Тридцать сребреников

— Стражники говорят, ты не провозгласишь себя верховным королем, пока Совет не сделает это за тебя. Вино в кубке Ульфрика едва не расплескалось, когда он дернулся всем телом от неожиданности, но, кажется, он уже начал привыкать к манере Фэйна появляться словно из ниоткуда в местах предполагаемо защищенных и недоступных для посторонних. Ульфрик поставил кубок на стол, откинулся в своем кресле и сказал: — Таковы обычаи. Верховный король должен быть избран своими вассалами, а не провозглашать сам себя. Вопреки этим, и еще многим другим своим словам, он все же занял комнаты Элисиф, когда она, скрепя сердце, предложила их «высокому гостю». Покои верховного короля были просторными и светлыми, пусть им и недоставало роскоши высоких сводов Королевского дворца Виндхельма. Ульфрик закрылся в них после долгого дня, полного организационных моментов — скоро прибудут другие ярлы, и он должен встретить их подобающе. — Мудрый человек, собираясь стать верховным королем, обязательно убедился бы, что среди его вассалов лишь те, кого он избрал сам, лишь самые верные из его людей. Именно так ты и сделал, — заметил Фэйн. Голос драконорожденного раздался прямо за спиной, и Ульфрик невольно содрогнулся, на короткий миг мысленно вернувшись в ту темную комнату Мрачного замка. — Ты всегда ждешь, пока другие сделают за тебя то, с чем ты и сам прекрасно справился бы? Единственный глаз Ульфрика вспыхнул яростью. Он встал так резко, что кресло опрокинулось, когда он обернулся. — И что же, во имя Пустоты, это должно означать? В следующее мгновение он потерял дар речи — у Фэйна было новое ожерелье. Сферическая подвеска поражала прозрачностью и идеальностью формы, ни единого шва не было видно. Наверняка потребовалось подключить магию, чтобы настолько безупречно соединить стекло вокруг отделенного от тела глаза, заключенного внутри, и уж точно не обошлось без магии, чтобы сохранить его вид таким же свежим, как в тот миг, когда Фэйн вырвал его из глазницы Ульфрика восемь дней назад. — О, тебе нравится? — спросил Фэйн, приподнимая шнурок, на котором крепилась подвеска. Тот же самый шнурок, на который уже были нанизаны зуб и три небольшие кости. — Я, признаться, в восторге от результата. Мой ювелир говорил, что это невозможно. Ну, на самом деле, она сказала, что это неправильно и так нельзя, но все прочие варианты показались мне пустой тратой материала. Ульфрик смотрел в свой собственный глаз, и ему было тошно. Его новая синяя повязка с изображением медвежьей лапы словно бы снова начала соскальзывать, и он машинально поправил ее резким движением. — Что тебе нужно, драконорожденный? Ты появляешься только когда считаешь, что нужен мне. — Что ж, я собирался преподнести это, как дар в честь твоей коронации, — Фэйн запустил руку в поясную сумку у себя на бедре. И вытащил из нее Зубчатую Корону. — Но ты все еще не король. Наверное, стоит ее пока придержать у себя, как думаешь? — Дай ее мне, — Ульфрик протянул руку, прикипев к короне взглядом. Древние строки сказания сами пришли на ум — с синего неба твердой рукой драконам погибель несет он и боль, как северный ветер, как дождь ледяной, в короне зубчатой верховный король! Эту корону носил Харальд и каждый из верховных королей после него, вплоть до Боргаса. Она по праву рождения принадлежала Ульфрику, только его голову она должна была венчать. Фэйн перехватил корону обеими руками, повернул лицевой частью к себе, неспеша покрутил ее из стороны в сторону, словно выискивая изъяны на выбеленной временем кости. А потом посмотрел на Ульфрика поверх зубцов и усмехнулся, сверкнув острыми зубами: — Если ты ее так хочешь, — протянул он. — Тогда, на колени. Напряжение сковало мышцы шеи, изо всех сил Ульфрик удерживал остатки своего самообладания. В пустой глазнице зародился пульсирующий жар, кровь стучала в ушах от гнева. Его целый глаз опасно сузился. Ульфрик никогда и ни перед кем не преклонял колени; и начинать сегодня, перед этим существом, нацепившим свидетельства его отчаянья, как трофеи, не собирался. — Нет. — Я обещал тебе корону, — сказал драконорожденный. — Если ты хочешь ее надеть, ты станешь на колени сам, или я тебя на них поставлю. Ульфрик знал, что его единственный шанс, это действовать быстрее, чем Фэйн сможет его остановить. Он одним слитным движением выхватил из ножен на бедре кинжал и всадил его с бескомпромиссной точностью, одновременно хватая Зубчатую корону другой рукой. Он сжал пальцы на одном из зубцов и застыл. — Все хорошо, Ульфрик, — почти с нежностью сказал Фэйн. — Я знаю, ты должен был попытаться. Отпусти. А теперь — на колени. Его тело начало двигаться без участия его воли и вопреки безмолвному сопротивлению. Ульфрик выпустил корону и опустился перед Фэйном на колени, уронив голову на грудь. Увенчанный когтем палец подцепил его подбородок, поднимая, так, чтобы Ульфрик снова смотрел драконорожденному в лицо. Кинжал был ровно там, куда он его вогнал, утопленный всем лезвием в незащищенной никаким доспехом груди Фэйна в том месте, где должно быть сердце. И, судя по всему, Фэйна это ничуть не беспокоило. Он улыбнулся и снова взялся обеими руками за корону. С неторопливой церемонностью он поднял ее выше, а затем опустил Ульфрику на голову. — Мой король, — выдохнул он, когда корона заняла свое место. Ульфрик немигая смотрел вверх. Фэйн вздохнул и обошел его кругом, направляясь к столу, оставив Ульфрика стоять на коленях и смотреть в пустоту перед собой. Он взял полупустой кубок со стола, допил его, а потом наполнил еще два. Он обернулся, оперевшись об край стола, сделал глоток вина и сказал: — Итак, я слушаю. Ульфрик в одно мгновение получил обратно контроль над своим телом, чуть не упав при этом. Он медленно поднялся и повернулся. Фэйн не двигался с места, хотя и заметил, что Ульфрик не может отвести взгляд от кинжала у него в груди. — А, точно. — Фэйн перехватил рукоять и дернул. На лезвии совсем не было крови, когда он положил кинжал на стол рядом со вторым бокалом. — Ты и не собирался чтить данный тобой обет, когда клялся не использовать свою магию против меня, — наконец-то смог собраться с мыслями Ульфрик. Фэйн закатил глаза. — Само собой. Я, и обрекаю свою душу на небытие? Я тебя умоляю. Для начала кому-то все же придется меня убить, а это не так-то просто. Ну, а если дражайшему Всетворцу так уж припечет, то придется побороться за мою душу с Вайлом, Намирой, Херма-Морой и, возможно, парой-тройкой других. — Твоя сила… она от Даэдра. Ульфрик выглядел совсем потерянным, и Фэйн сжалился над ним, передавая кубок с вином. — Да, если рассматривать знание, как силу. Они ничего не дали мне просто так. Ульфрик осушил кубок одним глотком, а потом потянулся за бутылкой и допил все, что ней еще оставалось. Сейчас он был в большем раздрае, чем в тот день, когда вырвался из подвалов Талмора. Он не мог быть верховным королем, пока это существо держало его на рабской привязи. Фэйн фыркнул в свой кубок, в уголках золотистых глаз собрались смешливые морщинки. — Что смешного? — требовательно спросил Ульфрик. Если он сейчас не наломает дров, то у него еще будет возможность изучить драконорожденного более тщательно, найти способ или убить его, или избавиться… — Я просто представлял, о чем ты сейчас думаешь, и как раз добрался до той части, где ты планируешь меня убить. — Фэйн не прекратил улыбаться даже когда озвучил все это. — Ты собирался начать с обезглавливания, да? Он слышит мои мысли, мелькнула у Ульфрика тревожная мысль. — Нет, я не читаю мысли. Я просто знаю тебя, Ульфрик. И если я захочу узнать, что ты будешь делать, мне достаточно спросить себя — а что сделал бы я на твоем месте? — У нас с тобой нет ничего общего, — прорычал Ульфрик, руки сами сжались в кулаки. Он прикинул, не попробовать ли снова ударить, просто ради собственного удовольствия. Фэйн покачал головой. — Ты и я, мы с тобой абсолютно одинаковые, Ульфрик. С этими словами он провел рукой по лицу, снимая покров иллюзии, открывая скрытую под ним неприглядную правду: мешанину красных шрамов вокруг глазниц, узкие щели зрачков в его неестественных, лишенных белков глазах. От уголков его рта до самого края нижней челюсти тянулись давно зажившие, ровные хирургические швы, словно кто-то вскрыл ему рот на манер змеиной пасти. Впервые Ульфрику пришло в голову, что, возможно, эти бритвенно-острые зубы драконорожденный отрастил вовсе не сам по себе. Следом Фэйн закатал правый рукав, обнажив бледное предплечье. Три его армированных пальца соединялись между собой в единую конструкцию на тыльной стороне ладони, крепящуюся к браслету вокруг запястья. — Туллий отказался заключать со мной сделку, — продолжил он говорить, как ни в чем ни бывало. — Хотя, я не знаю точно, то ли потому что он был так уверен в победе, то ли потому что ценил себя выше своего дела. Он щелкнул застежкой браслета, и вся конструкция соскользнула с его руки. — Балгруф отказался из страха перед последствиями; человек, привыкший все решать компромиссами. Фэйн вытянул руку, демонстрируя Ульфрику обрубки трех средних пальцев; только два оставались целыми — большой и мизинец. Его изувеченное лицо исказилось выражением больного удовлетворения. — Но ты и я… мы с готовностью продаем себя в обмен на силу. И мы не размениваемся по мелочам. Прямо сейчас ты еще прикидываешься перед самим собой, что отречешься от трона, что должен отречься. Но скоро решишь, что рядом нет никого, кому можно доверить твое дело, что пожертвовал слишком многим, зашел слишком далеко, чтобы теперь остановиться. Эта ненасытная жадность — это дракон в тебе. Я просто выпустил своего чуть ближе к поверхности. Ульфрик перевел взгляд с искалеченной кисти на ожерелье, сделанное из его, Ульфрика, плоти и костей, и задумался над тем, кто же украсил себя частями Фэйна. — Почему, — спросил он, когда обрел достаточную уверенность в собственном голосе. — Все хотят кусочек драконорожденного, — объяснил Фэйн, забравшись с ногами на стол и стягивая ботинок с одной из них; каким-то образом ботинок оказался пуст, нога заканчивалась сразу под коленом. Фэйн сдвинул брови при ее виде. — И даэдра редко когда интересуют деньги смертных. — Нет, почему я? — уточнил Ульфрик. И тут же торопливо добавил, — остановись! Фэйн поднял голову, его два пальца замерли на завязках наруча на другой руке. Ульфрик закрыл глаза и повторил: — Остановись. Я уже увидел достаточно. Фэйн пожал плечами. — Я однажды говорил тебе — я люблю боль. И люблю наблюдать, как люди делают тот же самый выбор, что делал я сам. Неважно, принимают ли они нож ради любви, денег или власти… в итоге они всегда жалеют о сделанном выборе. Как будто не добровольно пошли на сделку. Как будто не знали, чем все обернется, — он презрительно скривился. — Смотреть, как эти жалкие безвольные существа гниют изнутри от пустых сожалений, доставляет мне немалое удовольствие. — Ты не сожалеешь, — сказал Ульфрик, едва сформировавшаяся догадка сорвалась с языка. Мы действительно похожи, и я отдал бы куда больше, чем глаз, за Скайрим. Обведя жестом его растерзанное, чуть ли не располовиненное тело, он закончил, — даже превратившись вот в этот… огрызок. — Не сожалею, — в неверном свете свечей шрамы на лице Фэйна растянули его улыбку в чудовищный оскал. — Только дураки желают того, с чем не готовы потом жить. Двигаясь словно во сне, Ульфрик поднял опрокинутое кресло, придвинул его обратно к столу и сел. Зубчатая корона давила немалым весом, но королю не пристало перекладывать тяжесть венца с головы на руки. Ульфрик обратил взгляд к Этериусу, попытавшись найти в своем сердце другую правду. Но все, что там было, это слова, которые Фэйн уже и так прочел в его душе. С наступлением утра он пойдет к воротам Солитьюда и поприветствует первых прибывших ярлов. В последующие дни Совет соберется и провозгласит его верховным королем. А вскоре после этого ему придется защищать границы Скайрима — от Империи, от Доминиона; имя врага едва ли уже будет иметь значение. И если его сил не хватит для этого, если его настигнет битва, проиграть которую будет нельзя, уже сейчас он знал, что вновь призовет драконорожденного. Фэйн накрыл плечо Ульфрика своей обезображенной рукой, приблизил лицо к самому уху и прошептал, обещая: — Твое имя пройдет сквозь эпохи, король Ульфрик. ***

Медленно, по одной, он пересчитал монеты, Роняя каждую сквозь предательски дрожащие пальцы. Каждая блестела, ловя свет на грани, Белые в свете огня, Травленый узор еще не затерся — Они все были тут, все тридцать. Тридцать монет в обмен на душу. Всего тридцать монет, и даже не золотых.