Hetame ga kill!!

      Над временной базой Ночного рейда сгущались тучи. Оставаться здесь с каждым днём было всё опаснее. Да и не слишком удобно. Наёмные убийцы всегда были лишены комфорта Егерей, но у них хотя бы была нормальная база, с множеством комнат под разные нужды отряда, с большой территорией, ограждённой магическими письменами; чистые простыни без клопов, в конце концов. Сейчас же семеро мужчин и одна женщина были вынуждены делить три комнаты. Оттого Эжени ходила в последнее время мрачнее обычного. Мало ей забот с Йозефом — присоединились к этому ещё и такие неудобства, как плотное соседство во время сна с противоположным полом. Хотелось бы просто выйти наружу, да и заснуть рядом с разрушенным сараем. Но наступившие холодные деньки мигом отрезвили девушку и заставили терпеть.       Хуже Эжени приходилось разве что Ён Су. Не в силах стерпеть обиду, он не находил себе места. В попытках забыться он брался за любую работу, лишь бы не пересекаться с Йозефом, остававшимся в доме профилактики ради. От этих внутренних страстей у Альфреда голова кипела, но он, приставив к Ён Су наблюдающего в виде Кику, сумел хоть как-то испытать облегчение и организовать порядок в функционировании отряда. Разумеется, ни о каких миссиях не могло быть и речи: пока Ночной рейд не имел новой постоянной базы, было небезопасно браться за опасную работу. Единственное, что Альфред совместно с Франциском сумел организовать, так это помощь ближайшей деревушке. Их нужно было защитить от бандитов, и отправлены были на это задание Ён Су и Баш, как те, чьи лица не висели на доске «Живым или мёртвым». Перерубив неотёсанных мужиков в кровавую кашу и захоронив подальше от деревни, парни в качестве награды попросили еды хотя бы на сутки. Это была вынужденная мера: провиант, сворованный у Егерей, закончился.       Пока Франциск читал молитву над тщательно утрамбованной землёй, Ён Су медленно жевал яблоко, взятое у деревенских. Кислое. Но да какая разница: всяко лучше, чем ничего. Аппетит Ён Су всегда отличался своей переменчивостью. Мальчику трудно было завтракать, зато под вечер, когда недовольный желудок покрывал своего хозяина трёхэтажным матом, он мог съесть всё что угодно. Даже несчастное яблочко. Но Баш настоял на том, чтобы Ён Су взял ещё мяса. И вообще нормально поел. Хотелось думать, что Баш заразился этой настойчивостью от Эжени. Но у Ён Су не было ни сил, ни желания думать так. В конце концов, это же Баш. Насколько бы нелюдимым он ни был, он всегда проявлял справедливость по отношению к товарищам. А Баш считал несправедливым то, что сражались с бандитами они вдвоём, а награду получает только один из них.       Ён Су жевал мясо довольно медленно, несмотря на то, что деревенские постарались на славу с готовкой. Нежнейшее мясо, во рту таяло! Но задумчивость мальчику очень сильно мешала делать два дела одновременно. Пришлось прекратить на время думать, чтобы сосредоточиться на еде. Вот только Ён Су всё равно медленно жевал, потому что знал: после съеденного куска мяса и возвращения на временную базу снова придётся размышлять. Этот ворох отвратительных дум уже лишил сна и покоя — не хватало, чтобы он ещё стал причиной потери аппетита! Поразмыслив так, Ён Су решил, что непременно возьмётся за новое дело после того, как деревенские соберут провиант.       Вот только не суждено было Ён Су воплотить задуманное в жизнь. У Альфреда банально больше не было работы, которую он мог бы предложить именно ему. Кроме, разве что, посиделок с Йозефом, чтобы дать Эжени отдохнуть. Разумеется, Ён Су не был доволен таким предложением, но, увидев выражение лица травницы, прикусил язык и сам отправился в комнату к Йозефу, пока Альфред не успел ему приказать делать то, что не хотелось. Мальчик зашёл в комнату, где товарищ всё ещё лежал на восстановлении, и ни словом с ним не перекинулся. Йозеф же в свою очередь хотел заговорить с Ён Су, но понимал, что в этом не было смысла, пока воспоминания не вернулись. Без этого, несомненно важного фактора, мальчик просто-напросто откажется с ним взаимодействовать.       Ён Су завидовал своим товарищам и всему тому, что Йозеф вспомнил. Поддаваясь чёрным чувствам, мальчик злился, не имея возможности нормально мыслить, а когда истощался, не оставалось ничего, кроме уныния. Йозеф же, глядя на взъерошенную макушку Утёнка, продолжал молчаливо недоумевать: как же так вышло, что только его он не мог вспомнить? Раз Ён Су так расстраивался и убивался из-за него, значит, он действительно так много значил для него. Йозеф безуспешно проверял двери в подсознании. Увы, ни за одной из них информация о Ён Су не пряталась.       Так они и сидели, проводя время в удручающей тишине. Как и многие в отряде, ощущавшие потяжелевший воздух в одной из комнат.       Как дорого обошлось Ночному рейду спасение товарища!       И Альфред, увы, ничего не мог с этим поделать. Он ждал весточки из главной ставки Революции. Но Даниэль в этот раз медлил с ответом, а терпение Джонса подходило к концу. Пьера не было уже пять дней. С учётом принятых стимуляторов, магическая птичка сумела бы долететь от хижины до штаба Революции и обратно за трое суток максимум. Альфред, как и многие в отряде, по первости думал, что всему виной уничтожение верного гонца на службе советника Ночного рейда. Но Франциск отверг это предположение, сославшись на то, что благодаря контракту с Пьером он всегда знает, где он и каково его состояние. Исходя из его слов стало понятно, что птичка жива и здорова, находится уже в штабе… но ответа всё не было.       К счастью, Пьер прилетел-таки на седьмой день их бедствующего положения. Утомлённый ожиданиями Альфред чуть не сорвал ответ Главнокомандующего, записанный на пергаменте, вместе с лапкой бедной птички. И пока Франциск в облике Франсуазы успокаивал Пьера от такого «живодёрского обращения», Джонс быстро пробежался глазами по ответу, присланному из главной ставки Революции.       И тут же преобразился на глазах у изумлённых подчинённых, так и просиял.       — Отлично. Даниэль дал добро. Заодно потребовал привести Кику, — Альфред бросил на юношу испытующий взгляд. — У генералов есть вопросики к тебе. Советую приготовиться. Ребятки, вы тоже! — теперь он обращался ко всему отряду. — Нам предстоит очень тяжёлая дорога. Очень…       Нагнетать не хотелось, но Альфред чётко дал понять Ночному рейду, что, учитывая время года и моральное истощение отряда, будет именно так, как сказал лидер. Также Джонс не преминул добавить, что переход будет долгим — по меньшей мере, несколько дней. А вот сколько именно — уже будет зависеть от количества совершённых привалов. Поскольку совсем без них обойтись нельзя было, нужно было основательно подготовиться: собрать необходимые ресурсы, подготовить повозку (здесь Кику наконец-то узнал, что всё время, проведённое по дороге к алхимику и чародейке, Лягушка была превращена в коня) и построиться. Вещей у Ночного рейда было немного, поэтому сборы продлились не дольше часа. Когда все приготовления были завершены, Альфред отдал команду к началу движения.       Декабрь встретил их не морозной свежестью, а промозглой, колючей сыростью. Небо, затянутое блёклым, однотонным полотном, словно вымерло, не проронив ни снежинки. Земля, давно уставшая от дождей, застыла в грязной, хрустящей под сапогами, тюрьме. Стоял странный, неестественный покой, будто все силы — и Света, и Тьмы — затаились в ожидании неизбежной, но все никак не наступающей зимы. За это все без исключения в отряде ненавидели зиму, в особенности Ён Су с Кику, которые снова никак не могли согреться. Они шли чуть ли не в обнимку, лишь бы не замёрзнуть. У Эжени такой возможности не было, поэтому она беспомощно куталась в сворованную из хижины шаль. Холодно становилось и Башу, который не обладал должной мышечной массой для того, чтобы удержать в зверином теле тепло. Всхуднувший из-за пребывания в плену Йозеф свернулся в позу эмбриона. Несмотря на то, что вокруг него лежали тёплые вещи, он никак не мог согреться от отсутствия активных движений. Лучше всех себя чувствовали Альфред и Мэтт, которые страдали лишь от лёгкого голода, но пока не замерзали. Они шли впереди, чтобы задавать темп остальной колонне и вести товарищей к цели.       По этой мёртвой дороге, увязая в колеях, словно выдолбленных каменным топором, двигался Ночной рейд. Нестройный, растянутый, он походил больше на призрачный караван, возвращающийся с того света. Лица наёмных убийц осунулись от усталости, с каждым часом, проведённым в дороге, они всё больше походили на жнецов. Глаза, привыкшие к мгновенной реакции, теперь смотрели тупо и отрешённо в спину идущему впереди товарищу. Тейгу и прочее оружие, которым так дорожил Ночной рейд, теперь висели за спинами как ненужная, тяжкая ноша. Но что наёмники могли поделать? Вторую повозку у них не было возможности арендовать.       Из-за испортившейся погоды повозка с Йозефом, катившаяся в центре этого мрачного шествия, скрипела пуще прежнего, она медленно ползла, вздрагивая на каждой кочке. После суток езды случилось страшное: Йозеф простудился. Его лицо было бледно, как воск, а на лбу проступали капли холодного пота, несмотря на стужу. От его фигуры исходило тепло лихорадки, смешанное с запахом старых бинтов и сушеных трав. Каждый толчок колеса отзывался в голове Йозефа глухой, сдержанной болью. Он молчал, стиснув зубы, и только по белизне его костяшек на руке, вцепившейся в край повозки, можно было понять, какая адская боль его терзала. Йозеф боялся, что попросту не доедет до главной ставки Революции, так и не сможет воспользоваться таинственной помощью, которая окончательно вернёт ему воспоминания. Рядом с ним насильно посадили Эжени, чтобы та блюла состояние товарища, отпаивала его настоями и отварами и грела. Всю дальнейшую дорогу Ён Су с тревогой поглядывал назад, на повозку. Но ничего не говорил. Просто молча продолжал жаться к Кику и стучать зубами от пронизывающего холода, сжимавшегося страхом вокруг горла.       Ночной рейд двигался вперёд несколько суток почти не делая привалов. Желудки сводило от голода несмотря на отлов дичи во время редких остановок, ноги горели и немели, в горле стояла сухость вперемешку с горечью — то было следствие не только голода, но и плохой гигиены. Последние сухари и вяленое мясо, полученные от деревенских, съели ещё два дня назад. Теперь приходилось жевать даже сырую кору, глотать лёд с придорожных луж, и делать всё, что угодно, но не останавливаться. Упрямство Ночного рейда, загнанного в чёрные условия, было крепче гранита. Оно жило в сжатых челюстях, в ритмичном, через силу, переставлении стёртых в кровь ног, в немом товариществе, которое не требовало слов.       Ночной рейд вела вперёд не только дисциплина или собственное упрямство. Их вела надежда. Надежда и мечта о тепле очагов на главной ставке, о густом вареве из баранины, о крепких стенах, за которыми можно почувствовать себя в безопасности, о чистых простынях, на которых можно наконец выспаться. О юге, усеянном алыми знамёнами — о душе Революции. О доме.       И вот на закате третьих суток, когда силы были на исходе, а надежда становилась призрачной, дорога пошла под уклон. Воздух стал мягче, в нём угадывалась иная, не знакомая здешним местам влажность. Подул ветер, принеся запах перекатывавшихся морских волн и песнь нереид. А потом Альфред, шедший в голове колонны, внезапно замер и медленно, словно не веря себе, поднял руку, приставив к глазам.       Впереди, в долине, окутанной сизым вечерним туманом, стоял острог. Крепкий, с частоколом из заострённых брёвен, с дозорными вышками, в которых тускло светились огоньки из слюдяных окошек. За стенами виднелись маковка церкви и дымки над жилыми домами трудящихся в тылу простых людей.       Это была не просто база. Это было спасение.       Не только Йозефа, но и всего Ночного рейда.       Никто не крикнул «ура». Не было сил. Они просто остановились, глядя на этот умиротворяющий пейзаж, и усталость с их плеч стала медленно спадать словно гора с плеч. Кто-то глухо выдохнул, кто-то перекрестился. Эжени, не вылезавшая из повозки, склонилась к Йозефу и хрипло, почти беззвучно произнесла:       — Продержись ещё немного, прошу тебя. Мы приехали.       Йозеф, проспавший полдороги, приоткрыл глаза. Лихорадка немного спала, слова травницы достигли его ушей, оставляя на сердце приятную усладу. Йозеф вымученно улыбнулся.       Даже Ён Су заулыбался, когда увидал впереди вьющийся алый стяг. Ему было плевать на собственную усталость, на сворачивавшийся в трубочку желудок, на хлюпавшую в сапогах липкую кровь. Отметая все обиды и внутренние преграды, единственное, чего хотел Ён Су от главного штаба — помощи для Йозефа. Чтобы всё было как раньше!..       Кику, понимая это, тоже невольно улыбнулся, щурясь от закатного солнца. Как же давно он не был возле моря… Рядом с ним все тревоги и печали разбивались на брызги о прибрежные камни, растворялись в пене, забывались в глубоких водах. Бриз уносил все когда-либо пролитые слёзы. «Вода, должно быть, там сейчас очень холодная, — подумал Кику. — Когда я приходил к обелиску, чтобы почтить память о павших за Башню Синей Луны солдатах, до меня долетали холодные брызги, падали прямо на щёки. Это было в июле. Видимо, вне зависимости от времён года море всегда остаётся холодным…»       …Открыв в себе второе дыхание, Ночной рейд двинулся вперёд, уже быстрее, с новой, выросшей из глубин отчаяния силой, на последний перегон — к воротам, за которыми ждал дом.

***

      Всякий, кто оказывался на занятой повстанцами стратегической высоте впервые, терял дар речи. У взрослого человека захватывало дух, что уж и говорить о мальчике двенадцати лет, который желторотым птенчиком разглядывал Сердце Революции. Это было похоже на целый город, построенный руками народа. Не какой-нибудь особняк аристократа с прилежащими территориями с работавшими на них крестьянами, нет — самый настоящий лагерь трудящихся за правое дело.       Внизу, прямо до самого синего-синего моря, раскинулась крепость Свободы. И отовсюду, с каждой мачты, с каждого шатра, с высокого шеста на центральной площади, развеваются красные знамёна. Они не просто так висят на всеобщем обозрении — они живут! Трепещут под морским ветром, как огромные языки чистого пламени, и кажется, будто сам воздух здесь окрашен в цвет распускающихся истин. Каждый взмах алого стяга — это спасение всем угнетённым, это вызов всем тиранам!       Ён Су, после того, как Ночной рейд пропустили через врата, кубарем покатился исследовать территорию. В первую очередь, как выходца из клана Хонда его привлекли запахи. Пахло в первую очередь дымом кузниц, где без устали трудились богатыри со своими жёнами и детьми с закалёнными в борьбе сердцами. «Пш-ш-ш-ш!» — это раскалённый металл опускали в воду, чтобы ковать новое оружие для революционного ополчения. Пахло также смолой и деревом — это у причала чинили суда, «красные флотилии», для сообщений с союзниками и новыми торговыми путями, которыми уже не сможет воспользоваться прогнившая Империя. И поверх всего — солёный, бесконечно могучий запах моря, каждый день приветствовавшего трудящихся могучими волнами. Ён Су, выбежав на причал, подставил лицо дуновению солёного ветра, его взъерошенные чёрные прядки колебались туда-сюда и щекотали кожу. Мальчик поглазел на море и, решив, что с него хватит, побежал дальше осматриваться.       Глаза прямо разбегались. Повсюду — люди, настоящие герои тыла! Не сгорбленные кабалой мужики, а гордые, улыбающиеся труженики. Женщины шили одежду и плели сети, старики точили серпы и вилы, а ребятня, такая же, как Ён Су, а то и младше бегала с важными поручениями да помогала в выделке шкур. Здесь каждый знал, зачем он трудится, и это видно по их глазам — ясным и сверкающим в пылу работы.       Неподалёку Ён Су рассмотрел невысокие домики, назначение которых он узнал лишь подойдя чуть поближе. Это были временные казематы для пойманных господ-кровопийц и изменников, ждущих народного суда. Несколько человек мальчишка смог разглядеть, прежде чем Фуонг оттянула его за руку — а ну как стража пожурит! За то недолгое время, что Ён Су задержал внимание на арестованных, он не увидел ни капли раскаяния на омерзительных рожах вчерашних властителей. И оттого мальчик не испытывал жалости — только безмерное удовлетворение. Мрачные стены построек таким образом только подчёркивали справедливость дела Революции. Они — тень, которая делает пламя ещё ярче. В этом пламени сгорят эти ублюдки вместе с их длинными послужными списками, запечатлевшими злодеяния.       А там, за частоколом — главная сила! Длинные, как бесконечные змеи, бараки-склады. Двери их всегда распахнуты, и оттуда тоже доносился звон железа. Там до самого потолка сложены мечи, пики, вилы, копья, луки, щиты, самопалы, доспехи, отбитые у имперцев и созданные революционными кузнецами и бронниками. Это не просто оружие — это воля народа, отлитая в металле! При одном взгляде на эти запасы сердце у Ён Су начинало биться чаще, как боевой барабан. «Мы непобедимы!» — такую мысль закладывало в сознании лицезрение всего арсенала Революции. Ён Су был уверен, что он не видел и десятой части его, и это только больше воодушевляло. Теперь мальчишка, юный поборник кровавой справедливости и не менее кровавой морали, наконец-то не на словах, а воочию мог рассмотреть, частью какого великого и могущественного братства он стал. Ён Су теперь мог по-настоящему гордиться этим. Он — маленькая часть этого огромного, дышащего, живого организма под названием Революция. Теперь он мог чувствовать себя готовым отдать всё, чтобы он жил, чтобы эти знамёна никогда не опустились, а красный рассвет над морем озарил собой всю страну!       Но гордость и воодушевление не могли взять верх над маленьким непоседой, которому доверили в руки оружие и взвали на плечи тяжкое бремя убийцы. Хотелось взглянуть, что же в самой главной крепости, как там всё обустроено. Пройдя через громоздкие, обитые железом двери, Ён Су очутился в главном зале, ярко освещённом фонарями. Товарищей наверняка развеселило то, как мальчонка стоял в центре помещения и с открытым ртом рассматривал, наверное, самую огромную в мире люстру, а затем упал, потому что у того голова закружилась.       — Утёнок, ты сегодня здесь первый день, — Фуонг, подняв Ён Су с пола и отряхнув от пылинок, приглашающим жестом обвела главный зал. — Осматривайся на здоровье, но далеко от нас не уходи, а то потеряешься...       — Ого, какое оно огромное!! — Ён Су сорвался с места и тут же убежал исследовать штаб.       — Утёнок!.. Вот же... — Фуонг оставалось только опустить руку, протянутую вслед, и переместить её на лоб.       — Не беспокойся, mon cher ami, — Франциск похлопал женщину по плечу. — Он при повязке, в случае чего сумеет представиться, из какого он подразделения.       — Очень хочу на это надеяться. Он мальчик такой, всё-таки... Стеснительный, — Фуонг сложила руки на груди. — Да и как бы не растерялся. Перед сверстниками, может, ещё и выйдет что-то, но вот если на него гаркнет из взрослых кто-то... Тот же генерал Карьедо, чёрт бы его побрал. Будто ты не знаешь, как он делать любит перед новичками.       — Слышал, сегодня его нет в главной ставке Революции, — вмешался Альфред.       — Значит, кто-то другой напугает его до обосранных портков... — недовольно проворчала Фуонг.       Ён Су этого уже не слышал. Он пытался не бежать и не врезаться в проходящих мимо людей. Кирпичные своды плыли над головой красно-коричневыми реками, а деревянные двери прятали за собой гул голосов, в основном мужских — кому, как не мужикам в первую очередь обсуждать планы сражений и посылать других мужиков на смертный бой с врагом. Проходя мимо них, Ён Су невольно останавливался, прислушивался, да поскорее отходил, пока никто не поймал утёнка за его любопытный клюв. Сердце мальчишки колотилось не от страха, а от восторга. Трепет вновь завладел им. Вот какова главная крепость Революции изнутри!       Всё вокруг живое и грозное, простое и в то же время величественное, возвышенное. Стены толщиной в три-четыре роста Ён Су, если не больше, холодные камни дышали теплом от дыхания тысяч людей, от жара кузнечных горнов, что рокотали где-то внизу, под ногами. Мальчик втягивал густой воздух, пахнущий дымом, смоляным факелом, жареными харчами и железом — самым что ни на есть правильным запахом свободы.       Ён Су прошёл через главный арсенал под строгим надзором стражи. Он чуть не ахнул: ряды пушек, выстроились как солдаты перед парадом, и их медные жерла смотрели в узкие бойницы, готовые изрыгнуть огонь и ярость на врагов, нагло подобравшихся так близко к сердцу Революции. Языки кроваво-алых знамён, и здесь висевших под потолком, шевелились от сквозняка, будто шепча ободряющие слова.       Повсюду кипела работа — Ён Су не пропускал ни единого закутка, где могло происходить хоть что-либо. Девчонки его возраста, повязанные красными платками, отливали пули и чистили мушкеты. Мужики с мозолистыми руками с грохотом сваливали ядра в пирамиды. Все были заняты делом, все — часть одного огромного, могучего механизма. Ён Су шёл, выпрямив спину, стараясь, чтобы его стопы тоже звенели о каменные плиты, совсем как у взрослого бывалого воина — твёрдо и уверенно.       Свернув в очередной проход, мальчик нашёл подземную галерею, ведущую к шлюзу. Своды здесь такие низкие, что Франциску, как самому высокому в отряде, пришлось бы слегка пригнуться. Задерживаться Ён Су здесь не стал. Ускорив шаг, он вышел вон, обгоняя группу ополченцев и огибая повозку с бочками пороха (на ней мальчонка ненадолго задержал взгляд — всё-таки такой важный груз!).       — Не зевай, малыш, врежется в тебя эта повозка в следующий раз! — прикрикнул на него часовой.       — Есть «не зевать»! — Ён Су растерянно отдал честь, выпрямился. Мужчина, стоявший в дозоре, молча усмехнулся в короткую бороду. Ён Су неловко заулыбался и поспешил ретироваться.       Резко свернув за угол, чтобы пропустить группу санитаров с носилками, Ён Су пробежал вперёд и остановился возле развилки из трёх совершенно одинаковых коридоров. Опознавательных знаков нет. И никого. Тишина, нарушаемая лишь далёким гулом и потрескиванием факелов. В этот момент Ён Су осознал, насколько далеко он убежал от своих из отряда.       Где Фуонг? Где Франциск, Йозеф? Где вообще хоть кто-то из Ночного рейда?       Ён Су остановился, прижавшись к стене. Сердце, которое только что билось от восторга, вдруг замерло, начав стучать уже совсем по-другому — часто и испуганно. Утёнок мотал головой из стороны в сторону. Когда пелена храбрости рассеялась, стало ясно как день: все три коридора мрачны, неприветливы и абсолютно одинаковы.       Утёнок потерял маму. Снова.       Ён Су, коря себя за опрометчивость, принял решение во что бы то ни стало отыскать дорогу к Ночному рейду. Он сделал несколько шагов вперёд, потом назад. Ничего не знакомо. Камни, факелы, подтёки смолы на стенах. Ни одной приметной детали. Крепость, которая только что была таким понятным и доброжелательным домом, вдруг превратилась в гигантский, пугающий лабиринт, из которого не было выхода. И даже способности клана Хонда мальчику не собирались помогать. Не так уж Ён Су был силён, да и ориентироваться на незнакомой местности ещё не научился.       Мимо прошла группа усталых пушкарей, видимо, шедших на обед. Они громко спорили о чём-то, перебрасывались шуточками, рассказывали друг другу красноречивые истории с производства. Ён Су подумал, что было бы неплохо вместо самостоятельных поисков попросить о помощи тех, кто в этой крепости жил. Мальчик уже открыл было рот, чтобы спросить: «Простите, вы не видели Нгуен Фуонг, лидера Ночного рейда?» Но язык будто прилип к гортани в самый последний момент. Внутри всё сжалось, похолодело. А вдруг мужики эти только посмеются? Утёнок, а отстал от мамы-утки и заблудился, как суслик в поле? Скажут: «Какой же из тебя боец?» Не научился ещё Ён Су верить в людей, чьи помыслы оставались неведомы. Он, привыкший жить побитым щенком, неохотно тянулся к людям. Что ж, видимо, об этом говорила Фуонг: стеснительность — худший враг Ён Су.       Мальчик промолчал. Пушкари прошли мимо, не замечая Ён Су. Ещё бы — тот вжался в стену, будто пытаясь стать с ней одним целым. Да и мужики были слишком увлечены своей оживлённой беседой, чтобы заприметить затаившегося птенца.       Проглотив неприятный ком в горле, Ён Су почувствовал, как стремительно начало пересыхать во рту. Что-то нехорошее творилось с его телом, будто он снова проходил испытание ядами. Ён Су пропустил мимо себя ещё несколько людей и ни к одному из них он не решился подойти. Оставался единственный выход — искать самому. Выбрав коридор посередине, потому что он казался чуть шире других, Ён Су быстро шёл по выбранному пути, почти бегом, пытаясь угадать, уловить знакомые приметы. Но коридор только ветвился дальше, уводя в ещё более тёмные и безлюдные участки крепости. Эхо шагов мальчика звучало уже не уверенно, а жалко и одиноко. Восторг окончательно сменился холодным, липким страхом. От непонимания происходящего Ён Су был готов вот-вот расплакаться — глаза уже предательски щипало.       Как вдруг:       — Стой! Ты ещё кто? — раздался позади женский возглас.       Ён Су сперва застыл на месте — непролитые слёзы вмиг втянулись обратно — а потом резко обернулся.       — А?! Я?! Я из Ночного рейда! — впопыхах выпалил он.       Прямо перед ним возник невысокий силуэт в плаще, под которым-то и не было ясно — девушка или парень. И вместо человеческих глаз на Ён Су с хищным прицелом смотрел заряженный арбалет. И снова возглас, зычный и жёсткий:       — Позывной?       — У-Утёнок! — пролепетал Ён Су.       — Впервые слышу такой! Позывные остальных? — строго спросила девушка.       — Феникс, Лягушка, Орлёнок, Барашек, Цапля, Козлёнок, Клыкастый... — начал перечислять Ён Су, загибая пальцы, точно проверяя, не забыл ли он кого.       — Кто-кто? — девушка явно была в недоумении.       — Ну, Летучая мышь, чего тут непонятного? — Ён Су растерянно взмахнул руками. — Я его Клыкастым зову, так гораздо забавнее!       — Как будто с этой целью вам дали позывные... — девушка сменила тон на более располагающий и мягкий, вздохнула, поняв, что перед ней ребёнок с присущими ему ребяческими качествами, но вряд ли враг. Она опустила арбалет, убрав его за спину, стянула плащ и сняла маску. — Прости за недоверие, Утёнок. Просто у нас уже был случай, когда разведка Империи добиралась до нашего штаба. Но ещё ничего не просочилось благодаря нам, — она положила руку на грудь.       Теперь, когда ничто не прятало прелестную девичью фигуру, Ён Су мог получше рассмотреть новую знакомую. От её вида у мальчишки перехватило дыхание: девушка в ципао из персикового шёлка, облегающее её хрупкий стан, переливалось мягким теплом, а тонкая золотая вышивка, словно солнечные нити, подчёркивала изгибы наряда. Длинные рукава, ниспадающие до запястий, добавляли облику девушки изысканной строгости, а белоснежная юбка, струящаяся до щиколоток, плыла за ней, как лёгкое облако. Длинные каштановые волосы были уложены с должной аккуратностью, но одна непокорная прядь — вьющаяся, будто завиток туши на старинной гравюре — выбивалась с правой стороны головы, словно намеренно нарушая идеальную гармонию. Этот завиток будто бы красноречиво намекал на то, что за утончённой красотой крылся лёгкий язвительный характер.       А глаза… Янтарные бусинки, принадлежавшие восточной красавице, тёплые, с золотистыми искорками — они светились то ли задором, то ли затаённой мечтой. В их глубине неровен час можно было затеряться, но затеряться с большим удовольствием. Глядя в эти глаза, Ён Су ощутил себя так, будто посреди хлада надвигающейся зимы пришла весна…       Кровь прилила к лицу мальчика. Он не до конца понимал, почему эта девушка вызвала у него такой внутренний переполох в чувствах. А нарушительница спокойствия тем временем решила подойти и познакомиться.       — Шу Фэнь, одиннадцатый отряд революционной разведки, — представилась девушка.       — П-приятно познакомиться!.. — нервно выпалил Ён Су и тотчас замолчал, замявшись. — Н-не думал, ч-что кроме меня и Цапли в Революции есть дети...       — Дети? Конечно, их везде много, — Шу Фэнь начала наматывать на палец тёмно-каштановый локон. — Но бо́льшая часть в тылу работает, мальчиками и девочками на побегушках. И только такие, как мы, выполняем сложные миссии, — она сощурилась, хитро присмотревшись к мальчику. — Но интересно мне, с каких это пор в Ночной рейд набирают коротышек?       И беззлобно рассмеялась. Ён Су, услышав это и поняв, что действительно был едва ли выше Шу Фэнь, вспыхнул, как маков цвет.       — Сама ты коротышка, поняла, да?! — вспылил мальчик. — Я ещё вырасту и выше тебя стану!       Шу Фэнь только громче посмеялась.       — Ну-ну, это мы ещё посмотрим! — озорное хихиканье девушки было довольно сдержанным, несмотря на сильное желание расхохотаться в полную грудь.       — А-а-а с каких это пор в разведку девок набирают? — воскликнул ЁН Су. — Вы ж юбками за всё подряд цепляться будете!       Насмешливый взгляд сменился на укоризненный, и Ён Су понял, что сгоряча сказал лишнего. Ой, не стоило ему идти в контратаку с такими аргументами, ой не стоило. Вон как Шу Фэнь сразу надулась, руки сложила на груди.       — Прости... — виновато пробурчал Ён Су, склонив голову.       — Девочек обижаешь? Нехорошо, молодой человек, нехорошо! — внезапно объявившаяся Фуонг схватила своего воспитанника за ухо. — Получается, и я не могу быть вашим лидером только по этой причине?       — Н-нет, я не это имел в виду! Она первая начала дразниться! — детский лепет из уст Ён Су был жалок вне всяких сомнений.       — Госпожа Фуонг! — позабыв обиду, Шу Фэнь выпрямилась и учтиво поклонилась перед старшей по званию. Но Фуонг это не нужно было.       — Отставить, Шу Фэнь. Кланяться будешь перед своим генералом. Кстати, — Фуонг лукаво улыбнулась и слегка повысила голос, — если он хочет выйти из-за угла, то самое время это сделать!       Из-за угла вышел высокий статный мужчина в форме, смуглокожий — сразу по нему было видно, что тот был родом с южной половины Западных земель. Ён Су понял, что перед ним — генерал Антонио Фернандес Карьедо. До этого вживую мальчик не видел никого из верхушки Революции за исключением Фуонг, но много слышал о нём. Да, чего греха таить — приходилось видеть на доске «Живым или мёртвым». Генерал был тем ещё сорвиголовой, поэтому практически сразу дал понять Империи, что за последствия развязывания гражданской войны на Западных землях и интервенцию на свою Родину он будет мстить кровью, оказывая посильную помощь Революции.       Этому человеку, как Ён Су показалось, Шу Фэнь поклонилась с куда большей почтительностью. И мальчик вскоре понял, почему.       — Доброго утра, генерал Карьедо, — Фуонг положила ладонь на смоляную макушку Ён Су и отвесила поклон вместе с мальчонкой.       — Доброе утро, Ночной рейд, — поздоровался Антонио. — Хвастаешься молодой кровью?       — Эту «молодую кровь» именно ваши подчинённые и обнаружили, разве не так? — Фуонг подняла голову, а Ён Су она этого не позволила. Шу Фэнь точно так же застыла, словно демонстрируя невоспитанному мальчишке, как надо себя вести в присутствии старших по званию.       — Конечно, так! Но я не думал, что ты пристроишь его наёмным убийцей в ваш несчастный отряд самоубийц, — разочарованно проговорил Антонио. — Разве тебе не было велено дождаться решения совета генералов?       — Ну что вы, генерал! — Фуонг жеманно улыбнулась. — Кто сказал, что я отбираю у вас малыша насовсем? Если совет решит его судьбу пристройкой в другой отряд, то так тому и быть. Никто не ставил передо мной запретов на временное присоединение к отряду, генерал Карьедо!       Её улыбка стала хитрее, а взгляды, которыми она обменялась с Антонио — напряжёнными. Подчинённые этого не увидели. Они и не заметили, что что-то не так в разговоре двух высокопоставленных членов Революции, ведь никто голосом не дал этого понять. Даже намёка не промелькнуло.       — Ладно, твоя взяла, — Антонио мягким касанием руки позволил Шу Фэнь выпрямиться. — Не хочу быть тем несчастным, кто вступил с тобой в спор.       — То-то же! — хмыкнула Фуонг, выпрямляя Ён Су до едва слышного хруста в позвоночнике. — Ладно, Утёнок, помаши девочке ручкой.       — П-пока, — краснея, Ён Су робко взмахнул рукой.       — До встречи! — Шу Фэнь доброжелательно поклонилась. Со стороны могло показаться будто дети украдкой обменялись тайными посланиями.       После этого генералы и их подчинённые разошлись в разные стороны. Чтобы Ён Су больше не заплутал, Фуонг на сей раз крепко держала его за запястье и вела по длинным коридорам. Судя по всему — обратно, к главному залу.       — Хорошая девочка, да? — как бы невзначай обронила Фуонг. Ён Су в ответ на это лишь встрепенулся, но промолчал, краской густой залился. — Жаль, что такая, как она, под командованием такого генерала.       — Но Учитель, разве вы не говорили, что наши генералы — достойные люди? — спросил Ён Су.       — Дело не в этом, — уклончиво ответила Фуонг, смотря в глаза своему воспитаннику. — Я всего лишь его недолюбливаю, равно как и он — меня. Так уж бывает, и на то есть причины. Я не хочу, чтобы из-за меня ты относился к генералу Карьедо так же, как я.       — Я думал, это только у детей бывает, — буркнул Ён Су.       — В отличие от детей, взрослые хорошо прячут взаимную неприязнь за вежливостью и отсутствием демонстрации таковой перед подчинёнными. Это личное, а потому не касается любопытных утят, — Фуонг легонько щипнула Ён Су за нос.       — Ай! Я бы и не понял, если бы вы мне не сказали, поняли, да? — Ён Су потёр нос.       — Проницательность — не твоя сильная сторона, — снисходительно заметила Фуонг. — Но в этом нет ничего страшного. Оно либо придёт с опытом, либо ты научишься по-другому считывать ситуацию. Ты же всё-таки Хонда, а у них много разных штучек есть!       — Да-да… — Ён Су вдруг решил спросить вдогонку. — Скажите, Учитель… а почему вы мне тогда решили рассказать о том, что плохо относитесь к генералу Карьедо?       — Потому что я тебе доверяю, Ён Су.       До главного зала учитель и ученик шли молча. Ён Су пытался осмыслить всё услышанное и увиденное. Ему приятно льстило, что женщина, с которой он не так уж и давно знаком, доверяет ему, беспризорному мальчишке без манер и хромающим на обе ноги поведением. Что до генерала Карьедо — мальчику на это было более чем всё равно. Он привык сам выстраивать своё мнение о людях. С первого взгляда на Антонио вживую Ён Су мог сказать, что тот ему не очень понравился, но объяснить, почему, вряд ли бы смог.       Куда больше Ён Су уделил внимания в своих мыслях подчинённой Карьедо — Шу Фэнь. Она не выходила у него из головы, её нежный и утончённый образ, за которым скрывалась разведчица, наверняка способная на убийства — совсем как Ён Су. Но мальчик думал иначе: сам-то он считал себя «гадким утёнком», а девушку — прекрасной птицей. Какой, правда, сложно было сказать. С Фуонг и Эжени было достаточно просто: первая — феникс, вторая — цапля. На то были вполне обоснованные причины. А Шу Фэнь Ён Су пока слишком плохо знал, чтобы в точности определить птицу, ассоциирующуюся с разведчицей. «Наверное, какая-нибудь маленькая и юркая. Но при этом очень красивая, — размышлял Ён Су. — Может быть… фазан или сорока? Хм… Но они совсем не похожи по раскрасу на Шу Фэнь. Но разве бывают птицы с розовыми пёрышками?»       Видимо, на лице мальчика сильно отпечатались его сосредоточенные раздумья. А потому, когда товарищи из Ночного рейда поняли, что Ён Су их не замечает, решили окликнуть его.       — Утёнок, всё в порядке? — Йозеф помахал рукой перед лицом младшего товарища.       — Д-да! А что? — от такой внезапности Ён Су быстро-быстро заморгал, почувствовав, как сердце кувыркнулось и быстрее забилось, как у испуганной пташки.       — Да ты выглядишь, как переспелый помидор. Жар какой-нибудь? — в слабой проницательности Альфред мог бы посоревноваться с Ён Су: парень на полном серьёзе подумал, что мальчику нехорошо и приложил ладонь к его лбу.       — Всё в порядке, п-поняли, да? — Ён Су отшатнулся и отбросил чужую руку.       — Хм-м-м, да как будто бы и не похоже! — протянул Стефан.       Заметив, как поползли уголки губ ехидной Летучей мыши, Эжени и Баш переглянулись с лицами, выражавшими одинаковую мысль: «Опять это началось».       — О, смотри, Шу Фэнь! — Стефан резко выбросил руку с указательным пальцем куда-то позади Ёна.       — А? Где? — Ён Су обернулся. Разумеется, позади никого не было. Зато раздался хохот из смеси мужских голосов членов отряда, к которым присоединились случайные зеваки, привлекая лишнего внимания. Ён Су пуще прежнего залился краской. — Гады!       — Ну и ну, малец ещё не успел переступить порога штаба Революции, а уже девку себе заприметил! — Стефан ржал долго.       — А ты парень не промах! — Франциск подмигнул Ён Су.       — Господи, да хватит над ребёнком издеваться, что за люди... — пожалуй, Йозеф единственный не смеялся. Для него скорее было загадкой то, как легко обдурили малыша из клана Хонда.       Оказавшись в сложном положении, Ён Су обескураженно смотрел на Фуонг, словно надеясь на помощь и поддержку. Женщина проявила снисхождение и сострадание, но она не стала спасительницей от уныния и досады, не предоставила изумрудное платье для слёз обиженного ребёнка. Под юбкой малышу не было места, считала Фуонг. По её мнению, Ён Су уже не был «малышом». А потому ответным взглядом передала воспитаннику послание: «Разберись с обидчиками сам».       Ён Су чуть себя по лбу не хлопнул. В самом деле, как он сам до этого не додумался! Запыхтев, словно распушившийся воробышек, Ён Су подковылял к продолжавшим ухахатываться товарищам и взмахнул ладошкой сверху-вниз, метя в зачинщика — в Стефана. Но тот то ли увернулся, то ли сам мальчишка промахнулся — в общем, удар цели не достиг. Слишком быстро это произошло. И слишком поздно Ён Су осознал, что промахнулся и с перепугу шлёпнул по лицу Йозефа. Чем тот явно оказался недоволен.       Где-то позади тяжко вздохнула Эжени. Фуонг же на несколько мгновений отвернула голову — вероятно, чтобы сдержать смешок.       — Ой... — Ён Су съёжился, отдёрнув руку, как ошпаренную, и прижав к себе.       — Какой ещё, к чёрту, «ой»? — воскликнул Йозеф, хватая мальчишку за ухо. — Я его тут защищаю, понимаешь ли, а он!..       — Я случайно! Я Клыкастого пиздануть хотел! — взвизгнул Ён Су, пытаясь вывернуться. Но Йозеф сам его отпустил.       — Ну так сделал бы это нормально! — Йозеф приблизился, схватил Ёна за ладонь. Стефан позди него всё ещё заливался гомерическим смехом. — Что это ещё за удар был? Совсем не годится! Госпожа Фуонг, вы же вызвались быть его наставником, почему парень драться не обучен?       — Кулаки — не моя сильная сторона, — Фуонг зевнула и глумливо замахала ручками, будто она совсем не при делах. — Если хочешь, можешь обучить его. Слышала, у тебя был хороший наставник.       Она подмигнула, отчего Йозефа знатно передёрнуло. Но он-то понимал, что Фуонг это вовсе не специально, она лишь преследовала цель весьма справедливо делегировать обучение рукопашному бою. В конце концов, Йозеф был гораздо сильнее Фуонг, а кто, как не мужчина, лучше всего обучит другого мужчину сражаться как мужчина?       Ёну всё это было невдомёк. Смех Стефана начал напрягать, поэтому он просто хотел накостылять престарелому воришке. Всё, что Ён Су смог выцепить из внешне проявившихся душевных переживаний Йозефа, так это то, что насчёт «отвешивания пиздюлей» они были солидарны.       — Ладно, смотри, — нехотя проворчал Йозеф. С неудовольствием он отметил про себя, что очень сильно в этот момент походил на старшего брата, который когда-то давно точно так же учил его драться. — Во-первых, забудь про свои хлипкие удары ладошками, ты уже не грудной младенец. Во-вторых, сожми свою ладошку в кулачок, вот так, — он показал, одновременно с этим сжал пальцы Ён Су. Мальчик внимательно впитывал в себя новое знание. — Теперь берёшь, подходишь и делаешь вот так.       Йозеф ударил Стефана. Несильно, но и этого хватило, чтобы тот аж смеяться перестал.       — Вы что-о-о?.. — проскулил Стефан, потирая щёку. — Больно же старику вашему!       — О, я понял, — простодушно заявил Ён Су. Он подошёл к Стефану и ударил его по голове… сверху-вниз.       — Да не так же! — Йозеф едва не пробил ладонью свой лоб.       — Ты ему забыл сказать, чтобы он сверху-вниз не бил, — бросил Альфред.       — Тебе предстоит долгий путь... — протянула Фуонг.       Они оба синхронно положили руки на плечи Йозефа, точно этим самым пытались придать ему сил, больше моральных, чем физических.       Что закономерно вызвало волну недовольства с стороны молодого мужчины:       — Что? Не собираюсь я учить его!       — Нет-нет-нет, теперь это твоя забота! — Альфред показал Йозефу язык.       — Постарайся, Барашек! — поддерживающе произнесла Фуонг.       — Да как вы... — Йозеф, поняв по звукам, что Ён Су продолжал издевательства над стариком, развернулся. — Утя, хватит колотить его!       — Ха-ха-ха, прикольно! — теперь Ён Су понял, что означала фраза: «Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним».       — Сними его с меня!!! — завопил Стефан, из последних сил прикрывая свою головушку.       Наблюдать за тем, как дерутся мужчины, было не страшно. Что-то в порядке нормы, для некоторых это и вовсе развлечение. Наблюдать за тем, как дерутся женщины, было уже гораздо страшнее. Ведь они используют уже не только кулаки и захваты, а ещё и ногти, которыми дотягивались до самых уязвимых мест, хватали за волосы, таская друг друга и издавая крики белоснежных гарпий. Страшнее этого было только наблюдать за тем, как сильный избивал слабого и не понимал, что творит. Стефан, выросший на улицах и оттого не отличавшийся здоровым телом, сражаться толком не умел, в отличие от пацанёнка, которого хоть сколько-нибудь да обучали. Ещё и Йозеф урок кулака дал. И Ён Су, мутузя Стефана, совершенно забыл, что избивает слабого, задорно хохоча при этом. Йозефу ничего не оставалось, кроме как схватить шкодливого мальчишку поперёк туловища и успокоить его шлепком по заднице.       Подействовало.       — Хватит! — для острастки Йозеф повторил шлепок. — Не на людях же!       — Правда, что это мы... — спохватившись, Фуонг кашлянула. — Утёнок, подойди-ка, — она взяла Ён Су за руку и на ухо прошептала, да так, чтобы её услышал только мальчик. — Марш на свидание.       — Чего?! — Ён Су снова в краску.       — Бегом! — шикнула на него Фуонг. — Эта птичка-невеличка невысокого полёта, так что на собрании её не будет, это во-первых. Во-вторых — живёте вы только один раз.       — Э-э-э…       Но Фуонг не дала ребёнку осмыслить происходящее — не её вина в том, что тот медленно схватывал на лету. Она лишь желала, чтобы мальчик не запорол вверенное ему занятие, особенно, когда она сама уже подтолкнула его к успеху.       Буквально подтолкнула. Прямо к Шу Фэнь. Когда Ён Су обернулся в поисках поддержки, Фуонг уже и след простыл. Ну, что здесь поделаешь? Остаётся только самому протаптывать тропинку.       — Привет, — Ён Су сдержанно взмахнул рукой в качестве приветствия, не зная, как ответит девушка.       — Привет, — Шу Фэнь хихикнула, прикрываясь рукавом ципао. — Пойдём, погуляем, пока взрослые там свои вопросики решают!       Тут на Ён Су снизошло озарение. Всё это время ему не хватало лишь одного: человека с родственной душой, такого же ребёнка, как он сам. Эжени, хоть и была на год старше мальчика, была той ещё занудой, не позволяла себе восхищённых вздохов (даже при виде редкой целебной травы она была максимально сдержана), кокетства и изредка — каких-либо эмоций, кроме злости. Если Ён Су — побитый щенок или потерянный птенец, то Эжени — озлобленный хорёк. Такая птица клюнет и не посмотрит, что ты всего лишь ребёнок! Шу Фэнь, хоть и была постарше их обоих, была совершенно другая. Бесхитростная, лёгкая на подъём, элегантная. Ещё и фигуристая, ко всему прочему — Ён Су не только из-за характера девушки ощущал бабочек в животе.       И мальчик, как ни странно, легко сошёлся с таким человеком, который сразу же показал, что зла не желает и готов любить неказистого птенца со всеми недостатками. Шу Фэнь взяла за руку Ён Су и начала водить его по всем местам, где тот уже сам побывал, но рассказала подробнее про каждое помещение отдельно, привела его туда, где мальчик ещё не был. Девушка объяснила ему подробно, где что находится, от переизбытка информации Ён Су, конечно же, нагрелся и перегрелся, и Шу Фэнь решила, что лучше сбавить обороты. То ли в извинение, то ли для разрядки она отвела мальчика в общую столовую, где накормила лучшей бараниной и свежим салатом из морепродуктов. От такой щедрости Ён Су чуть не расплакался, чему Шу Фэнь изумилась. Для неё всё это было обыденностью, сколько себя помнила. Спросив, чем же питается Ночной рейд, Шу Фэнь смешно выпучила свои янтарные глаза-бусинки, ужаснувшись тому, что мальчику иногда приходилось питаться сырым мясом, снятым хоть с травоядного, хоть с хищника. Узнав о том, что Франциск иногда ел лягушек, девушка чуть в обморок не упала. Ён Су засмеялся.       — Ну не живыми он их ест, в конце-то концов! — воскликнул он, хихикая.       — И слава богам! — ответила Шу Фэнь с шумным вздохом, полным облегчения.       И рассмеялась. Теперь им вдвоём было весело за столом. Они травили друг другу разные байки: Ён Су рассказывал девушке о своих злоключениях, опуская некоторые подробности, Шу Фэнь же, напротив — рассказывала о своей службе в разведке в мельчайших подробностях. Разумеется, она не озвучивала стратегические данные и секретную информацию, которой могли делиться друг с другом только члены разведки — девушка больше добавляла красочных описаний всяких кровавых бань, в которых пришлось участвовать или становиться свидетелем. Иногда они злились на происходящее вокруг, иногда грустили, понимая, почему им доверили оружие. Такое уж было время.       А собрание верхушки Революции уже как раз закончилось. Шу Фэнь нехотя начала прощаться с Ён Су, объясняя это тем, что им надо разойтись по своим подразделениям, найти своих генералов. И мальчик, понимая это, уже хотел было помахать рукой и сказать: «Пока!» — как вдруг ухватил Шу Фэнь за рукав.       — Скажи… это… — Ён Су долго собирался с силами, чтобы задать кажущийся со стороны глупым вопрос, но Шу Фэнь терпеливо ждала. Мальчик густо покраснел. — Твой позывной — Фламинго какой-нибудь? — поймав вопросительный взгляд девушки, Ён Су ещё больше заметался. — Н-ну типа! Т-ты же в-вся в розовом, в-вот я и подумал, ч-что тебя с какой-нибудь п-птицей такой вот… поняла, да?       Ён Су напряжённо ждал ответа на свой детский лепет, перемешанный с невнятным бормотанием глупого ребёнка. Шу Фэнь, как и ожидалось, была смущена словам, произнесённым в её адрес. Но ответила совершенно спокойно:       — Мой позывной — Чайка.       Благодаря тому, что в этот момент Ён Су разжал запястье девушки от изумления, та смогла упорхнуть — только подол её юбки и успел выхватить взглядом, прежде чем Шу Фэнь смешалась с толпой. Ён Су был явно озадачен.       — А разве бывают чайки… розовыми?.. — ни к кому не обращаясь, обронил он.       …       Уже без особого восторга и одухотворения глаза Ён Су глядели на всё убранство главной крепости Революции. Первое впечатление давно прошло, а единственное, что здесь изменилось — наконец-то завершили строительство аллеи героев. Это довольно крупное помещение было призвано увековечить на своих стенах павших за свободу и равенство героев. Посередине водрузили на постамент скульптуру из терракоты, изображавшую девушку из дворянского сословия в образе Фемиды, оказывавшую посильную помощь Революции. Терракота не отображала всей яркой красоты юной революционерки — Ён Су прекрасно помнил струящиеся абсолютно белые пряди, синие одежды и сверкавшие кровавым светом глаза. Её мальчик хорошо запомнил, потому как её в семье тоже нарекли «аномалией». Но имя этой аномалии — Юлия Шульц, которую все называли просто «наша сестра Юльхен». Она была молода, горяча, но в то же время расчётлива…       …Сейчас же от неё не осталось ничего, кроме терракотового напоминания на аллее героев.       Позади раздался шум. Ён Су повернул голову. Ну конечно — на брата надели снова этот чёртов артефакт (ещё во время прохода через главные ворота) и теперь несут на руках всем на потеху. Возле Франциска столпилось множество зевак, облепило, чтобы рассмотреть второго из оставшихся в живых Хонд, перешедших на сторону Революции. Ён Су вспоминал с тревожным чёрным огнём в душе, что его-то как диковинку не рассматривали, не водили хороводы, не возлагали на него никаких надежд. «Всё потому, что братан красивый, — мрачно отметил мальчик. — А я — уродец. Гадкий утёнок».       Настроение было ни к чёрту, так ещё и Йозеф рядом стоял. Ночной рейд откормили по приезду в штаб, а мужчине выдали пузырь со льдом, отвары и настойки. И сейчас Йозеф стоял с этим пузырём со льдом и морщился от головной боли. Пока Эжени узнавала какую-то информацию, касавшуюся лечения, Ён Су попросили приглядеть за товарищем. Тот стоял, покачивался, словно ясень на ветру, до тех пор, пока мальчик силком не усадил Йозефа на каменную плиту. Мужчина не был в восторге от такого обращения с ним. Но Ён Су считал иначе. Он упрямо решил продолжать капать Йозефу на мозги до тех пор, пока те не встанут на место.       — Помнишь это место? — внезапно спросил Ён Су, рассматривая аллею героев. Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Конечно, я тоже его помню. Мне здесь впервые разбили сердце, понял, да? Хочешь сделать это ещё раз?       — Я, что ли, тебе сердце тогда разбил? — в этот момент сложно было отличить сарказм от серьёзности в голосе Йозефа.       — Тогда — нет. Но ты это хочешь сделать, очевидно! — прошипел Ён Су.       — Господи, да не хочу я… Уймись, пожалуйста! — взорвался Йозеф, не выпуская пузырь со льдом из рук.       Ён Су хотел было ещё что-то сказать, что-то на повышенных тонах, но при заявившейся Эжени не осмелился. Только губу ему и оставалось прикусить от досады.       — Не беспокойся, Утёнок, — заверила его Эжени. — Есть одно хорошее средство, что должно помочь ему. Госпожа Эдельштайн мне его показала.       — Что это? — раздражённо, но не без любопытства спросил Ён Су.       — Искусственный Целебный источник.       На такое заявление Ён Су и Йозеф разом обомлели. Но Эжени не стала смеяться с их удивлённых лиц. Она грубо ухватилась за запястье Йозефа и повела его в сторону восточного крыла крепости. Комната находилась спрятанной среди других прочих, без каких-либо опознавательных знаков. Единственное, что отличало нужное помещение — дверь с окошком. Трижды постучав, Эжени привлекла внимание стоявшей по ту сторону дамы с завораживающим фиалковым взглядом. Обладательница глаз, достойных чародейки, открыла компании дверь и впустила внутрь, явив свой прекрасный облик. Ён Су ранее встречал эту женщину — её звали Констанция Эдельштайн, жена величайшего военного стратега Родериха Эдельштайна и женщина-учёный заодно. Нетрудно догадаться, что стоявшее посередине этого просторного помещения творение — её рук дело.       Перед глазами действительно предстала полная копия Целебного источника, который Эжени окрестила «искусственным». Каким образом у Констанции получилось воссоздать это чудо природы, оставалось загадкой, впрочем, Ён Су, даже если бы получил научное объяснение, всё равно бы ничего не понял. «Интересно, он вообще настоящий? Воду можно испортить, говорили. А если искусственным сделать, будет ли водичка та же, что и в оригинале?» — подумал мальчик. Выудив из ножен кинжал, он порезал себе палец и окунул в воду. Рана затянулась на глазах. «Настоящая», — пришёл к выводу Ён Су. Он перевёл взгляд на Йозефа, с которого Эжени грубо стягивала рубаху, потому что тот из-за лихорадки всё ещё плохо двигал конечностями. «Перед тобой целый, мать его, Целебный источник! В распоряжении Революции! Только попробуй, падла, меня не вспомнить!..» — мысленно шипел Ён Су, невольно крякнув со смеху, когда Йозеф очень «по-мужски» взвизгнул, когда Эжени толкнула мужчину в прохладную водицу.       — Как вы с ним необходительны… — с укором проговорила Констанция, перекладывая книги в поисках. — Разве такой подход приемлем для травницы и уж тем более — для леди?       — Такова реальность полевой медицины, — сурово ответила Эжени, исподлобья глядя на женщину-учёного. — Сюсюкаться с ними нельзя — сражаться потом не смогут.       — Боже правый… — Констанция вздохнула, будучи не в силах спорить. — Что ж, вынуждена оставить вас. Только не убейте вашего молодого человека.       — Он не мой молодой человек! — отрезала Эжени, краснея.       — Хорошо, вашего товарища, — поправила себя Констанция, поморщившись. Не по душе ей всегда был крутой нрав молодой травницы и наёмной убийцы. — После «Скандала элит» вообще не хочется, чтобы хоть кто-то ещё погиб на территории нашей главной ставки.       — Не погибнет, не переживайте.       Эжени приняла из рук Констанции инструкцию, в которой чётко было прописано, как и сколько времени держать Йозефа на медитации в целебной воде. Сама женщина-учёный поспешила уйти — видимо, торопилась на какое-то собрание.       А троица из Ён Су, Йозефа и Эжени осталась предоставленной самой себе с единственной оговоркой — не покидать комнату с Искусственным Целебным источником до возвращения Констанции Эдельштайн, которая отвечала за «панацею», добытую с таким трудом, головой.       Мучения продолжались…

***

      Но не только для троицы со ставшими настолько сложными отношениями продолжались мучения. Кику после недолгой спячки очутился на руках Порфирия, который, чтобы не стеснять юношу, быстро поставил его на ноги. Рядом с ними стоял Альфред, выжидающе сложив руки на груди.       А перед самим Кику развернулся стол с людьми, половину из которых он уже знал, если не больше. Генерала Карьедо, генерала Моргана, некоторых других (не имеющих особенной значимости для повествования), ну и, конечно же, Главнокомандующего Хедервари, сидевшего возле окна, выходившего на море. Кику быстро вспомнил, для чего он, собственно, здесь и собрался с силами. Смотреть пришлось куда-то в окно, лишь бы не ощущать на себе множество изучающих взглядов. «Ён Су-то, наверное, так не разглядывали, — с лёгкой завистью подумал Кику. — Понимали, что он ребёнок, его пощадить стоит. А со мной, взрослым человеком, уже иначе будут вести дела. К тому же, я бывший Егерь. А Ён Су на службе у Империи так и не успел отличиться. Что ж… посмотрим, как они меня будут допрашивать».       Кику в самом деле готовился к допросу. Он был реалистом, а потому, хоть его, как и всех, накормили в столовой (единственный раз, когда артефакт сняли и надели обычную повязку), юноша не ждал тёплого приёма со стороны верхушки Революции.       Однако началось всё не так уж и плохо:       — Что ж, теперь оба Хонды в распоряжении Революции. Добро пожаловать на главную базу, — почти что торжественно проговорил Даниэль.       — Благодарю за гостеприимство, — Кику почтительно поклонился.       — Его привели сюда с повязкой Лиссы, — заметил Бервальд. — К чему такие сложности? Можно же просто было ослепить его на время.       — Вам незнаком принцип чутья у клана Хонда? Невежда! — воскликнул генерал, сидевший напротив Моргана. — Этих подлецов можно только артефактами такого уровня сдерживать!       — Прошу, без оскорблений, — спокойно произнёс Даниэль, продолжая гипнотизировать взглядом Кику, следя за малейшими изменениями в его лице или поведении. — Пока что двое оставшихся членов клана — наши союзники. А к союзникам нужно относиться с уважением.       С его словами трудно было не согласиться. Но нашлись и те, кому пришёлся не по душе настрой Главнокомандующего:       — Было б за что уважать его!       — Точно. Пошёл бы сразу в Революцию, вопросов бы не было к нему.       — Почему не пошёл?       — А если он не знал, где его брат? — вмешался в перепалку Антонио. — Ясен пень, он не пойдёт на окраину, а пойдёт искать информацию в крупном городе!       — Да и сиротам там безопаснее... — начал было Бервальд, но его прервал всё тот же недовольный генерал:       — Скажи это трущобному контингенту!       — Именно про него в первую очередь я и говорю. Беспризорники сбиваются в стаи и выживают так. У молодого Хонды наверняка даже в те годы было, что предложить товарищам по несчастью!       «Всё так же, как в Столице, — мысленно вздохнул Кику, наблюдая за переругиваниями верхушки Революции. — Грызня верхов за сомнительную личность. Ничему их жизнь не учит. Никого из них. Ладно. Я готов к унижениям во второй раз. Я готов унизиться перед ними сколько угодно до тех пор, пока моя миссия не будет завершена.       Сделаю это... хотя бы ради тех, кто верит в меня».       Весь гвалт был прерван Даниэлем.       — Прекратите! — пришлось немного повысить голос, но после этого Главнокомандующий вещал с привычной интонацией. Этому поспособствовало в первую очередь то, что все спорщики замолчали. — Кику Хонда уже доказал свою причастность к Революции. Он уже предоставил Ночному рейду ценную информацию, принял участие в нескольких миссиях, а также спас одного из них из плена Николая Арловского.       Кто-то за столом начал шушукаться. Что, впрочем, не помешало Даниэлю продолжить:       — Кику Хонда, ты ведь понимаешь, что даже этого будет мало и что с тебя всё равно не снимут ограничения?       — Да, я понимаю это, — подтвердил Кику.       — Что ж, такая непоколебимость и радует, и пугает одновременно, — Даниэль подался вперёд. — А теперь расскажи нам...       «Снова? Что ж, видимо, такова судьба актёра одной роли — он будет играть одно и то же, одно и то же до бесконечности, — с некоторой досадой подумал Кику. Внешне мысли никоим образом не отразились на его бледном лице. — До тех пор, пока не отпустят занавес и не сорвут маски».       Ни один мускул не дрогнул на лице Кику, пока тот повторял заученную наизусть и не угасшую в памяти легенду. Забавно было наблюдать за слушателями, нервами которых Хонда распоряжался, точно нитями, надёжно пришитыми к его пальцам. Некоторые внимали рассказ спокойно, кто-то пыхтел — то ли в силу возраста или болезни, то ли в силу враждебного настроя — публика разношёрстная. Но тем не менее, она признала игру Кику достаточно убедительной, чтобы считать его всамделишным страдальцем и мучеником системы прогнившей Империи. Даниэль, когда юноша закончил вещать, поднялся со своего места и прошагал к окну, высматривая что-то. Возможно, он так лучше переваривал услышанное.       — Господа. Известно ли вам что-то про историю клана Хонда? — внезапно спросил Даниэль во всеуслышание.       — Многие знают, — размеренно произнёс Морган. — Они же легенда.       — Легенда подразумевает определённый вымысел. А я спрашивал про историю.       — Боюсь, что мне она неизвестна, генерал Хедервари. Могу ли я услышать? — спросил Бервальд. — Заодно уважаемые господа могут узнать то, о чём, вероятно, раньше не ведали.       — Вряд ли я смогу рассказать больше, чем знают они, — Даниэль опёрся рукой на стол. — Хонда, а ты насколько хорошо знаешь историю своего клана?       — Я знаю имена основателей, имена старейшин каждого из существовавших поколений, имена женщин, выкрадываемых для продолжения рода, а также дату миграции... — Кику перебирал таившуюся в воспоминаниях информацию. — Что ж, проще сказать, что мне известно почти всё. История нашего клана записана на страницах пожелтевших рукописей, которую так и не смогли напечатать. Поэтому очень многое, что передавалось из уст в уста, исказилось.       — Тогда самое время развеять некоторые мифы, не правда ли? — Даниэль вновь отошёл к окну, словно намеревался в смотровом окне разглядеть далёкого врага с моря.       — Задавайте вопросы — и я охотно на них отвечу, — смиренно произнёс Кику.       — Как так вышло, что Восточные земли, поддерживающие нейтралитет и изоляцию, упустили клан Хонда? — спросил Даниэль.       — Они не упускали, — Кику помотал головой. — Я бы сказал, что они сами нас вытолкнули. Испокон веков наш клан занимался тем, что бесконечно совершенствовал дарованные ему способности. Для этой цели он мог породниться с другими кланами, чтобы не испортить кровь вырождением. К такой цели прибегали многие, но не каждый клан мог позволить себе проводить эксперименты на людях и с их способностями, изнурительные тренировки и отбраковку ущербного материала.       — Что ты имеешь в виду? — Даниэль напрягся, повернув голову к юноше.       — Такова была политика клана Хонда, — Кику помрачнел. — Если ребёнок не обладает способностями или имеет трудности с контролем, не поддающиеся корректировке, то от него избавляются. В самом что ни на есть прямом смысле.       Содержание очередного шушуканья генералов не вызывало сомнений. Но Кику, тем не менее, продолжал:       — Я не могу их судить. В конце концов, старейшины пеклись о безопасности. Поскольку «бракованный материал» имел знания, из его тела недоброжелатель мог извлечь информацию.       — Так все же и так знают про способности Хонд — они превосходные ищейки с первоклассным чутьём, — сказал Антонио.       — А ещё вас ни один яд не берёт, — добавил Морган.       — Чутьё — одна из множества способностей, не более того, — уклончиво ответил Кику. — А про резистентность к ядам знают далеко не все. В конце концов, у всего есть свои нюансы.       — А ведь и правда, — вспомнил Альфред. — Против яда Мурасамэ, к примеру, вы совершенно бессильны.       — Верно. Семь опаснейших ядов — одна из немногих наших слабостей, — подтвердил Кику. — Однако несмотря на отсутствие врождённого иммунитета к ним вполне можно устойчивость самостоятельно, используя при этом субдозы этих ядов.       — Но не было ни единого задокументированного случая выработки устойчивости, не так ли? — уточнил Даниэль.       — Ни одного. Но было множество попыток. К тому же, незадолго до гибели нашего клана был обнаружен ребёнок с сильным потенциалом к развитию полирезистентности. Он быстрее всех из поколения нейтрализовал яды. Не то, что из поколения — за всю историю клана Хонда таких не бывало.       — И где он сейчас?       — Жив и здоров, уверяю вас. Слышал, будто бы только из-за этого навыка этому ребёнку сохранили жизнь. Но это будет нашим маленьким секретом, с вашего позволения, — Кику немного помолчал, давая верхушке Революции переварить услышанное. — Полагаю, вас куда больше интересует то, как именно был изничтожен клан Хонда?       — Зришь в корень! — Антонио лихо щёлкнул пальцами, указывая на Кику. — Одна из величайших загадок Империи. Как же так вышло, что клан, заботившийся о своей безопасности такими радикальными мерами в итоге был уничтожен?       — Вы спрашивали об этом у мальчика, которому на момент резни было всего девять? — вопрос Кику был явно риторическим. И тем не менее, Даниэль ему ответил:       — Разумеется. Но он ничего не знал.       — Боюсь вас расстроить, но на тот момент мне было всего двенадцать. Что вам рассказал Утёнок?       — Он смог вспомнить только две вещи, — Даниэль оттопырил указательный и средний палец. — «Все умерли» и «всё в огне». Возможно, он помнил что-то ещё. Но каждый наводящий вопрос выбивал его из колеи, и мальчишка замолкал.       — Вот как, — Кику задумался. С похожим поведением со стороны младшего брата ему уже приходилось сталкиваться. И это всё больше и больше наводило юношу на определённые мысли. — Что ж, не думаю, что я смогу приоткрыть завесу тайны. Всё очень... быстро произошло, царил настоящий хаос. Всё, что мы могли сделать — бежать, пока нас не убила незримая угроза. Мы не видели, кто или что именно убивало членов нашей семьи. Последнее, что я помню перед тем, как начал убегать — мама схватила меня за плечи, она просила меня найти Утёнка и бежать на северо-запад, к Столице. Как вы понимаете, брата я не смог найти.       — Почему же?       — Он... плохо ориентировался на местности. Поэтому юг и север смог перепутать запросто, тем более в сложившейся обстановке. Я возвращался обратно, но не нашёл его среди погибших.       — Разве трупы не были уничтожены? — Бервальд нахмурился. — Их убили, но не обглодали мясо — значит, не твари на них набросились.       — Верно. Трупы были сожжены, их определённо убили люди, — твёрдо произнёс Кику. — Но не они стали первичными нападающими.       — И как же ты тогда сумел понять, что среди трупов твоего брата нет? — спросил Морган.       — Он носил тогда украшение из огнеупорного материала. У всех нас были такие, они выполняли функцию местного удостоверения личности, различались по цветам и носили в себе антропометрическую информацию о каждом человеке. У меня был такой же, но я, признаться, потерял его в Столице. Поэтому долгое время никто не знал, что я из клана Хонда — никто не верил без паспорта. Я даже не мог зарегистрировать медальон у торговой гильдии. Арсмит не был против приютить меня против всех правил — он хорошо знал моих родителей — но без этого несчастного медальона я просто не мог... — Кику осёкся, поджал губы. — Я не слишком вас утомил своей биографией?       — Ничуть, — успокоил его Даниэль. — Пока ты отвечаешь на наши вопросы по делу, к тебе претензий никаких не будет.       — Вы хотели что-то ещё узнать?       — Конечно. Это касается Яцуфусы.       Кику почувствовал, как всё внутри него, каждая клеточка тела, напряглось. Ему не нравилось, к чему клонил Главнокомандующий.       — Я, да и все присутствующие желаем узнать суть твоего контракта с проклятым клинком, — тон Даниэля почти не поменялся, он оставался таким же спокойным и размеренным, просто стал чуть ниже. Зато поменялся взгляд, направленный на Кику. Даниэль хотел посмотреть, изменится ли поведение Хонды, занервничает ли он. — Не сочти за грубость, мы не собираемся отбирать у тебя тейгу. Пока. Но мы не можем позволять тебе им пользоваться без имеющегося против тебя козыря.       «Здесь всё может закончиться…» — с извращённым облегчением подумал Кику, но Даниэль поспешил добавить:       — И за наши души не переживай: к возможным последствиям мы подготовились. Проклятые души не вырвутся за пределы круга, внутри которого ты сейчас находишься.       «Чёрт, да я заметил, — взгляд Кику украдкой скользнул вниз и вернулся в прежнее положение. — Даже этот вечно самоуверенный некромант притих». Чтобы придумать дальнейший план действий, юноша решил начать издалека:       — Скажите, генерал Хедервари, скольких хозяев Яцуфусы вы знали?       — Исключая тебя, ещё двоих.       — Хоть у одного из них вы узнали условия контракта?       — Нет.       — К чему ты клонишь, Хонда? — Антонио, сидевший рядом с Даниэлем, заметно напрягся.       — Здесь дело не в том, что что-то зависит от моего желания, — Кику коротко развёл руками. — Я не смогу вам ничего рассказать, потому что таковы правила контракта.       — Что, совсем ничего? — поразился Антонио. — Как ты тогда узнал про то, как отобрать тейгу у Ямамото?!       — Ответ прост: я просто понравился Создателю проклятых катан.       Тишина после этих слов ясно дала понять Кику, что он сумел ввести в замешательство верхушку Революции. И Хонда решил воспользоваться ситуацией:       — Кажется, не все присутствующие здесь в курсе истории о проклятых катанах. Вы позволите?       — Давай, трави, — Альфред сложил руки на груди, буравя Кику недоверчивым взглядом.       — Сочту за честь, — Кику отвесил поклон, на сей раз менее глубокий, и начал свой рассказ. — После создания Яцуфусы и Мурасамэ одним безумцем оба клинка отправились на родину — на Восточные земли. Тогда ещё у Империи не было проблем с этой страной: они активно обменивались технологиями и наёмниками, вели торговлю и так далее. Но после того, как вскрылся факт использования восточных в качестве рабов и наложниц, после кражи Мурасамэ всё прекратилось. Яцуфуса осталась на родине Создателя. Мурасамэ сменил не одного хозяина в рядах верхушки имперской армии, пока не попал в руки к Нгуен Фуонг. Её дальнейшая судьба вам известна. А что насчёт Яцуфусы? Её тоже выкрали — печальный провал таможни восточных. Отступник по имени Игараши Кокичи завладел проклятой катаной и тут же заключил контракт. Однако вскоре он был разорван по прихоти самого Создателя, чья душа до сих пор запечатана в клинке. Новый контракт был заключён с человеком, которого уже вы все прекрасно знаете. Он вступил в бой с потерявшим рассудок Игараши. И душа Создателя подсказала, как разорвать действующий контракт.       — Погоди-ка... — Морган едва заметно побледнел. — То есть, хочешь сказать, что это тейгу само-...       — Гекатонхейр сжирает неподходящего хозяина, Сон Военной музыки ломает ему шею... Я думал, что вот это — пиздец, а на деле-то самый пиздец — Яцуфуса! — в сердцах гаркнул один из генералов.       — Сам в шоке, — согласился Даниэль. Обременённый невесёлыми думами, он наконец-то присел за стол. — Но ведь если так, то в теории нам придётся найти кого-то среди своих из восточных, кто заинтересует Создателя, чтобы в случае чего изъять тейгу. Верно я говорю?       — Верно. Но для начала вам потребуется разочарование Создателя в нынешнем хозяине, — Кику еле сдержал ухмылку, подходя к ключевому моменту своего рассказа. — А его не так-то легко добиться.       — Что же это такое сделать нужно? — спросил Альфред.       — Всё очень просто: нужно... заиметь половую связь с трупом.       Кику не врал. Но он точно знал, что все присутствующие хотели бы услышать хоть грамм лжи в его голосе. Знал и внутренне ликовал, бесновался, словно шкодливый мальчишка, вызвавший бурю в стакане. Внешне Кику при этом оставался с совершенно непроницаемым лицом, будто сам стал марионеткой, фарфоровой куклой.       — Какой кошмар! Фу!       — Получается, что Игараши и Ямамото!..       — Я даже думать об этом не хочу.       — Нет, ну про Ямамото ходили же слухи. Да и в борделе он нехорошее вытворил...       — Блять, какой же пиздец...       — Да уж. Час от часу не легче.       — А что если применить целебную воду?       Дверь распахнулась, и в переговорную вошли двое — тоже знакомые Кику лица. Чету Эдельштайнов, представлявшую собой брачный союз военного стратега и женщины-учёного, грех было не узнать. Вмешаться решила Констанция, с веления мужа или нет — сказать было сложно.       — Госпожа Эдельштайн? — брови Моргана поползли вверх.       — Вас, кажется, просили не вмешиваться! — прикрикнули на женщину.       — Я говорю от своего имени и имени своего супруга, — у Констанции была всегда чётко поставлена речь, когда кто-то пренебрегал ею. Из нежного перелива маленьких колокольчиков, свойственных аристократке, пускай и бывшей, рождались острые стрелы мастерского оратора, не терпящего, когда его перебивали всякие невежи. — Если ко мне и к открытию мной искусственной целебной воды вы безразличны, то не стоит сбрасывать со счетов господина Родериха Эдельштайна, величайшего стратега Империи. Даже в таком состоянии он всё ещё полезен вам — проявите хоть каплю уважения!       «Генерал Арловский бы в этот момент присвистнул. Сразу видно, что эта женщина в Революции», — подумал крайне изумлённый такой обстоятельностью со стороны Констанции Кику. Краем глаза он заметил и то, как нервно усмехнулись Даниэль и Антонио. Ясно было, что ничего смешного в сложившейся обстановке они не видели.       «Но погодите-ка… Мне показалось или?..»       — А-ано... А о чём вообще речь? — робко поинтересовался Кику. — Я полагал, что вся целебная вода не выходит за пределы своих источников.       — Но у вас же, Ночного рейда, получилось выкрасть несколько раз эту самую воду? — с надменной интонацией спросил Антонио.       — Несколько раз... — пробормотал Кику, словно сам в это не веря.       — Вот и мы не стали исключением, — Антонио посерьёзнел. — Поскольку источники подконтрольны Империи, мы должны были задуматься над тем, как лечить своих воинов так же эффективно. Разумеется, целебная вода далеко не панацея, но, если у нас будет субстанция хотя бы приближенная по свойствам к ней — это уже будет достижением.       — Хоть и многие против ваших исследований... — Морган сцепил пальцы в замок. — Посягательство на Божий дар дорого вам обойдётся.       — Распоряжение Первого Министра инициировано эгоистическими побуждениями, — вновь отчеканила Констанция. — Будь целебная вода подлинным даром Божьим, она бы не имела никаких изъянов. Стоит ли нарекать несовершенную субстанцию тем, чем она, по сути своей не является?       И снова Кику оказался шокирован тем, как разительно отличался внешний вид Констанции Эдельштайн от её поведения и манеры речи. В Столице он встречал женщин, чей облик полностью совпадал с поведением. Властная и обманчиво ласковая Ольга Черненко, простая и грубая Наталья Арловская, добрая и бойкая Лилит Цвингли, покладистая Анна… А то, что собой представляла Констанция Эдельштайн, было больше похоже на «сестру Юльхен». На ту самую, которую в один ужасный трагический день потеряла и Революция, и Империя.       — К тому же, Божий дар невозможно подделать, испортить или воспроизвести искусственно, — продолжала Констанция, гордо выпрямив спину. — Тем не менее, все три действа возможно совершить с целебной водой. В частности, последнее стало возможным благодаря нам, Эдельштайнам. Мой муж создал устройство для перегонки ещё до паралича, а я — дочернюю субстанцию. То, как она показала себя в действии, я уже продемонстрировала на экспериментах. Прямо сейчас Йозеф де Вард проходит лечение в этом источнике с целью восстановить душевное здоровье. Если пожелаете, я могу её применить на молодом Хонде.       — Думаешь, что твоя наработка позволит нам развязать ему язык? — от Кику не ускользнуло то, с каким напором Даниэль взглянул в фиалковые глаза женщины.       — Целебная вода способна поверхностно повлиять на проклятие, — напомнила Констанция. — Так как моё с мужем изобретение обладает теми же свойствами, её вполне можно применить.       — Что ж, попробовать стоит.       «Дьявол! К этому я не был готов!.. — поняв, что сейчас будет, Кику мысленно запаниковал. Он не мог себе позволить коченеющие пальцы или пересыхание во рту. Это излишне. Нет более парализующего яда, чем страх. И Кику потребовал от своего организма стремительно выработать антидот, хоть из плеснувшего адреналина в кровь. — Ладно... Я что-нибудь придумаю. У них уйдёт немало времени на то, чтобы подготовить целебную воду для меня».       К превеликому сожалению, подготовка шла быстрее, чем Кику успевал соображать. Искусственный Целебный источник не был предусмотрен в его планах, а юноше тяжело давалось планирование за секунды до исполнения. Если это, конечно, не было чем-то простым, вроде убийства или похода в булочную. Констанция протянула Кику бутыль — точно такую же в которой хранили оригинал целебной воды. Что ж, делать нечего. Лить мимо не было смысла. Только выпить.       Стоило Кику это сделать, как вдруг…       «Ха-ха-ха!.. Что это за кисель протухший?»       Создатель Яцуфусы и верный слуга Кику стоял перед ним с презрительной усмешкой на устах. Это внушило доверие, но хозяин тейгу был настроен крайне скептически:       «Вместо оценки вкуса мог бы лучше посоветовать, как мне избежать очевидного становления уязвимым перед Революцией»       «Да очень просто, хозяин. Просто соврите!» — слуга уставился на него с глазами, выражавшими чистое непонимание. Как можно было самому не додуматься, в самом деле?       «Соврать? Но ведь целебная вода не позволит мне...» — но Кику оборвали:       «Она не обладает качеством, позволяющим поверхностно скрести проклятия. Мало скопировать целебные свойства, — улыбка слуги стала лишь шире. — Непомерно льстит то, как людишки пытаются играть в Бога, отрекаясь от одного из компонентов. А ведь это очень важно...       Можете расслабиться, господин Хонда. Я буду говорить устами вашими».       На краешке сознания, отведённого под беседу хозяина и слуги, становилось жарко. Кику не был в восторге от того, что душа Создателя Яцуфусы подходила всё ближе и ближе, сокращая дистанцию до неприличной — правильнее сказать, интимной. Когтистые пальцы бледного как смерть некроманта обхватили подбородок Кику. Лицо, окутанное знакомыми печатями, оказалось непозволительно близко. Но сейчас, когда слуга мог спасти его отчаянное положение, Кику не смел роптать и отбрасывать его. Пусть прижимается дерзкий слуга к его губам, пусть играется с его языком, прикусывает, наделяет прежде невиданным красноречием, достойным самого Дьявола. Как бы противно ни было, но Кику вдруг осознал, что так только лучше. Нужно просто довериться слуге, как слуга доверяет хозяину. А сладкоречивый демон сделает всё за него. Произнесёт самую достойную ложь, обманет всех, даже самых проницательных.       Вернувшись в реальность, Кику поморщился, изображая эффект от целебной воды, скребущий проклятие Яцуфусы. Спустя некоторое время он стал ровен в лице и совершенно спокоен, будто «святая» субстанция очистила его от всей Тьмы.       — Условие для разрыва контракта — смертельное действие, — проговорил Кику, чувствуя на своём языке призрачные пальцы слуги-некроманта. — А ещё лучше — последовательность этих действий при определённых обстоятельствах. Это могут быть и слова вместе с действиями. И я, считая себя человеком серьёзным… выбрал дурачество в качестве запрета. Показать язык, например. Во время боя.       — Необычно, — задумчиво протянул Даниэль. — Впрочем, другого ждать не приходится. Запретное действие не должно быть слишком простым.       — А нюансы? — воскликнул кто-то из генералов. — Этого же мало!       — К сожалению, это всё, что было заложено в поверхностном компоненте проклятия, — Кику пожал плечами. — Большего я сказать не сумею при любом раскладе.       — Печально. Что ж, однако, мы имеем хотя бы примерное представление, — признал Даниэль. — Благодарю, госпожа Эдельштайн. Господин Эдельштайн?       Констанция посмотрела прямо в глаза Родериха. Кику и до этого видел, как спокойно моргает мужчина, но теперь он моргал осмысленно, быстро, точно подавал этим сигналом знак, что хочет говорить. Умеющий двигать лишь веками Родерих моргал, выбивая через такие простые действия нужные слова. А Констанция скрупулёзно записывала, кивала, что-то бубнила себе под нос. И, когда буквы сложились в цельное предложение, огласила следующее:       — Всё хорошо. Мой муж говорит, что мальчик не солгал.       — Хорошо, если так. Можете быть свободны, — произнёс Даниэль. — И вы тоже, Ночной рейд.       — Что прикажете делать с Хондой? — несколько скучающе спросил Альфред.       — Всё, что посчитаете нужным. Я не приказываю водить с ним дружбу, но раз уж он присоединился к вам, поместите его в человеческие условия, давайте ему медитировать время от времени. Будет худо, если мальчик потеряет хватку «ищейки». А нужным артефактом для обеспечения безопасности вы уже обзавелись, — Даниэль деликатно улыбнулся. — Идите, отдохните. Сегодня вечером наши труженики тылов Революции устраивают пир в честь национального праздника. Приходите. Даже вам нужно развеяться.       — Как будет приказано, господин Главнокомандующий.       Кику, Альфред и Порфирий вышли вон (первому предварительно вернули повязку Лиссы) и отправились к остальным членам Ночного рейда. Констанция тоже выкатила кресло с Родерихом и отправилась в личную келью, чтобы привести себя в порядок перед тем, как вернуться в комнату с Искусственным Целебным источником.       Здесь всегда было по-своему уютно. Родерих был уже немолод и даже если не мог выражать своё недовольство старческим брюзжанием, это вовсе не значило, что ему не требовались тишина и умиротворение. Война за окном, за толстыми стенами крепости ощущалась оттого чем-то далёким и нездешним, совершенно неважным, когда Эдельштайны погружались в таинство супружеской жизни, сокрытой за дверьми.       Тишина в комнате была густой, как смола, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и мерным тиканьем маятниковых часов на стене. Констанция, закатив инвалидное кресло внутрь и пододвинув его поближе к костру, почувствовала, как усталость сковала её по рукам и ногам — не физическая, а та, что оседает на душе после часовых споров с упрямыми генералами, зазря не признающими её заслуг. Взгляд невольно скользнул на застарелые пятна от чернил на платье, припудренные пылью старых фолиантов. Ранее, в бытие аристократкой, Констанция сразу же бросила бы это платье в утиль, отдав распоряжение швее сотворить новое. Теперь же, когда роскошь закончилась, женщина обнаружила в себе скупость и готовность ходить в одежде до тех пор, пока та не превратиться в лохмотья. Так было правильно. Констанция решила, что она правильно сделала, уйдя с мужем в Революцию до того, как жизнь припеваючи испортила её.       Куда сложнее было Родериху. В отличие от своей жены, он давал военную присягу. Стать дезертиром, поправ свою честь — ему претила такая мысль. По большому счёту на это даже паралич не повлиял. Просто в какой-то момент он передал послание для Констанции: «Я больше не хочу здесь находиться». Поняв его буквально, госпожа Эдельштайн в тот же миг связалась с давними друзьями — Даниэлем и Антонио — чтобы те помогли увезти военного стратега в тыл.       И теперь Родерих Эдельштайн сидел у камина в своём массивном дубовом кресле на колёсах, подставленном к теплу, сутками напролёт. Его тело, укутанное в простой шерстяной плед, было неподвижно, как изваяние — будто военному стратегу уже поставили памятник за его заслуги. Лишь огонь играл бликами в его глазах, устремлённых в пустоту и тем не менее остававшихся чуть ли не единственным клочком жизни в теле парализованного старика. Совет завершился совсем недавно, и всё это время он как будто бы мыслями оставался здесь, вдали ото всех, один на один со своими раздумьями.       Эмоции стали недоступны Родериху. И тем не менее, Констанция умела читать его ауру лучше, чем кто-либо другой. Прямо сейчас, когда она присела на низкий табурет перед мужем, забрав его холодную, безжизненную руку в свои тёплые ладони, она чувствовала, что что-то тревожит его.       — Что такое, дорогой? — женские пальцы, привыкшие к тончайшим научным инструментам, с нежностью и точностью начали разминать его мышцы, улучшая циркуляцию крови. — Ты, верно, хочешь сказать, что план рискованный, да? Это прекрасно читается по твоему взгляду и без слов. Но, ты же понимаешь, что за Даниэлем последнее слово? Он осознаёт все риски…       Констанция говорила ровно, спокойно, как будто вела научный диспут. Её слова были мостом между заточённым сознанием Родериха и внешним миром. Военный стратег вдруг пригласительным жестом заморгал. Констанция напряглась. В руках, как по волшебству, очутились нужные атрибуты, способные дать Родериху голос. Их с Констанцией общий труд.       Только в уединении Эдельштайны пользовались своим изобретением. Констанция встала, подошла к массивному столу, заваленному чертежами механизмов и картами, и взяла с него необычную конструкцию — стеклянную табличку с выгравированными буквами, цифрами и простыми словами наподобие «да», «нет», «подожди», «атака», «оборона», названия частей света и так далее. В одной руке табличка, в другой — указка с мягким наконечником. Эдельштайны изобрели это устройство, чтобы помочь горячим головам, с перепугу отрезавшим себе языки или потерявшим по разным причинам голос, донести информацию до окружающих. Увы, его мало, кто оценил, и Эдельштайны махнули на него рукой.       Кто же мог знать, что оно пригодится одному из создателей…       Женщина взяла указку и поднесла таблицу к мужу. Глаза Родериха оживились. Взгляд, ещё минуту назад отсутствующий, стал острым, сфокусированным, полным могучей воли. Волею своих очей, Родерих изрёк следующее:       «Мальчик сказал не всю правду».       — Что ж, будем надеяться, что наши труды себя оправдают, — Констанция поджала губы, крепко стискивая табличку. — Мы ведь не работали зря, не так ли?..       Родерих замер, будто хотел сказать жене что-то ещё, но не стал. Разговор окончен.       …Убрав табличку с указкой обратно на стол, Констанция принялась за выверенную до мельчайших деталей рутину ухода за парализованным мужем — тёплая вода, мягкая ткань, приглушённый свет масляной лампы. Констанция говорила без умолку, пока готовила питательную смесь из хлеба, перетёртых овощей и куриного бульона — единственную пищу, которую Родерих мог глотать. Женщина рассказывала о новых чертежах осадного орудия, о странной птице, севшей утром на подоконник — таких она раньше не встречала, о глупом анекдоте, услышанном от детишек на кухне.       Родерих слушал. Только глазами. Иногда его взгляд становился мягче — это был смех. Иногда сужались зрачки — несогласие или вопрос. Таков был их диалог.       Когда комната окончательно погрузилась в темноту, нарушаемую лишь дрожанием огня в камине, Констанция переместила его коляску поближе к своему рабочему столу. Женщина села, зажгла ещё одну лампу и погрузилась в изучение целебной воды — в конце концов, субстанция уж точно несовершенна, поэтому её стоило продолжать изучать. Перо скрипело по бумаге, записывая новые идеи, рождённые в тишине общения супругов.       Иногда Констанция оборачивалась к Родериху. Его глаза были открыты. Они смотрели на неё, на её профиль, озарённый огнём. В этом взгляде не было ни капли жалости к себе. Была лишь титаническая сила духа, непоколебимая воля и бездна благодарности.       Констанция устало улыбнулась. Она протянула руку и коснулась щеки мужа, пальцем осторожно касаясь родинки под левым уголком его губ.       — Тебе пора спать, господин военный стратег, — мягко проговорила она. — Завтра нас ждут великие открытия.       Женские пальцы легли на веки мужчины, и он медленно закрыл глаза, подчиняясь. Такое её прикосновение было для него командой «отбой».       В комнате остались только звуки: скрип пера, тиканье часов, ровное дыхание Констанции и беззвучное присутствие Родериха. Два осколка разума, склеенных любовью и волей в единое целое, непобедимое в самой своей хрупкости. Крепость не спала, готовясь к празднику. Но здесь, в этой комнате, Революция остужала пыл, предаваясь умиротворению и благодати.       — Наша Белоснежка уже уснула?       Констанция вздрогнула, услышав рядом с собой знакомый мужской голос, из-за чего оставила на пергаменте кляксу. Отбросив перо, она с раздражением обернулась на нарушителя спокойствия и шикнула на него.       — Антонио Фернандес Карьедо! — возмутилась Констанция. — Это как понимать, извольте? Как можно так бесцеремонно вторгаться в чужие владения?       — Извини, — Антонио расплылся в улыбке. Его забавляло, когда давняя подруга называла его полным именем, словно гувернантка, и без воинского звания. — Думал, тебе нужна уже помощь с тем, чтобы переложить твоего муженька на кровать.       — Ох, ты об этом… да, окажи мне услугу, пожалуйста, — спохватилась Констанция.       — Да не за что… — Антонио бережно взял Родериха на руки и пошёл к кровати, чтобы переодеть его и уложить спать. — Кстати… а ты ничего не забыла?       Констанция слишком долго не могла понять, о чём шла речь. Но как только поняла, её волосы встали дыбом.

***

      Выслушав тысячу извинений от Констанции, Ён Су, Йозеф и Эжени наконец-то покинули Искусственный Целебный источник. Мальчик сразу же испарился из поля зрения, видимо, не имея ни малейшего желания находиться рядом с другом, который всё ещё отказывался его вспоминать. Так что встретивший компанию из Йозефа и Эжени Альфред поручил им обоим направляться на улицу, праздновать. Девушка не горела желанием туда отправляться, но стоило заартачиться, как поручение превратилось в прямой приказ. На этом этапе спорить уже нельзя было. Поэтому Йозеф и Эжени отправились на выход.       А внизу уже вовсю началось празднование. Со всех шпилей, из каждой амбразуры свешивались стяги цвета пролитой крови, трепещущие на холодном зимнем ветру. Сердцем празднества была площадь, вытоптанная поколениями сапог. В центре её, подобно титаническому кузнечному горну, пылал очищающий огонь. Поленья — толстенные, смолистые сосновые кряжи — гудели, и искры мириадами огненных мух взвивались к самому пологу ночного неба, теряясь среди первых робких звёзд. Вонь дыма, сладковатый дух горящей бересты и хвои смешивались с запахами жареного мяса и свежего хлеба.       Вокруг этого живого сердца ночи кружилась молодёжь. Парни в грубых холщовых рубахах, подпоясанных красными кушаками, и девки в расшитых цветными нитями юбках, с венками из полевых цветов на распущенных волосах. Ноги их, обутые в удобные для танцев туфли или сапоги, отбивали ритм древней песни, под которую ещё прадеды плясали. Это не был танец утех — это был ритуал, полный дикой, почти звериной силы и радости освобождения. Лица, залитые жарким светом пламени, были прекрасны своей суровой простотой и верой. Среди них Йозеф и Эжени заметили старых знакомых: Гвен и Заряна отплясывали возле костра на радость Кэкстону. Последний, судя по его печальному выражению лица, очень хотел пуститься в пляс, да понимал, что ноги уже не те. Староват он стал. Обменявшись с ними приветствиями, Йозеф и Эжени пошли дальше.       Вдоль стен, под сенью знамён, стояли грубые дубовые столы, ломившиеся от яств. Дымящиеся горшки со щами и печёной картошкой, огромные румяные караваи, варёные или обжаренные куски свинины, телятины, баранины, россыпь различных блюд из морепродуктов, солёные грузди и огурцы. И, конечно, алкоголь, много алкоголя, на любой вкус: здесь и пиво всех расцветок, и медовуха, и белые с красными да розовыми винами, и добротная ржаная водка. Мужики с седыми бородами, старые солдаты Революции со шрамами вместо орденов, чокались тяжёлыми деревянными кубками, вспоминая павших товарищей и вдохновенно размышляя о грядущих битвах. Среди них выделялись своим не самым старым обличием Даниэль и Антонио, пришедшие больше на пирушку, нежели на танцы. Главнокомандующий облюбовал котелок с гуляшом, тогда как Антонио предпочёл блюдо со своей родины — гаспачо. Слюнки от такого изобилия потекли сразу же, но если Эжени ещё более-менее сдерживала себя, поклевав совсем немного, то вот Йозеф набросился на еду, будто его много-много дней не кормили. Переживая за желудок товарища, травница приложила все усилия, чтобы как можно скорее увести его от столов и пойти дальше.       Над всем этим — над огнём, над танцем, над пиром — висел мощный, всеобъемлющий гул. Не просто музыка, а само дыхание народного восстания. На дудках и свирелях выдыхали пронзительную, зовущую в дальнюю дорогу песню, им вторили лютни, арфы и тяжёлый ритмичный стук барабана — всё вместе это было похоже на биение единого, огромного сердца нового народа, рождённого в пламени и отстоявшего своё право на этот праздник под красными стягами. Это был не день скорби по прошлому — это была клятва, выкованная в веселье, клятва будущему, которое они сами себе вырвали у тиранов и небес.       Всё, конечно, весело и хорошо, но от стоявшего шума у Эжени начало стрелять в висках. Поморщившись, она, всё ещё таща Йозефа за собой, нырнула к свободным скамейкам возле костра и присела на одну из них, вытянув ноги.       — Тц, ненавижу такие места… — проворчала Эжени, по-стариковски скрипя суставами. — И чего только нас сюда позвали?       — Так ведь праздник же! — легко ответил Йозеф.       — Да? — Эжени аж передёрнуло, девушка скривилась и одарила взглядом, что был мрачнее грозовой тучи. — А что праздновать-то? Черненко до сих пор министр, а Революция не победила.       — Ладно тебе, не ворчи. Это праздник Империи. Мы же часть Империи, как ни крути, — Йозеф вдруг взял Эжени за руку и легко поднял её с насиженного местечка — та даже возразить не успела. — Пойдём лучше потанцуем вместе со всеми!       — Что? Не буду, — буркнула Эжени.       — Так положено: все молодые танцевать должны, двигаться, — Йозеф поджал губы. — Ты же не старуха какая-то.       — Неправда, мне пятьдесят два… — Эжени отвела взгляд в сторону. Шутить точно так же, как у Франциска, у неё не очень получалось. — Иногда именно так себя и ощущаю…       — Вот! Надо это исправить! — Йозеф потянул девушку на себя.       — Йозеф!.. — вскрикнула Эжени, от резкого движения случайно уткнувшись мужчине в грудь. — Сука, чтоб тебя черти драли…       — Что такое? — грустно воскликнул Йозеф. — Я просто приглашаю тебя на танец.       — Да? Ну, тогда не жалуйся, если все ноги тебе отдавлю, — Эжени слегка понизила голос. — Выкинешь что-то — прирежу.       — Не буду, не переживай, — Йозеф добродушно улыбнулся. — Манон говорила, что я обходителен с дамами.       «Ага, только ты забыл, я не та дама, которую можно трогать. И почему я ему всё прощаю? Может, потому что воспринимаю его как пациента с проблемами душевными? Возможно. Но стоит ли мне потакать больному?» — размышляя так, Эжени придирчиво осмотрела Йозефа с ног до головы. Кажется, он успел по дороге сюда незаметно от неё что-то умыкнуть со стола, где подавали вино. Ответа на свой вопрос Эжени даже в мыслях не получила. Медленно краснея (и надеясь, что в игре пламени костра этого не будет видно), травница нехотя приняла приглашение Йозефа, трижды обзывая его «придурком».       Но делать нечего. Танцы так танцы. Возле костра в движении можно хорошо согреться за счёт разогнанной крови по всем закуткам тела. С этой мыслью Эжени согласилась немного подвигаться, пускай и в таком смущающем её действе.       …Костёр вздымал к небу острые языки пламени, будто пытался лизнуть низко плывущие звёзды. Воздух дрожал от жара и гудел от мощных, нехитрых аккордов народной музыки. Где-то за спиной высились тёмные, непреклонные стены главной крепости Революции, немой свидетель былых битв, а теперь — молчаливый гость на пиру победителей. Вокруг огня, под треск поленьев и залихватский напев множества инструментов, кружился, топал и хлопал в ладоши праздничный хоровод пьяный и весёлый люд.       И среди этого вихря умелых ног и славных лиц застряла, как заноза, одна пара. Пара из Йозефа и Эжени. Они не слишком много привлекали к себе внимания, как казалось девушке, но периодически нет-нет, да кто-нибудь взглянет, посмеётся и продолжит дальше себе плясать.       Йозеф танцевал легко и уверенно. Каждое его движение было отточенным жестом, наследием поколений, что отплясывали подобные танцы на подобных же празднествах. Его сапоги отбивали чёткую дробь по утоптанной земле, плечи держались прямо, а руки сильными и бережными рывками направляли партнёршу. В глазах Йозефа, подсвеченных отблесками костра, плясали не только отражённые огни, но и тихая, упрямая нежность.       Для Эжени же подобное стало личным маленьким адом посреди всеобщего ликования. Казалось, её тело, обычно такое грациозное и послушное, лёгкое на подъём, взбунтовалось против музыки, против ритма, против самой себя. Ноги её, облачённые в изящные сапожки, путались не только в подолах простого суконного платья, но и в пространстве вообще. Эжени двигалась невпопад, вечно опаздывая на такт или, наоборот, забегая вперёд, отчего Йозефу приходилось её ловить, мягко останавливая её неуклюжие порывы. Руки девушки, которые мужчина так бережно держал, были деревянными, а ладони — слегка влажными от неимоверного смущения. Эжени смотрела не на Йозефа, а куда-то себе под ноги, на её лице застыла маска полнейшей растерянности, смешанной с ужасом.       «Лево-право, притоп, поворот», — судорожно повторяла она про себя давным-давно заученные со слов Камелии шаги (отчего её лицо сморщилось так, будто травница раскусила не меньше половины лимона), но ноги будто не слышали приказов рассудка. Эжени чувствовала себя громоздким, неуклюжим бураном посреди отлаженного механизма праздника.       «Вот тебе и Цаплуша! — с неудовольствием подумала про себя девушка. — Совсем не соответствую своему позывному. Шиплю, как гусыня, танцую, как пеликан. Йозефу, наверное, неприятно со мной танцевать. Выбрал бы себе другую пару для танца, если уж так хотелось подвигаться! Сейчас засмеют нас ещё… меня… Что я не девушка вовсе, а некрасивое соломенное чучело… Йозеф… танцуй ты с курицей, было бы и то лучше!..»       Но Йозеф… Йозеф не смеялся. Он не подтрунивал и не торопил. Его крепкие пальцы не сжимали запястья Эжени в нетерпении. Наоборот, движения мужчины стали ещё плавнее, ещё понятнее, будто он пытался не вести, а оградить девушку собой от насмешливого мира. Он водил её так, словно она была сделана из хрупкого осеннего листа. И во взгляде, который Эжени боялась встретить, не было ни капли осуждения. Там было иное: бесконечное, чуть грустное терпение и обожание, такое сильное, что его почти можно было физически ощутить, как тепло от костра.       И в этом огне его взгляда таял лёд неуверенности Эжени. Она всё так же спотыкалась, всё так же шла не в ногу, но её собственный взгляд уже не был прикован к земле. Эжени смотрела на Йозефа. На его твёрдый подбородок, на отросшую прядь волос, упавшую на лоб и чуть-чуть закрывшую правый глаз в пылу танца, на губы, тронутые лёгкой улыбкой — не насмешкой, а глубокой радостью просто от того, что Эжени здесь, с ним.       И её собственное сердце, заглушаемое музыкой и топотом, вдруг забилось в такт не музыке, а шагам Йозефа. Оно стучало: «Вот он. Рядом. Держит. Не бросает». И эта мысль была слаще любого умения танцевать.       Эжени не признавала этого, гнала прочь, списывая на жар костра и смущение, на тахикардию от быстрых движений. Йозеф ничего не говорил, боясь спугнуть хрупкую птицу, что уже села к нему на ладони, но ещё не доверяла до конца.       Их танец был, безусловно, комичным зрелищем для постороннего глаза: Йозеф — воплощение народной удали, она — нелепая кукла в его руках. Но для них двоих, в кольце огня и ночи, это был немой, трогательный и совершенно искренний разговор двух сердец, что бились вразнобой с музыкой, но абсолютно синхронно друг с другом. Они танцевали не под музыку бардов, а под тихий, неслышный никому, кроме них, стук одной на двоих… влюблённости.       «Ч-что?!» — Эжени от осознания того, на что всё это походило, сбилась, да и со всего размаху наступила Йозефу на ногу. Она застыла, глядя на то, как мужчина сдавленно охнул сквозь плотно стиснутые зубы, зашипел, но не более того.       — И-извини!.. — Эжени сама от себя не ожидала, что её голос, обычно не самый мягкий и женственный, дрогнет и нервно сорвётся на фальцет. — Не… не больно?       — Всё хорошо, — Йозеф, преодолевая отдавленную ногу, трансформировал стиснутые зубы в казавшийся не в тему довольным оскал. — Ты только ножку убери, хорошо?       — А, д-да… — ругнувшись на себя за заикание, Эжени поспешно подняла ногу. — Извини, я… — она снова уткнула взгляд в землю. — Давай закончим на этом?       — Как скажешь, — Йозеф не стал возражать.       — Спасибо.       Они отошли в сторонку, снова на скамью, но уже на другую. В голове Эжени с новой силой начало пульсировать в висках, пуще прежнего.       Чтобы хоть немного разбавить всё это неловкое мероприятие, нужно было завести разговор. Хоть о ерунде, хоть о насущном — о чём угодно, лишь бы не возвращаться к тому, что было ещё минуту назад.       — Как твоя память? Всё вспомнил? — поинтересовалась Эжени. В беседе с товарищем она решила отдать предпочтение насущному, так как это, по натуре девушки, её волновало больше всего.       — Да, — томно проговорил Йозеф. — В частности то, что люблю тебя очень сильно.       — Отнесись к этому серьёзнее… — Эжени нахмурилась.       — Я совершенно серьёзен.       Эжени густо покраснела до самых корней волос. «Блять… лучше бы ты просто меня облапал, я бы тебе въебала и уложила спать. Зачем ты так всё усложняешь?!» — в панике подумала девушка.       — Я имела в виду то, что ты не помнил до того, как тебя поместили в источник, — настойчиво проговорила Эжени, прогоняя с лица краску. — Понимаешь?       — Хм… если ты про это… — Йозеф опечаленно задумался. — Честное слово, я совсем не понимаю, почему мои воспоминания про того мальчика блокируются. Словно… они потерялись в моей голове. Я бы спокойно вышел с ним на контакт заново, с чистого листа, но он на меня затаил обиду и от моего предложения отказывается.       — Если воспоминания не утрачены полностью, а всего лишь запечатаны, то их нужно восстановить, — отрезала Эжени, но продолжила уже гораздо мягче. — Вас слишком многое связывало, он в тебе души не чает. Ты для него кто-то вроде названного старшего брата. Да, его настоящий старший брат жив и сейчас на одной стороне с нами, но он очень долго отсутствовал в его жизни — так уж сложились обстоятельства. Вы нашли Ёна в приюте вместе с Фуонг и Франциском. Нашли маленькую, грязную и нелюдимую уточку. И Ён Су после этого стал хоть немного на человека похож, понимаешь? А что с ним стало сейчас? Подумай об этом.       — А если мне больно? — с напором прошелестел Йозеф, отводя взгляд.       — Ему тоже больно, Йозеф, — снисходительно ответила Эжени. — Ему всегда больно. Франц как-то говорил, что его аура… ладно, неважно. Так или иначе, Ён Су умеет запечатывать боль, оставаясь при этом тем, кто он есть, а ты ― нет. Подумай вообще, а почему тебе больно вспоминать именно об Утёнке?       Лицо Йозефа исказилось болезненной гримасой, отражая мучительные думы переливания из пустого в порожнее. Все доступные мужчине двери были открыты.       А Ён Су всё нет…       — Наверное, потому что он мне слишком дорог. Я не нахожу другого объяснения. Видимо… — Йозеф изменился в лице, его взгляд прояснился. Он вдруг начал вспоминать, как приходилось внутри собственного сознания… дробить лёд. — Это из-за Николая Арловского.       — Да уж, не повезло вам обоим попасть под его больные вкусы. Всю душу вытрясет, — Йозеф замер, словно кошка перед прыжком, что не могло не напрячь Эжени. Ведь ещё минуту назад этот мужчина был пьян и весел! — Что с тобой?       …       Погрузившись внутрь себя, Йозеф обнаружил закуток, на который он раньше не обращал внимания. Единственный, где лёд образовал незаметную глазу лужайку и тянущуюся в глубины разума тропинку. Пройдя по ней, Йозеф почувствовал, как дыхание перехватывало, точно он завис над пропастью.       Это ещё не всё!       …Но хлад сознания прервался хладом реальности. Йозеф заметил на себе знакомый колкий взгляд тёмных глаз. Ён Су, конечно же, кто же мог это ещё быть. Только было что-то в его образе мальчишки тревожно-ностальгическое, теребящее беспокойную душу, доставая ужас из бездны воспоминаний.       — Зачем ты надел эту тряпку? — раздражённо спросил Йозеф. — Кругом все свои.       — Да что ты? Ты не помнишь меня, мы всё равно что незнакомцы, — огрызнулся Ён Су. — А значит, ты не можешь видеть моего лица. К тому же я вообще-то уродец! Нечего чужакам знать об этом.       Если бы в этот момент Йозефом не завладела злость, он бы заметил, что Эжени, на которую словно снизошло озарение, показала Ён Су одобрительный жест. Словно она хотела… чтобы конкретно эта ссора двигалась в конкретном направлении.       — Ён, какого?! — воскликнул Йозеф. — Как можно себя так не любить?       — А вот так, понял, да? — у Ён Су была тактика в спорах — всегда делай свои последующие изречения громче, чем у собеседника. — Так гораздо проще, конечно! Никого не любить, в том числе себя самого!       — Проще, говоришь?.. — у Йозефа от негодования ком в горле застрял, его трудно было сглотнуть. Видимо, ком этот состоял из чистой концентрированной злости. — Да как у тебя только язык поворачивается?.. Ещё и после того, как сам-!..       — Не хочешь — не вспоминай! Ну и пожалуйста! Ну и нахуй иди! — Ён Су перешёл на натуральные крики. Сбивчиво, натужно, но он продолжал выталкивать из себя самые обидные слова, долго застревавшие в глотке. — Мне всё равно не привыкать!.. Буду просто дальше продолжать выполнять приказы, пока не сдохну, а потом, когда всё это кончится, обо мне все забудут! В особенности такие как ты!!       Йозеф было вскочил, подошёл к мальчику ближе, но Ён Су уже сбежал, юркнув в сторону выхода за территорию главной ставки Революции.       — Да что с ним такое, чёрт возьми?.. Я ничего не понимаю… Эжени! — Йозеф в отчаянии повернулся к девушке. — Эжени?       А Эжени сперва ничего не ответила. Вздохнув, она грустно посмотрела Ён Су вслед.       Ещё немного. Это шаг от победы.       — Теперь он точно потеряется… — как бы невзначай бросила Эжени.       И пристально посмотрела на Йозефа. В своих глазах она попыталась отразить те искры липкого страха, которые мелькнули в них два года назад. Эжени ждала, возымеет ли на Йозефа весь этот театр одного актёра хоть какой-то эффект.       Возымел, спору нет. Йозеф снова встал на ледяную тропинку. Он шёл по ней, балансировал, будто думал, что шаг влево или вправо — и он упадёт в пучину забвения снова. На конце тропинки снова была лужайка, уже побольше. И снова — изо льда.       Вот оно. Продвижение!       Но что здесь, чёрт возьми, забыл Николай Арловский?!       Ледяной Генералиссимус стоял перед Йозефом, нагло и зловеще ухмыляясь, смотря на мужчину сверху-вниз, как на труса, который не посмеет даже прикоснуться к нему. Причём, не только к нему, но и к двери, красовавшейся позади него.       Теперь пазлы складывались в единую картину. Арловский воспользовался самыми потаёнными страхами Йозефа и запечатал эту область. Сознательно он это сделал или нет, но он даже не догадывался, насколько подло поступил. Йозеф преисполнился праведным гневом.       «Ты пропустишь меня к этой двери. Пропустишь, сукин сын!» — рычал Йозеф. Он коснулся Арловского. Рукам стало очень и очень холодно, но бурлившая под кожей ярость не давала им замёрзнуть и обледенеть до мертвенной черноты.       Йозеф слишком долго этого ждал. Он вспомнил, что больше родного брата он ненавидел Николая Арловского за все его грехи. Он вспомнил, что именно по его милости Йозефу пришлось пережить в плену и после него. Он вспомнил, как хотел всем сердцем стереть с лица земли чудовище, после шагов которого не оставалось жизни на земле.       Кипение ярости позволило Йозефу победить. Николай Арловский исчез из его сознания, а дверь, покрытая инеем, треснула и разлетелась на множество осколков. Ледяной дождь шапкой лёг на чёрную макушку стоявшего по ту сторону двери мальчика — такого, каким Йозеф его увидел впервые. Именно этот облик остался в памяти, въелся так чётко, что отложился на долгие годы в восприятии.       Маленький неряшливый утёнок, милый в своей неказистости.       Ребёнок жадно потянул в сторону Йозефа свои маленькие ручки. Он всё это время звал его, кричал до хрипоты в голосе, пытался достучаться, но лёд глушил его слабенькие удары, приходившиеся ладошкой сверху-вниз, и горестный обездоленный плач.       Йозеф расслабленно улыбнулся. Он потянул свои руки навстречу мальчику, приглашая его в объятия. Ребёнок долго стоял неподвижно, словно не веря. Но затем сорвался с места и, спотыкаясь, добежал до мужчины, крепко стискивая его поперёк туловища.       …И в этот момент Йозеф сдавленно закричал от боли, наступившей в результате единовременного наплыва всех — абсолютно всех — воспоминаний о Ён Су.       «Чёрт… Чёрт, чёрт, чёрт! Зачем так всё усложнять? — недоумевал Йозеф, массируя виски. — Зачем искать меня только для того, чтобы заставить уже меня искать? Это так нелогично и по-детски!       …Но ведь Ён Су и есть ребёнок…       И я это знаю прекрасно. А ещё я знаю, что мне двадцать четыре».       Йозеф резко вскочил, оставляя Эжени в гордом одиночестве, и ринулся к палатке, где под влиянием артефакта лежал Кику. Бесцеремонно сорвав его с лица Хонды, Йозеф остервенело растормошил юношу, параллельно хватая с пола свёрток с тёплой одеждой.       — Пойдёшь со мной, — он резко поднял его, схватив за запястье и потянул прочь из палатки.       — А? Что случилось? — Кику непонимающе уставился на Йозефа.       — Ён Су пропал, — бросил Йозеф.       — Как?.. — Кику чуть не сошёл с ума. Происходящее походило на ночной кошмар, в котором на Столицу напали, пока он сладко спал. — Что произошло, Йозеф-сан?       — Он от меня убегал! — крикнул Йозеф через плечо.       Кику, конечно, не был в восторге от того, что младший брат убежал с территории Революции куда-то в лес, да ещё и в холодную зимнюю ночь. С другой стороны, Хонда-старший быстро выяснил, что Йозеф восстановил память, и что его вывели из спячки только для того, чтобы тот помог найти сбежавшего Ёна. Да и Кику был не прочь убедиться в том, что младший брат в порядке.       Искать пришлось недолго. Во-первых, Йозеф подгонял Кику, был взвинчен и встревожен побегом младшего товарища. Во-вторых, у Ён Су цвет ауры для Кику был тёплого зелёного цвета — отыскать его среди прочих не составило много труда.       Этот дурачок возомнил себя птицей высокого полёта, забравшись на дерево.       — Эй! Утёнок, слезай! — крикнул Йозеф, задрав голову вверх.       Ён Су, видимо, был слишком погружён в свои мысли, потому как от резкого возгласа снизу он перепугался, оступился и полетел вниз с дерева — даже пискнуть не успел. Но Йозеф успел поймать его, пускай обоим было от такого соприкосновения тел больно.       — Дурак, что ли? — рявкнул Йозеф. — А если бы голову расшиб о корни? Господи… — он поставил Ён Су на землю. — Нет, серьёзно, почему ты настолько беспечен?       — Тебе-то какое дело? — огрызнулся Ён Су. — Тоже мне…       — Теперь я понял, почему ты злился на меня, — прервал его Йозеф. — Кто, если не я, буду выручать тебя из передряг?       Услышав это, Ён Су явно оказался в замешательстве. Воспользовавшись этим, Йозеф укутал мальчика в тёплые вещи, прихваченные с базы — шерстяную безрукавку и колючий шарф.       — Держи. И больше не убегай так от нас. А вдруг ты бы снова заболел? — Йозеф поднял взгляд, услышав со стороны мальчика шмыг носом. — Ну, вот… не простудись мне тут! Как вернёмся, обязательно напою тебя чаем. Верно, Кику?       — А? М, да, конечно, — рассеянно пробормотал Кику.       — Так что пойдём, Утёнок. Утёнок? — Йозеф с облегчением увидел, как на лице Ён Су расползалась от уха улыбка, а глаза становились мокрыми от слёз счастья. Мужчина положил руку на макушку мальчика. — Ну что ты? Неужели ты и вправду думал, что я смогу навсегда забыть о тебе?       — Йозеф! — Ён Су бросился обнимать своего друга с таким напором, что чуть дух из него не выбил. — ЙОЗЕФ, ВЕРНУЛСЯ, РОДНЕНЬКИЙ!!       Ён Су крепко прижимал к себе Йозефа, будто давно потерянного близкого человека, в возвращение которого уже верилось с трудом. Но вот он теперь, стоит прямо перед ним, и треплет волосы, как раньше, смотрит, как раньше, говорит, как раньше, заботится, как раньше… любит, как раньше.       Йозеф тоже был несказанно рад тому, что всё наконец-то закончилось. Да, двери, возможно, ещё какие-то остались, создавая пробелы в памяти, но главное, что всё самое важное уже восстановилось.       Глядя на друзей, полных счастья, Кику тоже невольно испытал это чувство. Хотя, почему невольно? Если счастлив младший брат, счастлив его близкий друг, то и сам Хонда Кику вполне мог считать себя счастливым.