка, не требующие от него ничего взамен, не ставящие ему упрёков, и немного успокаивается. Поспешно промочив губы языком, он моргает быстро-быстро и, собираясь с мыслями, неосознанно поглаживает Коннора по плечам, говорит вкрадчивое: — Я правда, правда рад, что ты теперь больше знаешь, больше умеешь, больше, э... чувствуешь. Но я не думаю, что это, эм, моя заслуга, понимаешь? Это только ты. Ты один, Коннор. Я здесь ни при чём. — Ты и представить себе не можешь, насколько ты здесь «при чём», Хэнк. У Хэнка перехватывает дыхание, и в груди всё сворачивается в тугой ком. Наверное, Коннор мог бы сделать с ним что угодно в этот момент, но он просто стоит и глядит на проводника с той же мягкой улыбкой. Хэнк откашливается. — Д-да. Не могу. Совсем не могу. До горящих ушей Андерсона доносится снисходительный полушёпот: — Возможно, я найду способ выразить тебе свою благодарность, — холодные пальцы Коннора деловито касаются пальцев Хэнка, заставляя их разжать хватку и отпустить заглаженное плечо. — Позже. Сейчас я бы хотел, чтобы мы добрались до любого города, пока ещё не стемнело. Не думаю, что сегодня хочу делиться тобой со снегом. Так вот оно что. Хренов манипулятор кокетливо подмигивает Хэнку и резво отправляется в дальнейший путь, оставляя заледеневшего в одной позе Андерсона позади, полностью обезоруженного, обескураженного и не способного ни на какие возражения в ближайшее минут тридцать. В сердце до сих пор творится какой-то сумбур, но голова уже по чуть-чуть оттаивает, и Хэнк, устало смяв ладонью лицо, заставляет себя идти. Нельзя терять этого наблюдательного говнюка из виду, а то случится ещё чего... Впрочем, пока Хэнк не уверен, что будет против, если что-нибудь действительно произойдёт. Карма там или... Ай, неважно. А хорошее-то выходит представленьеце! Хэнк не сразу понимает, в какой момент его начинают смущать целенаправленно, возможно даже, прямо сразу после первого сопротивления, но, чёрт... Хэнк попадается на это, как мальчишка. Хэнку стыдно, Хэнку дико стыдно за своё чувствительное сердце, что до сих пор не может спокойно пройти мимо... блять, чего бы то ни было. Он ворчит скорее сам на себя, нежели на кого-то другого, и идёт, как воды в рот набравший, ещё часа два или три примерно. В общем, на повестке оставшегося дня в первую очередь лежит поиск асфальта. Асфальт, как известно, никогда не заведёт в жопу мира, и там, где лежит это урбанистическое сокровище, всегда найдётся место для проложивших его людей. А там, где люди, есть и дома, и иная инфраструктура... А Хэнку и Коннору подойдёт любой первый попавшийся городишко. Благо снег валит не так сильно, чтобы скрыть графитовую ленту дороги от страждущих её появления мужчин. К вечеру на горизонте объявляется испещрённое белым шоссе, разрезающее собой надвое маленькое заброшенное поселение. Путники не тратят много времени и сил на его исследование – забегают в первый попавшийся придорожный мотель, встречающий редких бродяг гостеприимно, убивают щелкунов, бесцельно засевших на первом этаже, и приватизируют себе одну из комнат на втором. А в комнате большая двуспальная кровать, что довольно удобно в сложившихся обстоятельствах, пара тумбочек по бокам, платяной шкаф с оставленными внутри одеялами и полотенцами, да рабочий стол, приставленный к противоположной от шкафа стенке. Обои выцветают, отлипают и скручиваются, обнажая взору цветастый гипсокартон, и в местах, пересекающихся с потолком, обзаводятся чёрной плесенью. Пауки сплетают паутину во всех доступных для неё углах, и Коннор видит, как с годами старая слипается и рвётся, а новая, ещё не вобравшая в себя серую пыль, строится поверх неё прозрачной тесёмкой. ...Забавно, в мотеле множество номеров, но ни у кого не возникает даже мысли выбрать себе отдельный или найти тот, в котором стоит не одна кровать. Видимо, первый снег острее напоминает о невосполнимой нехватке живого человеческого тепла. Его не так-то просто найти поблизости, а потому хвататься надо за любой шанс, даже самый смущающий, худой и призрачный. Всё равно на данный момент никто из них не думает о всей неловкости вырисовывающейся ситуации. Усталый разум обоих против воли занят совсем другими, куда более скучными, однообразными и в сущности своей приземистыми вещами. Например, как всегда предусмотрительно беспокойный Хэнк настаивает, что безопасности ради стоит проверить хотя бы мотель, прежде чем железно объявлять это место своим ночлегом. Коннор не считает нужным ему возражать. Мысль-то, безусловно, дельная. Да, здесь довольно мило – и окна почти что целы, и шторы висят на месте, и даже здание не так сильно трещит по швам, как это бывает у них обычно, – но мнимые плюсы эти быстро нивелируются, едва обнаружится, что в какой-нибудь замшелой кладовой некто вот-вот выпустит в воздух смертоносное облако спор кордицепса. Пока солнце не совсем скрывается за горизонтом, и его мягкие закатные лучи нежным светом заполняют окружающее пространство, Хэнк сам вызывается на разведку – его же идея, верно? – а Коннор, так уж и быть, остаётся приводить облюбованную ими комнату в порядок. Даже если выяснится, что это зря, ему не помешает отвлечься – надо найти время и подумать о куче сложных вещей, от которых в обычное время пухнет напряжённая голова. Например, что делать теперь, когда зима в знак приветствия кокетливо касается его носа. К сожалению, Хэнк абсолютно прав – в дальнейшем, если им особенно «повезёт», снега может насыпать по самую щиколотку. Субстанция эта довольно холодная и провоцирует такие недуги, как обморожение, простуда, пневмония и так далее, и тому подобное. До отбытия из Детройта Коннор как-то не успевает продумать, что он будет делать, когда столкнётся со всем этим сокровищем. Тогда кажется, что до момента первых заморозков ещё далеко – просто невероятное, неприличное количество долгих дней. Но вот Коннор здесь, где-то в Миннесоте или уже Дакоте, а за окном летают маленькие снежинки, предвестники его будущих холодных неприятностей. И если в Детройте под защитой кирпичных стен зима – это не такая уж зловещая перспектива, то здесь, преимущественно на улице, на открытой местности, никак не спрятанной от ветров, она легко может обратиться для всех погибелью. По крайней мере, утешает себя Коннор мысленно, проблем с питьевой водой больше не будет. Она отвалится сама собой, едва пушистый снежный покров расстелится до самого горизонта. Топить и процеживать снег, безусловно, дело не быстрое, но тот хотя бы всегда находится под ногами. По вечерам всё равно делать нечего, а так... хоть какая-то продуктивность. Всё это значит, что теперь, когда им с проводником удаётся обнаружить крупную транспортную дорогу, Коннор ни при каких условиях не позволит Хэнку с неё свернуть. Плевать на заводчиков заражённых, плевать на железные рельсы и опорные пункты – главное, не проводить ночи вне домов на морозе. Да Коннор убьёт за любую возможность просто проснуться утром. Занимая свои руки чем-нибудь, он неторопливо выхлопывает бельё. Пыли из него сыпется воз и маленькая тележка, и нос беспрестанно чешется, пока она ещё клубится поблизости. Приходится приоткрыть окно, пропуская уличный ветер внутрь, но что поделать? Обогрев помещения – это не нынешняя, а только следующая задача, над которой Коннору из будущего ещё предстоит покорпеть. Прямо сейчас спальню необходимо очистить всеми доступными средствами. Осенний воздух, точно помогая гостю хозяйничать, сдувает с лакированной столешницы верхний слой пыли, слабый, ничем не держимый, а порвавшаяся паутинка рвано качается в такт его хаотичным движениям. Когда Коннор всовывает выбитые подушки в наволочки, Хэнк как раз возвращается с доброй вестью – никакой опасности в мотеле нет и, похоже, что не предвидится. Застрял один щелкун, запертый в комнатке за приёмкой, но и тот сгинул – разобраться с ним большого труда не составило. Ну как не составило? Попыхтеть всё же пришлось, грибные наросты у этих тварей не тонкие, но в конечном счёте Хэнк расцарапал грубую плоть и вонзил в неё смертоносное лезвие. — Как два пальца, — довольный результатами разведки, бахвалящийся своей победой, Андерсон скидывает к стене рюкзак и с жалобным скрипом деревянных ножек без раздумий плюхается на чистенький, ухоженный Коннором матрац. Прямо. В пальто. — Андерсон, чтоб тебя! Негодующий, прямо как уставший, но наглый домработник, Коннор пинками сгоняет тяжёлую тушку с постели. — Э-э, чего началось-то, а? — Хэнк выставляет руки в защитном жесте и, отмахиваясь от пацана, точно бык от мухи, только сильнее вдавливает в кровать свою пятую точку. Коннор не оставляет попыток стащить многокилограммовое тело с насиженного местечка, впивается в запястья пальцами глубоко и болезненно. — Ты весь вымок! — Да в каком это месте? — Андерсон всплёскивает руками, с удивительной лёгкостью отцепляя от себя чужие ладони. — В том, где недавно растаял снег. — А, — Хэнк с поражением опускает голову, — верно... С огромным нежеланием признавая чужую правоту, приходится встать и стащить с себя уличную одежду. Отвергнутое и скомканное пальто небрежно приземляется на стол. Коннор вздыхает и аккуратно вешает его на спинку стула, чтобы, распрямлённое, оно высыхало быстро и равномерно. Видит бог, никто другой здесь об этом не позаботится. Только потом дотошный молодой человек разрешает Хэнку вернуться на своё выстраданное часами долгой прогулки место. Одно «но»: в связи с отсутствием отопления в комнате жесть как прохладно, и без дополнительного источника подогрева конечности прозябают довольно быстро. Даже Хэнку с его перманентно горячим телом как-то не по себе. И теперь, когда пальто покоится не на его плечах, а где-то там, в другом месте, он отчётливо замечает это. Голые предплечья укалывает мороз, и маленькие светлые волоски встают дыбом, точно солдаты на построении. Андерсон находит взглядом чуть приоткрытое окно и списывает своё не самое приятное состояние на это дело. Он вдавливает треснутый пластик в оконную раму, опускает тугую ручку до упора и думает, что теперь-то точно станет тепло, но даже через пару минут комната не меняет своей температуры. По крайней мере, достаточно ощутимо для кого-то без верхней одежды. — Чёрт, — сетуя, Андерсон зябко растирает плечи, — есть здесь лишние одеяла?.. Я так окоченею быстрее, чем засну. А Коннор-то раздеваться не спешит. Впрочем, приземляться на кровать он не спешит тоже. Он уже знает, что одеяло, покоящееся на постели – единственное одеяло, оставшееся в этой комнате, но на всякий случай и для успокоения Хэнка проверяет платяной шкаф сызнова. — Прости, Хэнк, больше одеял нет. Но я могу поискать в другой комнате, если хочешь. — Хах, ты ещё спрашиваешь? Уж поищи, поищи. Иначе в Портленды свои ты один отправишься. — С чего вдруг? — Коннор разворачивается, прикрывая шкаф. — Да хотя бы с того, что замёрзших трупов с утра разбудить малость проблематично. Андерсон дарит ему сардоническую ухмылочку. Коннор фыркает. — Не драматизируй. — Нет, я серьёзно! Мертвецы – ребята не очень сговорчивые. — А ты, значит, проверял? — Ну, двое из двух отказались играть со мной в шашки. Этот ребяческий тон приводит Коннора в неописуемую тоску. Забавнее оттого смотрится Хэнк, светящийся весельем, точно свежепоменянная лампочка. Не желая выслушивать его более, парень делает шаг к двери. — Что ж, специально для тебя я найду десять одеял. Может, даже маленький клетчатый пледик. — Спасибо, конечно, но что прикажешь мне с этим делать? Закутаться, как в какой-нибудь тёплый кокон? — А почему бы и нет? К утру окуклишься в прекрасную бабушку. Дёрнув уголками губ на секунду, Коннор ускользает в коридор. Хэнк в коротком смешке выпускает из ноздрей воздух. — Ну просто очаровашка. В длинном полупустом пространстве между номерами не так уж и много опций для маневрирования: второй этаж представлен шестью жилыми помещениями, тремя идентичными с каждой из двух сторон. Одно из них уже занято, следовательно, остаётся проверить пять. Первым делом Коннор решает отправиться к стоящей напротив двери с покосившейся опознавательной цифрой четыре. Конечно, можно запомнить её, спуститься вниз и поискать на ресепшене пыльный ключ, но... это долго слишком. Коннор просто выламывает хлипкую дверь ногой. — Полегче, Рэмбо... — доносится из обжитой комнаты глухо. Смиренно фыркнув, вандал проходит внутрь. Убранством это помещение действительно почти не отличается от соседнего, разве что здесь на стене висит запылившийся телевизор – всё равно ныне бесполезный предмет интерьера. Это даже удобно, что в комнаты напихано всего по минимуму, не составляет труда предположить, что и здешний шкаф содержит те же самые вещи. Коннор без раздумий бредёт к нему. И действительно, там он обнаруживает искомое. На всякий случай сорвав пустой пододеяльник и с заправленной постели, он спешит вернуться к следующим однообразным номерам. А в это время мерзкий холод уже пробирает Хэнка до костей. Ему ничего не остаётся, кроме как залезть в рюкзак и отыскать там плед, которым он и его приятель укрываются по вечерам на ночлегах. Он накидывает его на плечи и с удовольствием отмечает, как буквально сразу становится легче жить. Восхитительное тепло обволакивает его тело, мурашки в последний раз пробегаются по бокам, и Хэнк расслабляется, позволяя себе упасть спиной на кровать. Но долго рассматривать потолок, испещрённый трещинами и желто-зелеными разводами от дождя, у него не выходит – через пару минут окончательно садится солнце, шуршит входная дверь, и в комнату врывается Коннор, по самые плечи нагруженный всякой тканью. Он бесцеремонно скидывает щедрую добычу Андерсону на колени и присаживается на стул рядом, уже протягивая пальцы к молнии на своей плотно застёгнутой куртке. Хэнк не говорит ни слова, лежит погребённый под толщей одеял ещё какое-то время, убаюканный опустившейся темнотой, прежде чем найти в себе желание подняться и взглянуть на принесённое ему подношение. А Коннор ведь, зараза, не шутит, действительно находит штук десять одеял, прямо как и обещает. Вот только плед приносит не в обговорённую клетку, а в вульгарную крапинку. — Сдаёшь позиции, Коннор, — подстёгивает его Хэнк, выбирая себе одеяло подлиннее. — Очевидно, все пледы в клетку кто-то разобрал до меня. — Ну, после стольких лет, — Хэнк перекидывает понравившееся одеяло себе за спину, — неудивительно, что ты не нашёл ничего подходящего. Скорее меня поражает, что здесь вообще до сих пор не вынесли всё подчистую. — Ты сам видел, в городе уже давно никого не было. Ибо щелкуны – единственные здешние обитатели. — Твоя правда, — остаток одеял Андерсон скидывает на пол. — Как бы то ни было, всё равно спасибо. Думаю, и для тебя это тряпьё лишним не станет. Ты, кстати, будешь ещё куда-то выходить? Отлить там или, я не знаю... Если нет, я бы сразу забаррикадировал дверь столом. Значит, Хэнк намекает на то, что сегодня нести вахту необязательно? Замечательно! Но, может, лучше раскидать немного стекла или жестянок в коридоре? Они предупредят об опасности в случае чего... Конечно, и скрежет отодвигаемого стола будет отличным сигналом к действию, но обезопасить себя лишний раз никогда не повредит, верно? Но прежде чем Коннор успевает дать какой-либо ответ, его живот издаёт протяжный красноречивый стон. Это в корне меняет дело – так и так придётся выйти и хотя бы приготовить им двоим пищи. Не разводить же костёр прямо в помещении, когда есть иной выбор, в самом деле? А спустя пару часов уличных страданий Коннора уже будет ждать награда в виде сытной еды и тёплых объятий с Хэнком... — Кажется, — задумчиво нарушает воцарившуюся тишину проводник, — на кухне я видел несколько газовых баллонов. Небольших таких. Если повезёт и они ещё не проржавели до самого основания, сможем приготовить ужин на нормальной плите, а не как осточертелые бойскауты. — Звучит заманчиво, — Коннор непроизвольно прикладывает руку к ноющему животу. — Надеюсь, ты понимаешь, что пойдёшь проверять эту заманчивую теорию один. Я, как ты видишь... — он наигранно и демонстративно укутывается одеялом ещё сильнее. — И зачем ты вообще выходил на разведку?.. — Ну, простите, я искал только органические формы жизни. Коннор закатывает глаза, но всё же вновь выбирается в коридор. На этот раз его куртка уже расстёгнута, и прохладный стоячий воздух назойливо пробирается под неё. Юноша ускоряет шаг, чтобы хоть как-то разогнать по телу тепло, и, перескакивая через три нижних ступеньки, добирается до первого этажа в рекордно короткий срок. Гостевая кухня маленькая и скромная, практически как и всё вокруг: пара-тройка тумбочек у самой длинной стены, одна пожелтевшая от тяжести лет микроволновка с раскрытой дверцей, квадратный стол на покосившихся железных ножках и похожие по дизайну узенькие табуреты. И где это Хэнк видит здесь баллоны? Если только в мотеле нет ещё одной кухни – для сотрудников. Коннор тщательно осматривает первый этаж. Инспекцию осложняет только темнота и то обстоятельство, что торопыга забывает прихватить с собой хэнков фонарь. Но даже без него из окон льётся мягкий, но слабый свет, и в его невнятном синем сиянии Коннор натыкается на служебные помещения. В них царит привычный глазу бардак. Множество навесных шкафов занимают всю переднюю стенку: больше половины из них выпотрошены, навалившиеся друг на друга полки сломаны, другая же их часть уже давно в пыли и лежит на полу в полнейшем безобразии. Некоторые шкафы всё же целы, но либо пусты, либо хранят в себе только мусор. Под ними металлические стеллажи со всякой всячиной: коробками, инструментами для ремонта, многолитровыми банками краски и – надо же! – маленькими заветными баллонами. Они оставлены на полу, на этакой самой нижней полке, задвинутые за деформированные от влаги коробки, все запутанные в паутине, на вид целые, но издалека доподлинно сказать невозможно. Коннор наклоняется к ним поближе, присаживается на корточки и разгребает завалы, преграждающие путь к сокровищу. Липкие паучьи нити отвратительно цепляются сначала к пальцам, а затем и к одежде, когда молодой человек пытается их стряхнуть – к рукавам куртки, к штанам и даже к ботинкам. Коннор думает, что почистится потом хорошенько, а пока нужно проверить баллоны с газом на герметичность. Но неожиданная и приятная находка ещё только ожидает его впереди – прямо за последним баллоном вплотную к стене приставлена тоненькая коробочка с нераспакованным содержимым. Интерес берёт над Коннором верх, и молодой человек достаёт и её тоже. Его страдания вознаграждаются троекратно, когда он узнаёт, что это – нетронутые запасы консервов, чего-то вроде тушёнки. Первую секунду Коннор не может поверить своим глазам. Помещение выглядит полностью обворованным, но в то же время каким-то чудом здесь удаётся найти самое ценное – еду! Он подскакивает на ноги, исполненный новой силы, и на мгновение даже забывает о своей изначальной цели. Только потом, когда эйфория чуть-чуть проходит, он вдумчиво возвращается к осмотру найденных вещей. Они, вроде, целые, да только без какой-нибудь плиты – бесполезные. Коннор осматривает остальную тёмную комнату, но удача больше ему явно не благоволит. Но не могут же эти баллоны стоять здесь просто так? Зачем-то ж их здесь хранили... Значит, должно быть для них и соответствующее применение – если уж не для плиты, то для какого-нибудь газового генератора точно. Он даст свет, а свет, в свою очередь, даст доступ к микроволновке... При условии, что её дверца всё же закрывается и не сломана так, как выглядит. Обычной кухонной плиты-то здесь точно нет. Плиты ведь сами по себе огромные, просто так их никак не вынесешь, да и зачем? К тому же, Коннор заметил бы, если бы какая-нибудь мебель на кухне отсутствовала – по пустоте, скажем, или по отличающемуся цвету стены... Если только это не маленькая портативная плита, которую легко взять в ладони. Тогда её могли вынести уже давно. При таких вводных данных Коннор никогда не сумеет отыскать её следа. Это как попытаться отследить, в какой части облака рождается снежинка – авантюра тупиковая совершенно. Впрочем, не в привычке Коннора отступать. Это только одно из служебных помещений, кто знает, что преподнесут ему остальные? Не говоря уж о том, что надо бы побывать и в подвале, проверить версию с генератором. Лучше всего сразу пойти туда и не тешить себя пустыми надеждами. Но для этого, похоже, придётся снова выйти на улицу, к холодному белому снегу. Коннор с тревожным любопытством заглядывает в окно в прихожей – действительно, пушистые хлопья до сих пор опускаются на заасфальтированный городской покров. Недовольный, резким движением Коннор застёгивает куртку. В подвале влажно, и царящий внутри мороз царапает нежные щёки. Пахнет не то плесенью, не то сгнившим деревом – может быть, и тем, и тем одновременно. Инстинктивно Коннор задерживает дыхание, но уже через минуту сдаётся – в помещении всё нормально, это он чего-то себе надумывает. Темно, только слабый-слабый свет едва проникает с сумеречной улицы. По большей части Коннор ориентируется на слух и на ощупь, пока глаза более-менее не привыкают к мгле. Но даже тогда он различает только слабые очертания каких-то объектов да их неизменно холодную текстуру под пальцами. Нечто пыльное, шершавое, склизкое или гладкое то и дело поочерёдно попадается ему на пути. Неприглядные мысли лезут в голову с каждым новым встреченным им объектом. От разыгравшегося воображения уже натурально свербит в животе, и энтузиазм затухает с каждой следующей секундой, но Коннор держится, стоически подавляя свои тревогу и отвращение. Ему даже чудится, будто он слышит в углу слабое хриплое дыхание, но так как нападения не происходит, списывает это на тревожные галлюцинации от стресса. Он уже проклинает себя за катастрофическую забывчивость, проклинает Хэнка за то, что тот не додумывается этот чёртов фонарь донести... Однако что-то близкое к панике отходит на второй план, когда Коннор добирается до дальнего края помещения. В один момент он натыкается на стремянку, и непонятная чертовщина с грохотом падает с неё сверху вниз. Коннор инстинктивно прикрывает голову, но опасность минует – некий небольшой пластиковый ящик, судя по звукам, приземляется прямо к его ногам. Позже Коннор едва не запинается о него, пытаясь сделать очередной шаг. Он дёргает руками в стороны, выравнивая равновесие... правда, с этим торопливым жестом одна из его ладоней натыкается на покачивающийся деревянный стеллаж. Вот кто, похоже, источает зловоние гнилого дерева! Застигнутый врасплох, неустойчивый предмет мебели и сам едва не падает вслед за ящиком, но Коннор, спохватившись, разворачивается и, как может, придерживает его собой. Под кожу точно впивается маленькая заноза, но зато горе-исследователя не пришибает полкой. Уже хорошее достижение. Стеллаж всё равно качает, точно лодку на неспокойном озере, и что-то с металлическим грохотом снова оказывается на полу. На этот раз Коннор действует умнее, медленно присаживается на корточки и нащупывает виновника шума ладонью. Это что-то прямоугольное, почти квадратное, довольно однородное и гладкое, с выступающими круглыми переключателями и более шершавым верхом... Неужто?.. Ведомый жаждой поскорее выбраться из этой влажной страшной темницы, Коннор выносит находку на тусклый свет, ощущающийся теперь таким ярким и светлым, и с глубоким облегчением узнаёт в ней миниатюрную газовую плиту. Да, падение немного отбивает корпус, царапает незначительно, но в целом это она – красивая, компактная и, как хочется верить, рабочая. Довольный до проступившей на лице улыбки, Коннор пулей бежит назад, к теплу, фонарю и Хэнку, дожидающемуся его возвращения, совершенно забывая о генераторе или о закрывании за собой подвальной дверцы. От одной мысли, что это чудо можно будет взять с собой, во рту собираются обильные слюни. Никаких больше костров! По крайней мере, пока не закончится газ в баллоне. Никакой больше чёрной копчёной корочки! Неудивительно, что в комнату Коннор вбегает довольным и весьма нагулявшим и без того распоясавшийся со времён последнего поглощения пищи аппетит. Однако весь уровень чужого довольства доходит до Андерсона лишь тогда, когда приятель, занеся в номер уже известный Хэнку баллончик с газом, достаёт из-за пазухи непочатую коробку консервов. Ещё больше глаза Андерсона округляются, когда Коннор заносит в комнату миниатюрную плиту. Она настолько крошечная, что за раз может уместить на себе только одну единственную посудину, но новым владельцам в принципе ночью некуда торопиться. — Боже мой, малец, я буду на тебя молиться, — так же искренне радуется Андерсон, разглядывая богатый улов, пока этот самый малец заправляет найденную плиту газом. — Мне достаточно простого «спасибо», — скромничает Коннор. Шальная мысль проскакивает у него в голове – непродолжительные объятия тоже сойдут за своеобразную благодарность. Так, между делом. Но отчего-то Коннор не решается произнести эту идею вслух. Странное огненное чувство рвётся откуда-то из груди, но он отдаёт предпочтение предвкушению скорой трапезы. На правах добытчика Коннор встаёт в очередь на подогрев тушёнки самым первым и уже вытаскивает из коробки замечательный экземпляр эпохи давно ушедшей кулинарии. На вкус содержимое консервной банки ощущается словно дорогущий деликатес. А пахнет-то как маняще, умопомрачительно! У Коннора на глаза едва не наворачиваются слёзы – сейчас особенно сильно его бьёт тоска по разномастной еде: по овощам, по ягодам, по простому чёрному хлебу... Решено! Когда он доберётся в Портленд, обязательно первым делом пойдёт в столовую. Аманда, загадочная подруга Элайджи, наверняка не откажет ему в приюте, а там за собой под шумок можно будет протащить и Хэнка. Коннор уже воображает, как угостит его самыми наивкуснейшими блюдами, которые они только сумеют там отыскать. Хочется увидеть его лицо, улыбку, блаженно расцветающую на лице, и смотреть, просто так смотреть, как радостно будет у такого замечательного человека на душе. Пожалуй, это принесёт Коннору удовлетворение. Когда на улице окончательно густеет мгла, почти такая же чёрная, как та, что царит в подвале, дверь крепко-накрепко баррикадируют, окна зашторивают, а вещи раскладывают по своим местам. Приходит время отбывать ко сну. Только старый добрый фонарь, слабый, мигающий с перебоями, точечно освещает мрачное закрытое помещение. Хэнк держит его в руке, полностью управляя светом. Один раз он даже игриво светит Коннору в лицо, другой – зловеще подносит фонарь к подбородку, но, так как мистер Скука ко всему безразличен, быстро теряет интерес к последующему баловству. Пока позволяет видимость, он, становясь серьёзнее, кладёт револьвер на тумбочку у постели – просто на всякий случай – и предлагает Коннору, с поправкой на противоположную часть кровати, положить свой ствол туда же. А тот и не против. Он просто хочет залезть под одеяло и спрятаться то ли от доконавшей вконец темноты, то ли от щипающего кожу хлада, то ли от всего вышеперечисленного одновременно. А там впереди новый день, в который не попадут заботы дня сегодняшнего... Впервые за весь этот нескончаемо длинный вечер Коннор снимает верхнюю одежду и аккуратно складывает её на стул. Спинка уже занята, а завешивать чужое пальто как-то неприлично... Воздух после проветривания, во многом благодаря дыханию Хэнка и недавно вовсю работавшей переносной плите, вновь успевает нагреться до комфортного состояния, так что разница температур оказывается не такой значительной, как молодой человек, припоминая реакцию Хэнка, ожидает ощутить. Такими темпами под одеялом, да в полном комплекте одежды, да ещё и в непосредственной от Хэнка близости, Коннор сопреет быстрее, чем почувствует долгожданное расслабляющее конечности тепло. Впрочем, он знает, как этого не допустить. Когда Хэнк, до того спокойно занимавшийся своими делами, снова поднимает на друга взгляд, его взору предстаёт ошеломляющая картина. Дыхание спирает, а губы сами собой застывают приоткрытыми от удивления. — Что ты... делаешь? На мгновение сбитый с толку, Андерсон заторможенно наблюдает за тем, как Коннор в приглушённом свете, долетающем до него от светящего в другую сторону фонаря, легко стягивает с себя верх. Левая рука немного застревает в длинном рукаве, но Коннор вытаскивает и её одним ловким непрерывным движением. — Не хочу простудиться утром, потому что всю ночь потел, — поясняет он, пока непринуждённо снимает с себя утратившую кристальную белизну футболку, вещь, неизменно оставшуюся с ним с тех пор, как он носит новую, более закрытую одежду. Ну конечно, будет тепло, если они вместе лягут в одну кровать, накроются парой одеял, а остальными, бесхозными, подоткнут глубокие трещины на подоконнике... Звучит логично. Глупышка Андерсон, опять выдумываешь себе всякое. И всё же непослушные дубовые пальцы не спешат освобождать пуговицы на видавшей виды рваной гавайке. Хэнк подозрительно тих и медлит. Что-то каверзное во всей этой ситуации неуловимо гнетёт его. Обнажившаяся, испещрённая родинками спина покрывается россыпью колючих мурашек. От пронизывающего холода встают затвердевающие соски. Коннор чувствует, как по всему предплечью вздымаются крохотные волоски, и раздражённо приглаживает их рукой. Изнеженное своим же жаром, не ожидавшее вероломной ледяной атаки тело пробивает мелкая дрожь. Стылый мотельный воздух принимает его в объятья, как мать, что прижимает к сердцу своё дитя. В неутолимой жажде вырваться на свободу Коннор быстро стягивает с бёдер заляпанные в дорожной грязи джинсы и юрко, без промедлений заползает под одеяло. Мерзляк пододвигает его к самому носу, мягкое, морозно свежее, почти что облако, и совсем скоро чувствует заветное облегчение. Тепло. Здорово. Хорошо. А рядом с Хэнком станет ещё теплее... Почему же он сидит? Неподвижно, по сути, статуя. Самое время отправляться на боковую! Коннор широко распахивает глаза. Вдруг яркое, как свет, осознание настигает его: а это ведь первый раз, когда они с Хэнком лягут в одну постель. Это не то же самое, что сидеть, неудобно сталкиваясь плечами, это совсем отлично от того, чтобы положить голову на чужое бедро. Есть нечто близкое и интимное в том, чтобы засыпать так, как они – вместе, одновременно, без одежды, имея тысячу и одну возможность прикоснуться к другому без каких-либо внятных на то причин... Не потому ли сейчас Хэнк так медлит? Молчит, точно истукан, неспособный ни раздеться, ни к подушке придвинуться, смущённый, как помидор, но скрывающий пунцовый окрас лица за отсутствием яркого источника света. Коннор может догадаться об этом лишь по паузе, повисшей в густом воздухе, как в смоле. Он хочет помочь Хэнку преодолеть этот тяжёлый социальный барьер, помочь полностью принять новый тип их физической близости, ведь ничего такого в ней, по сути, и нет. Он приглашающее распахивает одеяло, но пока, в первую очередь, самопожертвенно принимает внутрь прохладу ночного воздуха, нежели горячо ожидаемого им Хэнка. Сам-то Коннор уже давно свыкается со всем тем, что в их жизнь привносят коварные холода. Иногда ему кажется, что по-другому теперь и не может быть. Что они всегда будут засыпать так, бок о бок, как одно целое, не испытывая гнетущего одиночества жёлтых стен, не ощущая давящей тяжести бескрайнего небосвода. Коннору нравится эта мысль, рождённая на каком-то безотчётном запретном уровне, острая и дразнящая, и он со всевозрастающим азартом потакает ей. Да, он не позволит Хэнку развернуться на полпути, неосознанно поджав хвост, как тот по первости поступает каждый чёртов раз. Сегодня молодой человек не намерен отдаляться от своей живой шпарящей батареи. Даже на миллиметр. Не сейчас, когда у него есть нехилый шанс провести самую необычную ночь на свете. Живой неугасающий интерес закономерно правит им. Какая у Хэнка спина на ощупь? А грудь? А живот?.. Волосы мягкие или такие же колючие, как на лице? А изгиб тела? Будет ли удобно прижаться к Хэнку и идеально вписаться в его естественные перегибы? Неважно, сзади или спереди... У Хэнка таких теорий явно нет. У него в голове вообще звенящая пустота, и ветер гуляет, как в узком ущелье между отвесными горами. И всё же он приходит в себя довольно скоро, смущённо откашливается, вырубая фонарь, и, наконец, приступает к делу. Полный мрак – его товарищ, и глаза, ещё не привыкшие к тотальной тьме, погружают его в успокаивающую иллюзию безопасности. Но натренированный недавней вылазкой взгляд Коннора быстрее приспосабливается к отсутствию света. Пускай он и не видит мелких деталей, он замечает чёрный силуэт: вот Хэнк разводит в стороны руки – явно снимает расстёгнутую рубашку, – а вот задирает их над головой – это футболка летит за рубашкой следом. Матрац ощутимо прогибается под давлением – это Хэнк поудобнее садится, ему нужна устойчивая поверхность, чтобы стянуть штаны. Силуэт на несколько секунд занижается – разумеется, прежде всего Хэнку придётся развязать ботинки, – снова выпрямляется и отклоняется назад – а это джинсы, скорее всего, присоединяются к отброшенному верху. Обычно твёрдая рука робко перехватывает край распахнутого одеяла – интересный контраст, однако! – и Хэнк неуклюже полностью перебирается на постель. Серебристая голова касается любовно взбитой подушки, ноги на автомате протягиваются к краю, чтобы проверить, доходят или нет. Не свисают, и на том спасибо. Покрывало же предательски оставляет узкую щель у самых пяток. Неприятненько. Поддерживая иллюзию абсолютной будничности ситуации, Хэнк старательно игнорирует огромного слона в комнате, пока ему не взбредает в голову гениальнейшая идея по обыкновению перелечь на бок. Невзначай происходит оно самое, событие межконтинентального масштаба – роковое столкновение пары ног. Андерсон мелко вздрагивает, ошпаренный, будто кипятком, весь подбирается, ну точно крохотный оловянный солдатик, и, ретируясь назад, превращается в натуральное выпрямившееся бревно. Неправильная, но в каком-то смысле умилительная картина – такой большой и грозный Хэнк неловко съёживается на постели в маленького ссохшегося человечка. Похоже, лучше его самостоятельно растормошить, насилу вывести из данного состояния, чем ожидать у моря погоды. Коннор дарит скромняге невидимую в ночи улыбку, всё понимающую, снисходительную, и, нарушая границы первым, по-хозяйски располагает одну руку у Андерсона на груди. Щека фривольно прижимается к плечу, подогнутая коленка непринуждённо падает на твёрдое от внутреннего напряжения бедро – Коннору и самому в новинку обнимать кого-то вот так, всем телом. Он много ёрзает первое время, примеряется к необычному положению, но после, поймав удачную позицию, замирает. Не как столб, в отличие от некоторых, а более раскрепощённо, живо. Минует томительное, просто нескончаемое количество тягучих секунд, но Хэнк не отстраняется. Он не сбрасывает Коннора с себя, однако и не делает ничего, чтобы самому перехватить инициативу. Только когда Коннор оставляет всякую надежду на ответную реакцию и уже собирается раскрыть рот, чтобы пожелать застывшему проводнику спокойной ночи, ладонь Хэнка неуверенно скользит вдоль его не до конца согретых пальцев и, огромная, горячая, осторожно накрывает их собой. Оба они замирают, сосредоточенные каждый на своём. Губы приоткрыты, неподвижная ладонь сомкнута. Прямо сейчас Коннор неимоверно жаждет знать, что же творится у Андерсона в голове. Всё-таки у него самого мало представлений о том, как ощущаются такие вот затруднения, когда не выходит взять и обнять кого-то, обхватить за руку, подойти поближе или любым иным образом нарушить границы личного допустимого. Да, сам Коннор подобным промышляет редко, однако, как правило, потому что просто не видит смысла так с кем-либо себя вести. Не из-за невидимой неразрешимой проблемы, дамокловым мечом довлеющей над ним, не из-за тревожных мыслей, что о его действиях подумают другие. В большинстве случаев ему банально всё равно, нет ни нужды, ни должного настроения, а нормальный повод подворачивается редко. Впрочем, когда он всё-таки подворачивается, Коннор не отступает ни на шаг, идёт в наступление искренне или для дела, и иногда, с особенным человеком, даже получает от этого удовлетворение... Но Хэнк... что сотворяют с ним, взращённым в иных, тепличных условиях, долгие десятилетия агрессивного одиночества? Как его представление о близости с другими людьми видоизменяется и мутирует под воздействием вынужденного отношения, изначально построенного на недоверии? Как давят на него возможные негативные воспоминания о всех тех пустых разах, когда из-за его отчаянной попытки стать открытым окружающим, вопреки всем увещеваниям верующего сердца – всё будет хорошо в этот раз, всё точно изменится! – случалась очередная неразбериха? Коннор может только предполагать, какой глубокий неизгладимый след совершенно далёкие ему события оставляют у Андерсона на душе. Какие ломающие само существо обстоятельства могут привести человека к сегодняшнему отрезку жизненного пути? Чтобы каждый новый шаг давался так тяжело, со скрипом. Чтобы Хэнку, его сильному Хэнку, всякий раз приходилось переступать через что-то горькое внутри себя, разбивать очередной барьер, возведённый годами упорного сопротивления. Но Коннор терпелив и с трепетом внемлет всему, что Хэнк позволяет в нём открыть. Он благодарит его молчаливой улыбкой, не наседая и не требуя ничего сверх меры. Как искусный вор, постепенно Коннор взламывает все замки, штифт за штифтом, методично, неторопливо, потому что один неверный шаг заставит повторить всю комбинацию от и до. Коннор чувствует, он практически добирается до заветной середины. Он скользит рукой по покрытой кудрявыми волосками груди, чтобы переместить зависшую ладонь Хэнка на своё предплечье, чтобы показать – Андерсон может зайти дальше. Ему не нужно робко выпрашивать себе разрешение, если он вдруг захочет подмять раздетого Коннора себе под бок, как какую-нибудь подушку. А Коннор как никогда уверен – последней преграде рано или поздно суждено с грохотом пасть перед ним. Если подумать, Хэнк тоже не всегда до конца по-настоящему понимает его проблемы – точно не те, что не может прочувствовать на себе, – однако с готовностью разделяет любые страхи и сомнения, которые Коннор, прямо как и Хэнк, позволяет ему разглядеть. Это в них идентично – немая самоотдача, решимость до конца оставаться рядом один с другим. В ней они находят успокоение. Пока они просто присутствуют в жизни друг друга, можно не бояться ни высоты, ни маленьких глупостей, и разбивать непроницаемые каменные глыбы, возведённые по всему периметру души, на метафорические кусочки. Не голыми руками, но словом и делом, умением прислушаться к немым нуждам ближнего, частой сменой ведомого и ведущего и подстраховкой спины даже в самые безвыходные моменты. Неудивительно, что в итоге Хэнк позволяет себе опустить и этот древний барьер, не сразу, медленно, потихоньку, расслабляя сведённые панической судорогой мышцы. Андерсон кожей чувствует, как приподнимаются чужие скулы — лицо Коннора расплывается в довольной улыбке. Усталый, сонный, тот прижимается к своему источнику тепла с новой силой, и Андерсон деревянно похлопывает его по руке в знак своеобразного доверия. Как и следовало ожидать, туловище Хэнка большое и мягкое, гораздо мягче, чем его руки, затянувшиеся грубой кожей, или пальцы, замозолившиеся от тяжести долгих лет. Не как ноги, оказавшиеся холоднее и твёрже, чем выглядят издалека. Оно источает убаюкивающий жар, в котором Коннор полностью растворяется. Как ещё может ощущаться безопасность? У неё запах Хэнка и тонкие растопыренные волоски. В них удобно зарываться пальцами, разрезать подушечками, точно гладь воды. Почти что шёлковые, податливые-податливые, как короткая шёрстка у синтетического воротника. Пусть снег валит себе за окном, там, далеко где-то. Здесь, в этой постели, Коннор устроит себе маленький филиал своего персонального беззаботного лета. — Спокойной ночи? — шуршит он, зевая, невзначай задевая сухими лепестками губ нежное безволосое плечо. В тишине ночи даже в полном одиночестве как-то само собой получается говорить тихим шёпотом. — Ага... Спокойной, — автоматически вторит Хэнк, не вполне уверенный в истинности данного утверждения. Неизвестно, как скоро Коннор проваливается в сладкий сон, зато вот Хэнку нужна куча времени, чтобы подумать. О многом подумать, чёрт возьми. Как минимум о том, что проходит целая вечность с тех пор, как кто-то прижимается к нему вот так. Не как вздрагивающий по ночам ребёнок – в бытность того юного возраста, когда отеческие объятия ещё не вызывают неловкости и раздражения, – не как человек, который ищет защиты за его массивной спиной, а... просто. Просто так, с минимумом одежды лёжа в одной постели, почти как дома, когда Хэнк мог позволить себе несколько часов спокойствия и безделья. Когда же это было?.. Ещё Сумо приходил лениво, пристраивался в ногах, упирался тёплой спиной куда-то в икры, а иногда даже клал морщинистую мордочку поверх, отдавливая облюбованное место до колючего онемения. И рядом часто пристраивалась она – его душа, его вторая половинка, такая же воздушная и красивая, в одном домашнем одеянии или нижнем белье, прикрывала глаза и обнимала, обнимала, пока короткий послеполуденный сон не забирал кого-то из них в свои чудаковатые владения. А было это давно. Слишком. Довольно странно, что события сегодняшнего вечера взывают в памяти конкретно к этим воспоминаниям. Коннор не его жена, в самом деле, хоть и ластится к боку также умилительно, да и потом... Андерсон не чувствует себя спокойно рядом с ним. Не всегда, но... ещё нет. Не тогда, когда этот парень, такой непосредственный и во всех смыслах открытый, так расслабленно лежит рядом с Хэнком – а местами ещё и на Хэнке! – не тогда, когда его безудержная нога бездумно устраивается между ногами Андерсона. Не тогда, когда, похоже, Коннор совершенно не подозревает, как вся эта ситуация с совместным сном в одних трусах неоднозначно выглядит со стороны. И уж точно не тогда, когда сраное шёлковое бедро так и норовит с каждым новым спонтанным микродвижением приподняться выше и нечаянно скользнуть Хэнку в пах. Эта мысль, что Коннор, по-сонному ласковый и обнажённый, пребывает сейчас в нескольких сантиметрах от его яиц... Почему эта мысль вообще сейчас сидит у него в голове, чёрт возьми?! Всё-таки проходит не так уж и много времени с тех пор, как Хэнк из-за мерзляка Коннора лишается возможности в одиночестве в случае чего как-то позаботиться о себе. Почему же образы в голову лезут такие, словно тот теряет ключи от пояса верности лет эдак двадцать назад, не меньше?.. Неужели организму так сложно недельку-другую просто взять и... Нет, бесспорно, Хэнк уже очень давно ни с кем не спит, и это может оставлять свой ощутимый след на внезапно вскрывающихся потребностях, но чтобы сейчас, когда он даже не спит с Коннором!.. То есть спит, но не в том смысле!.. То есть... И какого хуя эта рука на его груди почти что накрывает его сосок? Почему при мысли, что она случайно спустится ещё ниже, к животу, от самих стоп поднимаются трепещущие мурашки? Черт-черт-черт, почему она взаправду опускается ниже?! А Хэнк лежит себе, не дёргается, как будто бы и не против... Коннор всегда, что ли, такой беспокойный, пока спит лёжа? А если представить Коннора... представить такого Коннора сейчас... представить его полностью лежащим на... Предательская, но закономерная реакция здорового мужского организма, которой Хэнк бессознательно опасается, едва завидев, что Коннор творит, даёт о себе знать неожиданно интенсивной эрекцией. Ебать-копать! Похоже, на фоне продолжительно отсутствующей близости – с... да со своей рукой, к примеру! – его шальная нервная система начинает слегка чудить... Ну как слегка. Пиздец как не слегка, если быть точнее. Дурацкий несвоевременный приток крови! Подумаешь, некто обнажённый просто лежит рядом с тобой, ну и что! Да, недурён собой, очень даже красив, но это ж Коннор, мать твою! Коннор! Изводящий его весь день своими тупыми манипуляциями на грани юмора и эротики... И как теперь это остановить? Если Коннор узнает... А как он, собственно, узнает? В комнате темно, они под одеялом, да и вскорости, если не обращать на стояк никакого внимания, он уйдёт, оставит парочку следов на ткани, которые всё равно подсохнут к рассвету, не более... Да, это пройдёт! Скоро... Коннор просто... Коннор просто неудачно лежит, вот и всё. А Хэнк, он, ну... надо чаще прикасаться к себе! И такой самопроизвольной фигни не будет. Не было же до этого? Понятное дело, что пока они всегда вдвоём, урвать себе несколько минут приватности довольно проблематично. Особенно теперь, когда даже ночь приходится делить едва ли не как одно целое. Ведь вот уже больше практически двух недель Хэнк не может нормально... Чёрт! Нет, не чёрт – к чёрту! Он, между прочим, мужчина, мужчина в самом расцвете сил, ему такие казусы даже свойственны и естественны. Изнывающий по вниманию член, знаете ли, может встать и на более неожиданные вещи... Хэнк же не мечтает трахнуть Коннора, в самом деле! Он и не думал о таком никогда. Честно-честно! Чёрт, эти ебанные мысли сейчас вот вообще не к месту! Ладно. Ладно! Хэнк вроде как успокаивается. Просто небольшая заминка. Ничего. Бывает. Сейчас пройдёт. Этот здоровяк и не на такое реагировал, это еще... это ещё цивильно. А вот что было в пубертате, у-у-у! Хэнк рос мальчиком с довольно активным либидо. Движ в штанах вроде бы прекращается. Становится даже как-то легче дышать, и пот не выступает на лбу прозрачными круглыми бусинами... Всё до абсурднейшего момента, когда Коннор, как и опасается Хэнк доселе, вздрагивает, дёргает ногой и непреднамеренно упирается бедром туда, куда ему упираться не велено. Пиздец. Это пиздец. Пиздец! Сейчас Коннор почувствует что-то неладное и откроет свои глаза. Сейчас он подумает, что у Хэнка стоит именно на него, а не на эту тупую спонтанную ситуацию с близостью его рук и ног к телу, страдающему от практически полумесячного воздержания. Сейчас... Повинуясь инстинкту самосохранения, Андерсон как ошпаренный вскакивает с постели, чем будит Коннора и ввергает того в недоумение. — Хэнк?.. — Коннор сонно зевает, кое-как продрав слипающиеся глаза. — Всё хорошо?.. — Э-э, да. Всё просто супер. Всё, эм, замечательно. Хэнк рад, что в темноте пацан не может разглядеть его раскрасневшегося лица. Ему так же дико везёт, что спросонья Коннор соображает туго: — Тогда почему... — Мне, э, мне показалось, я слышал что-то снаружи. Я, эм, должен сходить проверить. Какая гадкая торопливая ложь! А ничего умнее ты придумать не смог, а, Андерсон?! Старый ты похотливый пень!.. — Погоди, твой ствол... Коннор заметил. Коннор, блять, заметил. — Да, и что? — тараторит Хэнк сбивчиво и поспешно. — Я мужчина! Нам, мужчинам, такое свойственно! — ...на тумбочке твой ствол, не забудь, пожалуйста. А. А. — А. В-верно… Чувствуя себя последним идиотом во всей вселенной, Хэнк неловко поднимается с места, берёт револьвер и отодвигает баррикадирующий двери стол. Какой же он остолоп, чёрт возьми! Он мог сказать что угодно – что угодно, нахуй! – чтобы остаться в тёплой комнате, а не выходить на мороз в трусах, но нет! Просто молодчина, Андерсон. Пять с плюсом. С другой стороны, может оно и к лучшему. Он отойдёт от источника своих внезапных проблем, а прохладный воздух поможет утихомирить поднявшийся у Хэнка вопрос... Или не поможет, блять, потому что яйца-то поджимаются, а в трусах всё равно стоит колом. Ну ёбаный в рот. Ну вашу ж мать. Нужно поскорее решить... это, прежде чем Хэнк снова сможет вернуться назад в кровать. Прежде чем он снова почувствует Коннора своим телом. Ёбаный пацан! Точнее, ещё не ёбаный... Точнее... Блять. Андерсон натыкается на какую-то жестянку ногой, случайно пинает её, и громкий звук протяжного металлического кряхтения немного приводит его в чувства. О чём он думает? Нет, ну, Коннор, безусловно, очень красив. Сексуально привлекателен, с этими его мягкими ухоженными волосами и аккуратными длинными пальцами, с округлыми скулами и яркими выделяющимися на лице губами, с милой ямочкой на подбородке и особенно с поджарым телом, не отмеченным неумолимым течением грубых лет. И на ощупь он до дрожи нежный, так по-девичьи, в частности усыпанный бронзой родинок торс – или так только кажется на фоне Хэнка – манящий пожамкать или потискать его скорее. И ведёт он себя иногда, будто заигрывая... Нет, конечно, ничего удивительного в том, что Хэнк как-либо на него реагирует, нет. Но это Коннор! К-о-н-н-о-р. Его наниматель, его друг, человек, что младше его чуть ли не на тридцать лет. Хэнку даже физически некомфортно от того, что в его голове мелькает шальная мысль, будто Хэнк способен на него дрочить. Это неправильно. Это неприемлемо. Но прямо сейчас это так возбуждающе, чёрт возьми. То есть Коннор. Это Коннор возбуждающий. Может, представить его, обёрнутым в тот дурацкий плед в крапинку? Или что прямо сейчас позади него стоит убогий, разбухший, будто настоящий затонувший мертвец, топляк?.. Чёртов малец... До него всё было намного легче! Хэнк сидел себе в депрессии и часто пил – не хватало сил даже на желание жить, не то что на желание некой близости. Однажды он даже подумал, что стал уже слишком стар для всего этого дерьма, пока на его пороге, как по волшебству, не появился упрямый солнечный человек. Он взял и вытянул Андерсона из трясины, заставил больше двигаться на свежем воздухе и меньше пить всякую хмельную хрень. Вернулась воля к борьбе за жизнь, а вместе с ней пришло и всё остальное – то, о чём он, признаться, уже забыл. Хэнк и сам будто бы вернулся на тридцать лет назад, пытаясь угнаться за этим неугомонным своенравным чудаком, и эта гонка снова, круг за кругом, делала его полноценным. Неужели он всегда, так или иначе, был первопричиной любых?.. Нет. Да не может быть. Хэнк точно возненавидит себя прямо сейчас, если позволит похоти победить. Это не его чувства, это сраный животный инстинкт. Биология. Хэнк не такой, он романтик, Хэнк... У Хэнка никогда ничего не идёт по плану. Он с тяжёлым стоном залезает рукой в трусы.