Полгода полярной ночи

Кажется, что-то тяжёлое бесконечно давит Коннору на грудь. Угрожающее ощущение вырывает его из сна, но первые секунды дремлющее сознание не может доподлинно объяснить, что сейчас вообще происходит. Размытый взгляд растерянно глядит в потолок, испещрённый цветными пятнами – красноречивыми следами влажности, – а руки судорожно вцепляются в смятую от ночного ёрзания простыню. Значит, подсказывает внутренний голос встревоженно, Коннор сейчас на одном из последних этажей, в кровати... Точно! Вчера вечером они с Хэнком легли... Они с Хэнком легли в одну постель. Сон снимает как рукой. Коннор вздрагивает, настолько эта мысль оказывается отрезвляющей, и первым делом, как выходит, поворачивает голову в сторону своего предполагаемого соседа. Действительно, Хэнк. Действительно, лежит рядом с ним. Не снится. На всякий случай юноша закусывает губу, ибо яркие реалистичные сны с участием Хэнка Андерсона уже не раз посещают его задумчивый котелок, но боль ощущается настоящей. Сомнений нет – громадное тело человека напротив принадлежит его сопящему проводнику-недотроге. Тот развязно дрыхнет на животе, раскидав руки по обе стороны, и именно одна из них сейчас причиняет Коннору этот удушливый физический дискомфорт. Она давит на ключицы у самой шеи и под действием собственного веса то и дело норовит предательски скользнуть ближе к голове. Бородатая щека утопает в подушке, рот блаженно приоткрыт – удивительно, как умиротворён Хэнк теперь, по сравнению с тем, что Коннор помнит о нём со вчерашнего вечера. Вчерашний Хэнк – он скованный и бревенчатый, застывший, словно бы сам снег, руки и ноги держит при себе, а этот... Этот Коннору куда симпатичнее. Какая перемена приключается со скромнягой Андерсоном с тех пор? Или это сон, состояние истинной безмятежности, так способствует его молниеносному раскрепощению?.. А впрочем, не имеет решающего значения. Коннор чувствует благодарность уже за то, как легко и непринуждённо испаряется и эта новая, а в идеале последняя неловкость, совсем недавно плотной стеной нарисовавшаяся между ними. Иррационально, но мысль о скорой будничности происходящего согревает юношу изнутри подобно пляшущему огню. Сложно объяснить в паре слов, почему это так приятно резонирует с чем-то, засевшим настолько глубоко, что даже яркий солнечный свет едва ли смог бы осветить не то что дно – одну верхушку той непроглядной бездны. Коннору приятна сама идея, что он и Хэнк – его неказистый в делах сближения Хэнк! – спустя больше чем сотню дней начнут сосуществовать друг с другом, словно единый, пускай и двоякомыслящий организм. Ведь буквально с первого дня их пути Коннор ощущает эту разницу, этот непреодолимый разрыв, моментально, практически с полувзгляда образовавшийся между ними. Хэнк – матёрый, замкнутый проводник, довольно болтливый, несмотря на свою показушную нелюбовь к общению; Коннор – зелёный, нахальный по обстоятельствам и, несмотря на отсутствие загонов и предубеждений, гораздо более лаконичный в том, о чём говорит. Хэнк – смурной, но добрый, подчас излишне эмоциональный; Коннор – уравновешенный, но безжалостный, практически никогда не идущий у эмоций на поводу. Хэнк – большой, сильный, тёплый; Коннор – тощий, ловкий и легко замерзает. И, наконец, Андерсон – тот ещё сквернослов, но искренний, иногда неловкий совсем по-детски, с безразмерной, хоть и закрытой миру душой, ворчит, смущается невпопад, при том что и сам способен подстебнуть кого угодно до кипятящего кровь смущения. Стоит ли говорить, что и здесь Коннор отличается от него по всем фронтам? Что они двое, как магнитные полюса, представляют собой идеальные противоположности?.. И вместе с тем, как магниты, в конечном счёте они притягиваются друг к другу. Хэнк меняется, оттаивает, но и Коннор вместе с ним оттаивает тоже. С каждым днём незаметно один уравновешивает другого, стачивая, сглаживая острые углы: Коннор начинает чаще обращать внимание на ерунду, а Хэнк яснее щеголяет своей мягкой, уязвимой стороной. Вот это, пожалуй, и греет – некоторая середина, к которой они приходят. Хромая, спотыкаясь, но они оказываются здесь, в переломной точке времени и пространства, где можно считать другого человека продолжением самого себя, где можно не задумываться, не опасаться сделать что-то не так, ибо в конечном счёте тебя поймут и примут без разъяснений. Этой складной слаженности не научат ни в полевых условиях, ни в пресловутых военных академиях – это что-то, что рождается само по себе, между определёнными людьми, коих невозможно подобрать заранее ни по одному известному человечеству алгоритму. Для Коннора именно эта крохотная деталь ценна уже сама по себе – если твой напарник чувствует себя настолько комфортно и безопасно рядом с тобой, он станет самым верным и надёжным щитом на свете. Он станет твоей разящей рукой, равно как и ты станешь для него всем тем же. Потому что так и работает эта связь – обоюдно, давая каждой стороне аналогичные бонусы. И если Хэнк и дальше будет считаться с ним, как с самим собой, если грань чужого и личного сотрётся в их отношениях так, словно её и не было, пожалуй, давняя цель «наладить дружественный контакт с проводником» будет считаться не то что выполненной – перевыполненной. А такую сильную и тесную связь Коннор, пожалуй, выстраивает в первый раз. И так как в любом деле, даже в таком неофициальном и межличностном, Коннору нравится прыгать выше своей головы, он полностью удовлетворён сложившимся обстоятельством. Ну, не считая той крохотной детали, что бедолаге тяжело дышать. Ещё бы снова провалиться в забытье ненадолго, теперь уже с твёрдой мыслью, будто не он один с комфортом наслаждается отдыхом в этой по-королевски большой постели... Но рука Хэнка лежит действительно неудобно, и желательно избавить свою шею от неё как можно скорее. Парень дёргается осторожно, неуловимо, чтобы не потревожить драгоценный сон человека напротив, да только Андерсон, похоже, и без его участия безоговорочно намеревается досыпать свою положенную часть утра. Он никак не реагирует на маленькое движение под собой, а когда Коннор, осмелев, выползает из-под его руки почти что на половину – вот сейчас, думает он, сейчас Андерсон заметит что-нибудь и проснётся! – Хэнк лишь съёживается, подбирается весь и лениво переворачивается на другой бок. Коннор даже выдыхает, не то с разочарованием, не то с облегчением, раздумывая, нужно ли теперь возвращать голову назад, на подушку, раз уж ничего более не мешает ему наслаждаться оставшимися крупицами тишины и спокойствия, да только собственную сонливость после всех этих скрупулёзно выверенных телодвижений, как назло, снимает словно по волшебству. Ничего не поделаешь – Коннор не приемлет необоснованного бездействия, а потому смиренно принимает вертикальное положение, позволяя спинке кровати услужливо поддержать его. Сладко потянувшись, бегло осматривает он комнату. Тонкой горизонтальной полосой полуденный свет уже пробирается в мотельный номер из-под не достающих до подоконника занавесок. В его холодном белом сиянии особенно заметна клубящаяся то тут, то там серая пыль – верный спутник любого когда-либо обитаемого помещения. Стол всё ещё придвинут к входной двери – забавно, Коннор не припоминает, чтобы слышал, как в ночи деревянные подпорки во второй раз скользили по полу, – на единственном стуле до сих пор лежит рваная куртка и висит потрёпанное пальто. А в углу, как напоминание о вчерашнем дне, стоит она – портативная газовая плита, чудо, что достаётся ему за пару-тройку заноз и лёгкий испуг в подвале. И тушёнка. Весьма, весьма много тушёнки. Надо бы снова подогреть её, позаботиться о проводнике, пока тот беззаботно дрыхнет, но прежде всего не помешает накинуть на себя какую-нибудь одежду – вне одеяла или тёплых объятий Андерсона торсу Коннора угрожает утренний холодок. Наверняка это тоже вносит лепту в его состояние преждевременной энергичности, единственно омрачённое неотвратимой необходимостью выбираться из кровати навстречу промозглой осени и накрывшему сухую траву снежному ковру. Но, как бы ни хотелось проваляться в жарком гнёздышке всю оставшуюся вечность, у Коннора есть куда более вожделенная цель – уже она одна, несокрушимая, способна поднять его даже из могилы. Она маленькая и деревянная, обита бархатом изнутри, и хранится в ней что-то, бесспорно, ценное. Коннор уверен – он обязательно доставит её по месту назначения, и данная мысль придаёт ему силы окончательно вылезти из постели. Парой торопливых движений он натягивает штаны и футболку, затем нащупывает рукой серую толстовку с размытыми очертаниями некоего стёршегося принта. Покуда не появится нужды покинуть согретое общим дыханием помещение, можно обойтись и этим скромным набором тёплых вещей. Но прежде пальцы Коннора невзначай натыкаются на цветастую гавайку, испещрённую колонной пёстрых полос, и воспоминания о коротком периоде ношения оной захлёстывают юношу с головой. Ему тогда пришлось сильно не по себе, и мозги соображали туго, но в память отчётливо въелись ощущения: тонкая дополнительная ткань, невесомо обрамляющая плечи, терпкий запах чужого тела, если приблизить её к лицу, и странное спокойствие на душе, действующее на него, словно недостающий организму антибиотик. Безумная, окутанная недолговечным секретом ночь, проведённая в этой рубашке, до сих пор отзывается чем-то сладким у него в груди: ради кого ещё Коннор скакал бы по крышам, пытаясь незаметно спрыгнуть со второго этажа? Ради кого бы, рискуя натолкнуться на неприятности, блуждал во тьме, исследуя такой пугающий в лунном свете район, совершенно незнакомый, чужой, неприветливый? Ради кого бы таскал тяжёлые вёдра с водой туда-сюда, преодолевая несколько кварталов за ход, чтобы заняться самой неблагодарной работой на свете – отмывать затянутые плющом полы, очищать покосившиеся трибуны, разрушенные окна, стены – и это всё, пока его самого одолевает лихорадка, а голова раскалывается от мигрени! Это только Хэнк, только он способен заставить Коннора творить бесполезные и в крайней степени неразумные глупости, подвергать свою жизнь абсурдному риску ради того, что в сущности своей не имеет для него большого значения. Разве что... Отчего-то значение имеет чужая улыбка, голубые глаза и эта странная, абсолютно отвратительная рубашка, такая безвкусная, вычурная, но парадоксально умопомрачительно сидящая на нём самом и на Хэнке – конечно, в первую очередь на Хэнке. Не на шутку распереживавшись, что вещички Андерсона делают из него излишне сентиментального человека, Коннор отстраняется от валяющейся комом одежды и переключает своё внимание на то, что прямо сейчас больше всего занимает его. На портативную газовую плиту, одиноко стоящую на полу без дела. Руки так и чешутся в очередной раз испробовать её, эту крохотную частичку цивилизации. Коннор заправляет чудо бытовой техники горючим и, оттянув жестяную крышку консервной банки, ставит будущий насыщенный вкусом завтрак на единственную нагревательную панель. Даже воздух вокруг неё раскалён настолько, что пальцы Коннора сами тянутся к нему, как к костру. Единственное различие – этот источник сытости и тепла можно запускать даже в помещении. Приятный запах разогревающейся еды разливается по комнате и в конечном счёте вырывает Андерсона из сна. Влекомый упоительным ароматом, с удивлением он распахивает глаза и с не меньшим удивлением обнаруживает, что вторая половина постели не занята. Что под боком, что под рукой царит неожиданная пустота, и Хэнк спросонья растерянно обыскивает матрас ладонью. Не найдя искомого, он озадаченно отрывает голову от подушки и только тогда замечает Коннора, сидящего с подогнутой под себя ногой за столом. На плите пацан как раз подогревает следующую порцию тушёнки, и именно она благоухает так умопомрачительно. Заслышав слабое шебуршание простыни, Коннор поворачивается на шум и приветливо мистеру Андерсону улыбается. — Доброе утро, Хэнк, — салютует он ему уже разогретой банкой съестного. — Вижу, ночь прошла без происшествий? У Хэнка перехватывает дыхание. Знает ли юнец о?.. — Спал как младенец, если ты об этом, — Андерсон, коротко кашлянув, смущённо потирает затылок. — Доброе утро, да. Коннора забавляет эта маленькая таинственная заминка, но он решает пока что не обращать на неё внимания. — Будешь самодостаточно завтракать за столом? — вместо того непринуждённо и как будто с подколкой переводит он тему на радость Хэнку. — Или, как больной простудой, предпочтёшь старый добрый завтрак в постель? — А ты романтик, я погляжу, — саркастично бурчит Хэнк под нос. У него самого такое предложение завтрака ассоциируется уж точно не с сопливым заболеванием. Но это ж Коннор, что б его. У него всегда всё идёт шиворот-навыворот. Но, может, это и хорошо... Услышать такое предложение с привычным нормальным людям подтекстом – да ещё и от Коннора! – после вчерашнего ночного бреда как-то... неловко? — Так твой ответ? Требовательный голос Коннора вырывает Андерсона из потока затянувшихся размышлений. Ага, верно, вопрос. А какой?.. Ах, да, похоже, этот якобы обходительный джентельмен расспрашивает его затем, чтобы в случае чего благородно уступить одно единственное место за столом. Похвально, конечно, вот только пацан, видно, и сам ещё не притрагивается к еде – его порция стоит на столе не употреблённой. Значит, кому-то из них при любом раскладе придётся есть не по-человечески... Отыскать, что ли, в соседних комнатах новый стул? Нет, Коннор без своей тёплой курточки продрогнет, едва дверь откроется хоть на миллиметр. Хм, тогда... В голове Андерсона вспыхивает идея. — Не вижу причин, чтобы не совместить. Он вылезает из-под одеяла и сгребает ручищами длинный стол. Коннор только и успевает, что приподнять газовую плиту и две консервы, прежде чем они скатятся вниз по столешнице. Хэнк легко, точно пёрышко, относит массивный предмет мебели ближе к кровати и приставляет его сбоку, как к дивану – во многом ради того, чтобы приятели могли позавтракать в удобном положении вместе. Довольный своей находчивостью, Андерсон возвращается на место и, почувствовав лёгкий холодок, заворачивается в одеяло. Лишённый былого выбора, Коннор точно так же пересаживается на кровать. Так они и сидят, наслаждаясь уютом маленькой комнатушки, и набивают животы вкуснейшими консервами на земле. Бедро Коннора невзначай касается обнажённого бедра Хэнка, но даже это обстоятельство больше никого не выводит из равновесия. Умиротворённая трапеза омрачается лишь необходимостью решить, сколько газовых баллонов и консервных банок получится унести с собой. Судьба самой плиты даже не обсуждается – если и придётся выбросить ради неё что-то ценное, Андерсон без раздумий выбросит. Есть у него на примете кое-что, что требуется передислоцировать в мусорное ведро, но... Коннор будет категорически против. Да и не сказать, что места много освободится. Первыми под раздачу попадают пледы. Их всё равно пара штук, а если путники и дальше планируют засыпать в кроватях, такое количество одеял может больше и не потребоваться. Но Коннор и тут выкобенивается – в условиях надвигающейся зимы эти жирные свёртки ткани для него, видите ли, священны. — Где гарантия, что мы не встретим ночь посреди поля? — ворчит он, исполненный скептицизма. — Да не ссы. Сам сказал, если будем держаться дорог, не сгинем. — Но, как ты верно вчера подметил, рано или поздно снег их заметёт. — Но, как я верно сейчас подмечу, он не заметёт фонарные столбы, — Хэнк деловито хмыкает. — Конечно, в жопе мира ты их вряд ли найдёшь, но мы же всё равно планируем идти по, так сказать, обжитым путям. Мы вряд ли когда-нибудь заблудимся. А там, глядишь, рядом и фермочка нарисуется, и какой-нибудь крохотный городок, как ты и хотел... — Исключено, — обрывает чужую мысль Коннор, прежде чем засунуть очередной кусочек мяса в рот. — Бросать тёплые вещи так же самоубийственно, как бросать сковородку или кастрюлю. — И что ты предлагаешь, гений? Если так посмотреть, то каждая вещь, которую мы несём с собой, представляет для нас интерес. Учись уже отпускать и всё такое. — Тогда, может, отпустишь свою одежду? Тебе и без неё, похоже, чудесно. Фыркнув, Хэнк запахивает одеяло плотней. — Ишь чего! Подколка не зач... — он вдруг осекается. Привычное уменьшительно-ласкательное, но всегда исключительно саркастичное обращение, что вот-вот придётся произнести, не может сорваться со спонтанно окаменевшего языка. Как же теперь без задней мысли называть Коннора «Конни», «солнцем» или «деткой», если все эти слова отсылают Хэнка... отсылают его к... Хорошо, что виновник этой микрозаминки прямо сейчас не глядит на сконфуженного старика. Мужчина прочищает горло: — Подколка не зачтена, Коннор. В отличие от твоих драгоценных пледов, моя одежда не занимает места. — А что, это мысль. Обернём тебя пледами взамен выброшенным вещам. Сразу столько место освободится! Коннор всё же поворачивается к собеседнику, но лишь затем, чтобы увидеть его лицо, исказившееся от возмущения. О, что за выразительная картина! Андерсон застывает с ложкой, так и не поднесённой ко рту, глядит на соседа с лукавым прищуром, но в то же время не то хмуро, не то смущённо. Может, взвешивает, достойно ли его дерзкое предложение дальнейшего игнорирования или пора уже переходить к ответному наступлению? Предполагая эту внутреннюю борьбу, Коннор просто не может отказать себе в удовольствии надавить на Хэнка ещё сильнее и довести его до точки невозврата, в которой тот отринет рациональность и исполнит обещанное. — О, Хэнк, ты будешь прекрасной гусеницей, — губы Коннора расплываются в подначивающей улыбке. Он мечтательно отводит глаза, в красках представляя это забавное, однако абсурдное зрелище. И Хэнк, с радостью поддавшись, с готовностью отвлекаясь от того, что на самом деле его гнетёт, срывается в игривый бой. Он отставляет баночку консервов на стол и, не заботясь о сохранности порции оппонента, с головой накрывает Коннора снятым с плеч полотном. — Сейчас я тебе покажу гусеницу! Его руки захватывают парня кольцом, мешая освободиться без вероятности вывалить тушёнку себе на джинсы. Коннор брыкается пару раз для приличия, но, рассудив, что так только продлит своё заключение в удушающем захвате, останавливается и пытается подавить смех. Закутав шутника в кокон, как того требует его гордость, Хэнк успокаивается и возвращается к еде. На этой ноте горе-мыслители соглашаются, что в жертвоприношении придётся участвовать чему-то ещё. Когда содержимое жестянки подходит к концу, голову Коннора посещает гениальная идея. Почему бы не раздобыть верёвки и не перевязать маленькие коробки с провизией? Так их будет удобнее нести, и еды хватит на целую неделю беззаботных приключений. И выкидывать ничего не придётся! Хорошо же хоть немного пожить без острой необходимости прерываться на охоту и подолгу ждать, когда же все мясные заготовки приготовятся до удобоваримого в хранении состояния. И даже если не получится найти или связать какую-нибудь тесёмку из подручных средств, всегда можно сорвать с окон эти небольшого размера шторы и завязать их концы узлом, создавая тем самым мешок. Или его подобие. — Ага, ещё на палку его повяжи и перекинь через плечо, — гогочет Хэнк, но Коннор не возьмёт в толк, почему эта картина достойна смеха. Видимо, это не вариант? Благо верёвку найти труда не составляет. Коробки оказываются перевязаны, а безопасности пледов больше ничто не грозит. Наступает пора отправляться в путь. Андерсон, наконец, одевается – серьёзно, сколько тепла способен генерировать этот человек?.. – а Коннор находит место для плиты в своём бордовом рюкзаке. Он накидывает куртку и, собравшись с мыслями, открывает дверь. Прохлада коридора врывается в мотельную комнату лёгким ветром. Опасаясь худшего, мерзляк делает шаг за порог. К вящему удивлению, снега на улице не так уж много. За ночь пурга наметает лишь слой толщиной не больше чем сантиметр. Тонкой плёнкой снежное покрывало расползается по траве, явственно контрастируя с её не до конца иссохшей зелёной частью, и Коннор думает, что в течение одного безоблачного дня этой белой прослойке точно придёт конец. — Ничего удивительного, — будто чувствуя, что Коннор рассуждает как раз об этом, Хэнк вставляет свои два цента, — неподходящее время. А разговоров было!.. Вот оно, понимание друг друга без слов, произнесённых вслух. Не углядев в пейзаже ничего примечательного, Андерсон лениво переходит на тротуар. Но Коннор не спешит идти за ним. Задумчивый, он опускается к земле в безотчётном стремлении проверить свою теорию. Действительно, снегу требуется около пары секунд, чтобы превратиться в прозрачную каплю на его руке. Но если за раз захватить целую кучу... Очередная гениально-бредовая идея, не иначе как продиктованная общением с одним небезызвестным проводником, озаряет Коннора яркой вспышкой. Набрав в ладони снега побольше, парень лепит из него плотный белый комок. Лютый мороз укалывает пальцы, но эти страдания стоят того, что за ними последует. Холодный снаряд, получив идеальную форму, отправляется в полёт, и вскоре увесистый от ускорения снежок впечатывается в Хэнка Андерсона. Чертыхнувшись от неожиданности, Хэнк отряхивает пальто. Затем оборачивается, чтобы увидеть маленького чертёнка, хихикающего себе под нос довольно и беззастенчиво. В руках парень подначивающе катает следующий снежок. — Ты, блять, напрашиваешься? — вопрос скорее риторический. — Ты напрашиваешься. Что ж, Хэнк всегда готов поиграть по правилам этой незамысловатой игры. Его дважды просить не надо! Он склоняется над землёй, но Коннор, оставляя за собой тактическое преимущество, уже отправляет в полёт следующий снаряд. Снег врезается в подставленное в качестве защиты плечо, но ничего страшного: времени, предоставленного этим маленьким оборонительным движением, вполне достаточно, чтобы зачерпнуть ладонью целую снежную горсть. Смачный снежок рождается у Андерсона в руках. Таким впору начинать катать одну из частей тела для снеговика, но у Хэнка планы куда более кровожадные. Он приценивается, предполагая, куда отскочит Коннор, в какую сторону, и, подбежав поближе, обрушивает на того тяжесть своего праведного негодования. Но пацан, ловкий аки тоненькая змея, в последний момент избегает морозной кары – дерзкий, отчаянный перекат по траве спасает его от неминуемого столкновения. Можно ли считать это успехом, если на Коннора всё равно попадает снег? Нет! Ведь он попадает туда естественно. Да и хитрющий гад к тому же, спешно приняв устойчивую позицию, снова заряжает в Андерсона снежком! Разбушевавшись, словно ужаснейший из диких зверей, Хэнк швыряет в Коннора быстро поднятый и оттого бесформенный белый ком. Но даже он промахивается и мажет разве что по ботинкам. Заражённый своим весельем и пьянящим чувством непрекращающейся череды побед, Коннор медленно, но верно ослабляет бдительность. Всё чаще подбирается он к мишени на опасно близкое расстояние, всё реже осторожничает и уклоняется от кривых атак. Не менее весёлый, но всё же разочарованный чёрной полосой своих поражений, Хэнк понимает, что его терпению скоро придёт конец. Чаша весов переполняется, когда пацан ненароком заезжает Хэнку в лицо. Подтаявший снег царапает открытый участок кожи, и внезапно в Андерсоне просыпается берсерк. Его попадания приобретают точность – Хэнк разом всаживает в Коннора три снежка, а всё тело словно высвобождает потайную мощь. Точно поезд, он сбивает с ног не ожидавшего активного физического нападения паренька и, вдоволь раскатав того по земле, засовывает ему целый сугроб за шиворот. Вместе они дурашливо копошатся в свежем снегу. Коннор брыкается, хихикая и вскрикивая от смеси холода и своего игривого настроения, но, как ни старается, не может освободиться – Хэнк придавливает грубо и крепко, всем весом наваливается, потому что месть сладка и силищи в нём в избытке. Но и Коннор не привык отступать. В желании выбраться из захвата он обхватывает Хэнка бёдрами и старается повалить на бок. На секунду они почти меняются местами – Коннор сверху, Хэнк снизу, – но Андерсон быстро восстанавливает положение. Он разводит руки Коннора по сторонам и придавливает к земле запястьями. И вот так, возвышаясь над ним, точно гепард над своей добычей, Хэнк выходит из боя снежками негласным победителем. Только сейчас он замечает своё убитое в хлам дыхание. Андерсон дышит тяжело, отрывисто, и бледные клубы пара вздымаются ввысь при каждом неровном выдохе. Коннор лежит под ним, всё ещё шебутной, но уже успокоившийся – не бежит, и на том спасибо. Приятная усталость точно так же морит его: голые щёки опаляет лёгкий румянец, и шоколадные прядки прилипают к взмокшему от активной игры лицу. Коннор измотан, но всё же улыбается ему, и глаза, два кофейных зёрнышка, заглядывают в душу Андерсона с тёплым прищуром. О, эти прекрасные глубокие глаза! Две манящие провалиться бездны самого тёплого, самого притягательного оттенка. Горящие ярким живым огнём, знойные, прямо как их безбашенный владелец. В них теплится всё то лучшее, что Хэнк когда-либо хотел найти, и утонуть в них, затеряться в их обволакивающей черноте стало бы лучшей на свете смертью. Как же красив он сейчас, его персональный комочек проблем и неприятностей, его неиссякаемая батарейка, неизменно поддерживающая в нём худую жизнь. Крохотные снежинки путаются в каштановых прядях, словно звёзды на укутанном ночью небе, но так неправильно, так чуждо, что Хэнк с трудом подавляет желание смахнуть их рукой и запутаться пальцами в тёмных шёлковых волосах. И эта улыбка, что теплее нескольких тысяч солнц. Сколько смотрит Хэнк на неё вот так? На лепестки худых покрасневших губ, открывающихся всякий раз, как Коннор сделает рваный вдох. Неужели это не наваждение, неужели не рождённая недотрахом иллюзия? Эти губы, потрескавшиеся, хрупкие, уязвимые, что дотронешься – и разобьёшь, не собрать потом по кусочкам. В них и заключена половина волшебной силы: в том, как они гипнотизируют всякий раз, когда сомкнутся на сигарете или бутылке, в том, как придают сил, когда растягиваются и поднимаются уголками вверх. В том, как приковывают всё внимание лишь к себе, когда говорят и складываются в слова, что вокруг не остаётся ничего – только они, чудовищно могущественные волшебники. Что это, если не волшебство? Как ещё может Коннор, этот неопытный сорванец, так легко установить господство над его дрянными мыслями... И почему их головы стали ближе?.. Безотчётный глубинный страх в одночасье берёт над Хэнком верх. Первородная паника быстрее мысли, а потому он пугается и ненароком ослабляет крепкий захват. Худые пальцы, воспользовавшись моментом, тихо тянутся к его лицу. Что сделают они, нарушители душевного равновесия? Хэнк, поддавшись внутреннему интересу, молчит и не реагирует. Они трогают его лицо, ласково мажут по щеке – холодные, но обжигающие, – томительное, непозволительно продолжительное касание. И только потом, когда они опускаются вновь к земле, Андерсон замечает – это Коннор смахивает остатки снега с его серебряной бороды. Неприкрытой нежностью исполнено его загадочное прикосновение, в котором Хэнку впервые чудится неуловимая суть игнорируемых им вещей. Или он окончательно теряет рассудок, потому что Коннор, чёрт возьми, не может не вести себя так намеренно! Не может же? Все эти проникновенные взгляды глаза в глаза, якобы нечаянные столкновения частями тела, пьяные обнимашки, да тесные ночи друг рядом с другом, в конце концов! Лучшие друзья так чаще всего не делают. Может быть, это и не Хэнк вовсе трогается умом. Может быть, это манипулятор Коннор так искусстно и филигранно управляет им? Он ведь это умеет, вчера, вон, весь день... Берёт и проникает в его сердце и разум, чтобы... что? Хэнк не видит никакой обозримой выгоды. Или так, или после вчерашней ночи мозги Андерсона окончательно деградируют в кисель. Эта мысль сидит на самом дне, но на деле её практически не получается контролировать – Хэнк едва ли может смотреть на Коннора так, как прежде. Хэнк пытается, Хэнк честно пытается весь чёртов день, но что-то новое и непрошенное будто останавливает его на полпути. Даже сейчас это что-то задаёт ситуации определённый контекст, потому что Коннор – больше не нескладный зазнайка-юнец, не худая зубочисточка, он – мужчина, флиртующий с ним не то осознанно, не то нет, вгоняющий в краску и так или иначе волнующий это что-то глубоко в груди. И, как и у любого мужчины, у него наверняка есть свои желания и потребности, и Хэнку... Хэнку просто необходимо узнать, что всё-таки входит в них. Кто входит. Иначе всё, что он в тревожном порыве успевает спешно вообразить себе, беспочвенно. — Коннор... — начинает он, но осмысленные слова срываются с языка со скрипом. Он вступает на извечно избегаемую территорию, тернистую и непроходимую. Она затянута непроницаемой пеленой, настолько забытая и покинутая, что в мире не найдётся рабочего навигатора, чтобы вывести заплутавшего в её недрах путника снова к свету. Или всё же есть один?.. Молодой, отчаянный, готовый сунуться даже в Марианскую впадину, взирающий на Хэнка с этой своей простодушной, но искренней улыбкой... Мягким взором направляет он мысли Хэнка по правильному пути, и его внимающее, сияющее игривым любопытством лицо придаёт Андерсону толику уверенности. А Коннор действительно смотрит на него, ещё недавно довольного и расслабленного, но теперь смущённого и растерянного, как дитя. Смотрит и думает, какие мысли занимают его седую голову, почему вдруг кривятся губы, а руки и ноги лишаются прежних сил. Почему накатившая ураганом слабость не стирает следов надежды в его глазах. И почему среди былой чистой радости находят место такие противоречивые печаль и смятение. И он отзывается – скорее не из необходимости ответа, а из непреодолимого желания угадать, что же такого вертится у мистера Андерсона на языке. — Да? — говорит, но скорее шепчет, ибо близость к бородатому лицу позволяет ему так сделать. — Я хотел... — тембр мягкий, как будто даже пугливый, и седые брови изгибаются неуверенно. Но глаза, большие голубые глаза, искрятся предвкушением. — Тебе не кажется, что в последнее время что-то... меняется между нами?.. Что-то... Появляется что-то еще... чего не было... прежде? Ну, ты понимаешь?.. Это... Андерсон не находит слов. Робкая, нервная улыбка украшает его лицо – считанные секунды, – затем лишь, чтобы донести мольбу: «Ты понял, что я имел в виду. Ответь, пожалуйста». И Коннор в любое время готов развеять его тоску! От чего бы там ни загонялся Хэнк, наверняка этому есть логическое объяснение. И они его найдут, если Коннор выяснит главную причину его смятения. Он улыбается ему самой открытой, самой подбадривающей улыбкой, что имеет, и говорит без раздумий: — Нет, Хэнк. Нет, я бы заметил. И в глазах Хэнка что-то трещит и надламывается. Он глядит на Коннора, но не может найти в его словах ни единого отголоска лжи. Коннор искренен, и, похоже, каким-то образом это выбивает Хэнка из колеи. Уголки губ неотвратимо стремятся вниз, в непонятном удивлении распахиваются уста. Коннор впадает в недоумение, щурится и сводит брови у переносицы, наклоняет голову так, что краешек уха попадает в снег, но даже это неудобное обстоятельство не способно оторвать его от изучения значительно изменившегося настроения Хэнка. Тот будто вздрагивает и неосознанно отдаляется от чужого лица, ужаленный ответом, как осой. Коннору натурально тяжело видеть его таким – что-то щемит в груди и неприятно чешется в животе. — Неужели я что-то упустил?.. — вопрошает он, стараясь отыскать в голубой глубине ответ. Коннор действительно не припоминает ничего сверхъестественного, что бы мог за последнее время совершить. Если только... не вспоминает ли проводник его пьяный лепет?.. Это наглое, постыдное влезание в чужую жизнь... Что меняет оно для них, что появляется в их отношениях такого, чего до этого не могло и быть? Неловкость? Но в последний раз по-настоящему она сгущается над ними только там, в тюрьме, когда дурацкое недопонимание едва не рушит им обоим жизнь. Коннору нужно услышать правду. Он не желает повторения тех ужасных дней. Не желает очередного недопонимания. Он приподнимается на локтях, вновь сокращая дистанцию между ними, и выжидающе, проникновенно заглядывает тому в глаза. — Хэнк?.. Но Андерсон лишь закусывает пересохшую губу и отводит взгляд. Тянутся вниз тяжёлые веки. И только понимание того, что от вопроса не отвертеться, заставляет его в конечном счёте дать ответ: — Слушай, это... Знакомый угрожающий звук хрипло разносится по округе. Приятели оборачиваются на шум и с ужасом замечают, как из не до конца закрытого со вчерашнего вечера подвала выползает почти обратившийся в щелкуна сталкер. Изуродованное кордицепсом лицо – точнее, та его небольшая часть, что до сих пор ещё напоминает человеческую, – искажается в гримасе боли, и слабые, оплетённые мицелием руки неспешно поднимают хозяина с земли. Голодный, растерявший былую мощь, он почти не держится на ногах – надо думать, прошедшей ночи ему с трудом хватает, чтобы выползти из своей не самой продуманной западни. Андерсон быстро вскакивает и нащупывает в кобуре револьвер. Потом, подумав, что выстрел вызовет много шума, а заражённый всё равно проигрывает улитке, снимает привязанный к рюкзаку топор. Всего-то треснуть разок-другой по оранжевой голове, разве должно быть трудно? Но когда Хэнк подходит к недощелкуну, чтобы нанести удар, тот срывается из последних сил и чуть не прокусывает добыче ногу. — Срань господня! — Хэнк отскакивает и с перепугу впечатывает лезвие топора обидчику прямо в темечко. Как назло, оно застревает в толстой корке, и приходится подвергать себя ненужному риску в попытках освободить его. Но в конечном итоге с безвольным рабом кордицепса оказывается покончено, и Хэнк брезгливо отряхивает ладони. Коннор в шоке продолжает лежать на снегу. Подумать только, а ведь эта тварь вчера находилась с ним в одном и том же чертовски тёмном и страшном месте! Если бы что-то пошло не так, если бы Коннор задержался в подвале немногим дольше, если бы наткнулся на эту ошибку природы невзначай... По спине пробегает противный холодок. — Он был там всё это время... — точно заколдованные, шепчут губы. — Чего? — не расслышав, переспрашивает Андерсон. Нет, о безрассудных приключениях Хэнку, пожалуй, знать не обязательно. — Ничего, — Коннор вскакивает с земли и отряхивает себя от снега. — Так что ты там говорил, Хэнк? Высокий сильный человек за секунду съёживается до маленького растерянного человечка. Горбится недавно выгнутая спина, опускаются испачканные каплями крови руки. Он уже тысячу раз жалеет о своём тупом вопросе, который не проясняет вообще ничего, кроме одной конкретной детали: Андерсон – дуралей, и, видно, в нём говорят внезапно вспыхнувшие гормоны. Подростковые годы вспомнил, наверное. Коннор же совсем другой. С ним не работает привычный концепт человеческих отношений. Он словно выше них, далёкий, недостижимый, и только снисходительно взирает на жалко копошащихся внизу муравьёв. Дуралей Андерсон. Глупо было даже надеяться, что все эти двусмысленные подозрения не плод его перевозбудившегося с нихрена воображения. Но Хэнк готов это принять. В каком-то смысле даже с облегчением. В конце концов, ему самому поведение своё кажется несуразным. По крайней мере, он будет знать, что лучше просто расслабиться, успокоить бушующую кровь и больше никогда-никогда в своей сгорающей от стыда жизни не акцентироваться на этом... — Я только хотел сказать... — Андерсон опускает взгляд и тянет руку к затылку. — Ты прав. Ничего не изменилось. Чего это я... Ха-ха... Но Коннор недоверчиво склоняет голову на бок, потому что усталая интонация Хэнка будто не соответствует вымученным словам.