The end of a beautiful era

Пульсирующая боль в висках. Снова она. Как старая знакомая, как противная соседка, которую изредка встречаешь на лестничной клетке. Гантер нервно сплюнул, захлопывая железную дверь аварийного выхода. В клубе ревела музыка, ревела так громко и надрывно, что темные кирпичные стены дрожали. Мерзко. Как всегда отвратительно на душе. По пятницам всегда так. Где-то вдалеке слышались пьяные возгласы, женские визги, но мужчине не было никакого дела до них. Он достал вибрирующий смартфон и принял вызов. — Да. Нет. Не могу сейчас приехать. Мне плевать. Голос по ту сторону экрана ещё продолжал что-то наговаривать, когда Гантер сбросил и засунул телефон в карман чёрных брюк. Дымчатая ночь киселем растекалась по Фридрихсхайну, подглядывая за выходными извращениями завсегдатаев местных ночных клубов. Шваркая ногами по мокрому асфальту, Гантер подошёл к бетонному куску, исполняющему роль перил, и оперся на него. Где-то внизу бежала темная Шпрее, над которой то и дело раздавались всплески. «Все это — лишь пятничное отчаяние, залитое крепким алкоголем, не более. Оно уничтожится с первыми лучами субботнего солнца, оставив лишь больное послевкусие, выйдет мочой вместе с клетками мозга, вытечет кровью, перемешанной с химозным весельем. Это отчаяние не может быть настоящим, не может быть настолько осязаемым» — подумал Гантер и зажал зубами сигарету. В свои 29 лет Гантер Краузе уже перестал жалеть. Бизнес умершего пару лет назад отца, который первые годы все настойчиво пытались развалить, а вместе с ним и раздавить единственного наследника, убедил Гантера в истинной человеческой сущности, вывернув перед глазами все самое гнилое наизнанку. Честно — не честно, да какая вообще может быть разница? Деньги — засаленные бумажки, которые каждый хотел бы облизать, а сомневающихся капиталистическая машина всегда будет рада поставить на «путь истинный». — К черту. Мужчина обогнул здание и вышел к парковке. Там его как всегда ожидали улыбчивые ребята, напевающие «Radiohead». — Я уже думал, что ты не появишься! Толстяк расхохотался, а вместе с ним и все окружающие его парни. — Давай без любезностей, сегодня настроение не к черту. — Как скажешь. Тебе стандартное или экспериментировать будешь? — Есть с чем? — Розовый метамфетамин, такой сладкий, забористый…хочешь? Гантер оперся о багажник тонированной тайоты. Ему было глубоко наплевать, что там говорил толстяк. Половина слов пролетели мимо и растворились в грохоте клубов. — Давай. Расплатившись, он поспешил как можно быстрее покинуть парковку. А, зайдя за угол здания, он вновь отворил дверь клуба и оказался внутри. Самый обычный берлинский притон для богатенькой молодежи. Клише, подпирающее другое, ещё более приторное клише. В нем пахло абсентом, травкой и скукой. — Гантер! — раздалось позади. Тридцатилетний Пауль, вальяжно расположившийся на диване, с улыбкой помахал Гантеру рукой, зазывая его в свою компанию. И в окружении ещё нескольких молодых людей и парочки обдолбанных шлюх, Краузе вписался замечательно. Виски и разговоры вытекали из ртов, превращаясь в пьяный гул. В этом месте всегда все привычно. Каждая пятница проходит одинакого, отчего ощущение бесконечности жизни и молодости делается настолько ярким, что слепит глаза. — А что с твоей свадьбой? Пауль хрипло усмехнулся, поправляя шлюху, сидящую на его коленях. Паренёк, который спросил его, был совсем юн на вид. Очередной претендент на разбазаривание родительских денег, милые венерические заболевания и передозировку годам к 25-ти. Потому тридцатилетний Пауль смотрел на него несколько снисходительно, но сочувствующие. — Свадьба будет в конце ноября. — А как же… Юноша не сводил изумленных глаз с полуголой девицы, тершейся своими округлыми бёдрами о мужскую ширинку. Пауль вновь расхохотался. — Ах, это! — раздался звонкий шлепок, девушка соскользнула и растворилась в толпе. — Гантер, сколько? — Полторы — А я думаю, что чуть дороже — Полторы и ни евро больше. — Краузе поднялся на ноги и допил последние два глотка виски, греющие бокал. — Ты ей понравился. — Все-то ты знаешь! Потное скопление тел ритмично двигалось под музыку. Как же все-таки интересно устроен мир — в нем столько страшных вещей: болезней, голода, смерти, лишений; миллионы людей рождаются на этот свет, чтобы стать никем, не имея даже шанса на получение образования и оплату страховки. Они мечтают лишь вырваться из убогой ямы бедности — пробоины на асфальтированной дороге современности. А обласканные детишки с красивыми фамилиями спускают тысячи на приятное самоубийство, играя с жизнью каждую пятницу в русскую рулетку. Кафельная уборная с серой мигающей лампой встретила Гантера запахом хлорки. Кажется, все кабинки были пустыми, но проверять не было ни сил, ни желания. Да и кому вообще какое дело? Мужчина вошёл в одну и достал из кармана пакетик, наполненный таблетками. В полумраке они казались разных оттенков, хотя по сути своей, все были цвета смерти. Одну он вытащил, принялся рассматривать. «Просто белёсый кусок. Ничего в тебе нет» — сказал он себе. Белёсые круглые фигурки будто бы тоже глядели в ответ, глядели выжидая. «Зачем?» — извечный вопрос наркоманов. Неужели жизнь, со всеми ее красками, звуками, закатами и рассветами не способна заполнить зияющую дыру, углубляющуюся с каждым годом все больше? Гантер вытащил одну и покрутил. Он не был тем несчастным, бьющемся в очередном припадке ломки. Его естество не было во власти наркотиков, но иногда, раз в месяц или ещё реже, все становилось невыносимым. Какой-то особый вид внутреннего безразличия ко всему окружающему, изредка сменяющийся гневом и разочарованием в себе. Именно тогда-то Гантер покупал эту дрянь, что каким-то невообразимым образом, цветной акварелью пропитывала серый холст его жизни, вновь возрождая все то, что ещё не успело дожрать одиночество. Вдруг дверь его кабинки отворилась. Быстрым движением руки, мужчина прибрал во внутренний карман пиджака таблетки и, не скрывая возмущения, резко обернулся. Прямо перед ним стояла девушка. Стояла молча и неподвижно, разглядывая его лицо. Чёрное платье на бретелях с глубоким декольте, растрепанные, угольно-чёрные локоны, обрамляющие лицо, темно-бардовые пухлые губы, помада на которых была практически смазанной, серо-голубые глаза, прикрываемые длинными ресницами. Цвета, цвета, цвета. Гантер отчего-то зациклил все своё внимание на них. Она, разумеется, видела все, что он так ловко спрятал. Ещё секунда и она вошла кабинку, аккуратно прикрыв за собой дверь. — Не могли бы вы мне помочь? Она вдруг повернулась к мужчине спиной и отбросила густые волосы, демонстрируя во всей красе свои хрупкие плечи. Тогда Гантер сразу понял, что она очень юна. Зачастую, плечи говорят о возрасте женщины намного больше, чем лицо или другие части тела. Кожа ее была молочно-белой, гладкой, идеальной. Слишком чистой для общественного туалета ночного клуба. Сначала Гантер даже и не понял, чего конкретно незнакомка хочет от него, но вглядевшись, заметил, что пара локонов зацепились за застежку цепочки, оплетя ее словно виноградная лаза. — Ты знаешь, что это мужской туалет? — спросил он, распутывая пальцами ее волосы. — Знаю. — И почему ты пришла именно сюда? Закончив эту, практически ювелирную работу, Гантер отстранится, а девушка обернулась к нему. — Потому что я видела, как вы покупали на парковке то, что сейчас прячете в кармане. Гантер напрягался, приблизился к ней и закрыл задвижку замка кабинки. Девушка неотрывно смотрела на него своими большими светлыми глазами, не выражающих своим взглядом ровным счетом ничего. — Что ты хочешь? — спросил он строго, прислонившись плечом к стенке кабинки. — Я хочу попросить вас поделиться со мной этим. — А что же ты, солнце, не сходишь на парковку и сама не купишь? — У меня нет денег на это. Гантер усмехнулся. Очередная богатая красивая дрянь, у которой папочка отобрал кредитную карту, дабы уберечь своё ненаглядное чадо от пагубных вещей. Его начинало тошнить. — А я должен отдать тебе свой пакетик за бесплатно, да? — Нет. — Вот как…а чем же ты мне заплатишь, милая? Девушка сохраняла серьёзность, не сводя с мужчины глаз. В ее речи чувствовался акцент. Она явно не была немкой, но свободно говорила по-немецки. Подобные интонации Гантер уже когда-то слышал. В них чувствовалось что-то прованское. — Сделаю все, что вы попросите. — Все, что попрошу? — переспросил Гантер, ничуть не удивившись. «Наскольно же способно унизиться твоё обласканное чувство собственного достоинства?» — Сколько тебе лет? — Девятнадцать. «Так и думал» — торжествующе признался он себе и подошёл к ней ещё ближе. Рядом с ним незнакомка казалась такой маленькой и беззащитной, что мужчине сразу же захотелось взять ее на руки и унести куда-нибудь подальше от этого притона. — Встань на колени. — приказал он едва хриплым голосом. Девушка медлила, но спустя несколько мгновений покорно опустилась перед ним и подняла голову вверх. «Голубые, голубые глаза…что же вы делаете?» Он погладил ее ладонью по волосам. — Ты знаешь, что дальше нужно делать? Она слабо кивнула и потянулась руками к его брюкам. Тонкие длинные пальчики, скорее всего ловко управляющиеся с клавишами фортепиано, расстегивали ремень, аккуратно цепляясь за пряжку. Гантер стоял неподвижно и задумчиво разглядывал все это действо. «Она ведь наверняка получает прекрасное образование в каком-нибудь престижном университете; наверняка росла в большой, любящей ее, семье, члены которой каждое рождество собираются в альпийском курорте; наверняка у неё прелестное имя, которое всегда ласково коверкают только в кругу семьи; наверняка она мило улыбается, так что ямочки проступают на едва пухлых щечках, наверняка в родных местах, где-то на побережье средиземного, она разгуливает по набережной в легком белом платье и шляпке с цветочком, а порывы тёплого ветра теребят волнистые локоны; все это — лишь ничтожное «возможно», столь далекое от гнусной реальности, в которой она стоит коленями на грязной плитке мужского туалета перед незнакомцем, ненужная даже самой себе. Гантер медленно переместил свою руку с девичьей макушки на подбородок и крепко его сжал. Два темно-голубых океана доверчиво, даже по-щенячьи, глядели на него снизу. Он провёл большим пальцем по ее слегка пухлым влажным губам, что покорно раскрылись для «любого его распоряжения». — Так уж ты сильно хочешь эти таблеточки, зайка? Большой палец его руки проник ей в рот; губами и языком она полностью прошлась по всей его длине, отвечая положительным кивком головы на поставленный вопрос. Гантер улыбнулся, отстранился и застегнул ширинку с ремнём. Девушка испуганно посмотрела на него, не вставая на ноги. — Что такое? — спросила она. Мужчина извлёк из пиджака пакетик с таблетками и бросил его перед ней на пол. — Бери и проваливай отсюда к черту. Она осторожно подняла пакет и встала. Выражение лица ее совсем не изменилось, лишь губы изогнулись в подобие улыбки и проронили кроткое «спасибо». — Пошла вон. Девушка покинула туалетную комнату, Гантер тяжело вздохнул, склоняясь над раковиной. Стало ещё противнее, чем было до этого. Умыв лицо холодной водой, он вновь отравился в зал. Пауля Краузе застал уже уходившим, напившимся и довольным. Увидев Гантера, он развёл руки в стороны и приобнял его. — Ты был прав, друг мой, как всегда прав. Полторы и она наша на всю ночь. Спрашивала визитку, так я столького наобещал, ты бы слышал. Пауль пьяно расхохотался. — Слушай, давайте сегодня без меня. — Что-о?! Не понят. Гантер, ты чего это? Не понравилась что ли? — Она красивая, ничего не скажешь, но я что-то хочу поскорее свалить отсюда. Нет настроения. — У-у-у! — протянул мужчина и похлопал Краузе по плечу. — Со всеми бывает. Порой мне тоже, знаешь, хочется сказать всем шлюхам «до свидания, дамы» и уехать домой пить чертов какао. — Ты женишься, Пауль. — Что? — После этого ты сможешь изменить что-нибудь. — Ах, да, наверное. — Пауль вновь рассмеялся и допил содержимое квадратного бокала. *** Фитилёк сигареты сверкнул в темноте утреннего полумрака. Шпрее все так же мирно бежала в только ей и известном направлении, а вместе с ней и пожилой рыбак на маленькой резиновой лодке нёсся куда-то далеко, навстречу очередной октябрьской субботе. Маленький каменный выступ, расположенный у подножия моста, на котором расположился Гантер, был так уединён и, казалось, недосягаем для всего мира. Где-то наверху по мосту с шумом проезжал поезд, переодически что-то гудя и ударяя по рельсам. Кройцберг на другой стороне постепенно просыпался. Видно было, как в некоторых окнах заведений загорается свет, а люди выползают на проспекты и улочки. Но здесь, в Фридрихсайне, движения было куда больше. Вот только оно отнюдь не было исполнено жизнью в отличие от противоположной стороны. Здесь ночные клубы опустошались, а все то, что оставалось от людей, выползало на улицы, рассаживалось по такси и машинам, разъезжалось по своим домам отсыпаться и упиваться анальгином. Пошарив во внутреннем кармане пиджака в поисках телефона, Гантер нащупал маленькую таблетку, ту самую, которую он достал в туалете ещё до прихода девушки. Откинувшись на скамейке, мужчина вновь принялся крутить ее и рассматривать. «Сколько ты стоишь?» — спросил он. «Сколько ты стоишь?» Вкусовые рецепторы языка даже и не успели распознать то, что попало на них. Смоченное слюной, белое чудо проскользнуло в горло, а затем и окончательно внутрь. Сколько времени нужно, чтобы наполнить им кровь? Немного. Катастрофически немного. Неизвестно сколько времени Гантер просидел на той лавочке возле моста. Тьма сменилась белёсым туманом, расстелившимся подобно пуховому одеялу по поверхности реки; пара маленьких деревянных лодок пробежала мимо, позвякивая какими-то снастями. Казалось бы, мир не изменился. Все так же движется куда-то, подстрекаемый выходной суетой, но радость закралась где-то в сердце Гантера. Самое плохое теперь позади. Ночь прошла. Наступило утро.