Никогда не поверю

Посылка была странная. Конечно, его работа — журналистика — предполагала связи со всякими необычными вещами, ведь о простом и писать, и снимать скучно. Но посылка была странная даже для него. Во-первых, размер. В деревянную коробку с марками и почтовыми липкими лентами вполне мог бы влезть холодильник, а с этими штуками у него связаны неприятные воспоминания. Во-вторых, вес. Опять же там могла бы быть и хорошая, массивная морозильная камера, а это сами понимаете. В-третьих, запах. Едва заметно, но пахло… пахло таким странным… словно хладагент пролился. Журналистская интуиция подсказывала — сюжет! А шестое чувство обычного работяги, человека, познавшего некоторое… оно ощутимо дергало — не связывайся. Он чувствовал, не стоило смотреть. Не стоило простукивать, просматривать хваленым американским фонариком с эффектом рентгена, пытаться унюхать детали, не стоило даже забирать коробку с почты. Кто вообще мог прислать посылку? Родители предупредили бы, да и не набралось бы банок с солеными огурцами и вкусной квашеной капустой так много. С канала уж точно не расщедрились бы на подарок, не с Ричардом Сапоговым в кресле директора. Оставалось греющее душу предположение о поклонниках. А что? Чем он, автор и ведущий программы «Загадка дыры», хуже какого-нибудь Старозубова? Потому он, собственно, и забрал посылочку. Посылку. Посылищу. Холодильник бы влез. Уж в холодильниках он лучше всех разбирается. Лом, чтоб открыть, нашелся на удивление быстро. Так всегда на телевидении бывает — лом найдешь за пять минут, а батарейки днем с огнем не сыскать. — Чужая душа — потемки, но каждой душе приятно получить признание ее острого ума и детективной хватки, — важно проговорил Журналист, — Так направим свет на этот таинственный предмет внутрилище и раскроем тайну! Он отбросил лом с намотавшимися липкими почтовыми лентами, как лесная паутина на палку, и поднял крышку подрагивающими руками. Его голос был сух и серьезен, когда глаз уловил, что лежало в коробке:  — Вам повезло, дорогие зрители, что вы не я, и не один нево-о… оруженный и неподготовленный глаз не видит безумное аванга… аван… Таня-я-я… — рухнул на колени, — Танечка. Кто мог сотв… Милиция! Зовите милицию! КГБ! Интерпол! Не стойте же! Она лежала в деревянный коробке, словно разобранный для транспортировки манекен. Всегда томно прикрытые глаза на этот раз слепо пялились на Журналиста. Ее красивые широковатые плечи все еще обтягивал красный пиджак, но, что с того, если они не поднимались от ее нежного дыхания. Губы, которые он так мечтал поцеловать, навек замолкли, застыли… холодом, хуже, чем в его холодильниковую ночь. Он не смел прикоснуться, но руки так и тянулись проверить, но замирали в ничтожных сантиметрах — там кровь, тут пятна от земли, тут белая, ледяная кожа.  — Таня, Танечка, — шептал он, раскачиваясь взад-вперед, — кто же так? Таня, Танечка… И почему это в нашей стране никогда нет милиции, когда она нужна? Журналист хватал микрофон и уверенно подносил к губам, но руки вновь тряслись, и вместо четких слов вылетало всхлипывание и болезненные, как у животного на убой, стоны.  — Мне вызвать милицию? — послышался голос со стола. Журналист поднял испуганный взгляд, неужели с ним заговорили вновь, не смотря на нарушенные обещания. Добрая душа…  — Да, Алиса, вызывай. Темный цилиндрик мигнул фиолетовым.