я подумываю со всем этим покончить

феликс любит жизнь. любит просыпаться раньше будильника и смотреть за тем, как небо за окном из пурпурного превращается в pantone 17-4015 tcx. любит ромашковый чай с молоком, книги в мягких обложках, разгадывать кроссворды с последних страниц сеульского еженедельника, запах, который остаётся на пальцах после того, как чистишь мандарины, случайно находить названия музыкальных групп, песни которых слышал на радио когда-то в детстве, собак и когда чан-хён соединяет его веснушки пальцами, как пронумерованные точки из детских раскрасок, из которых получается картинка: оленёнок или цветок, или солнышко. чан-хён говорит, что люди начинают ценить что-то только тогда, когда это теряют, но феликс любит жизнь ещё до того, как умирает. его сбивает автобус. во вторник, в 14:37, когда он возвращается из университета после того, как забирает расписание на новый учебный год, но так и не доходит до подъезда. к его телу сразу же сбегаются люди, кто-то вызывает скорую. водитель выбегает из автобуса, в ужасе зажимает рот рукой, а феликс стоит посреди узкой дороги, которую переходил каждый день на протяжении последнего года, и смотрит на своё лежащее на асфальте тело, с кровью на разбитом виске и в осветлённых на прошлой неделе волосах, и не понимает, что происходит. кто-то перетаскивает тело на тротуар. кто-то меряет ему пульс, закатав рукав пушистого свитера до локтя. кто-то плачет, потому что смерть — это страшно. феликс боится подойти к своему телу и продолжает стоять на сухом холодном асфальте, как в страшном сне. кажется, попробуешь закричать и не сможешь издать ни звука. кто-то стирает кровь с его лица салфеткой. кто-то звонит в полицию, отходит от тела, идёт в сторону стоящего посреди дороги феликса, и феликс надеется, что сейчас его увидят, заметят, и даже неуклюже машет рукой с опущенным рукавом пушистого свитера, но: — зря машешь. они тебя не видят, — феликс вздрагивает и хватается за сердце. оно не бьётся. рядом с ним стоит парень. феликс не видел его среди тех, кто окружил его тело. — ты только не паникуй, — парень кутается в огромный шарф из смесовой альпаки, бросает взгляд на тело на тротуаре и сочувствующе поджимает губы. — но ты умер. — умер? — переспрашивает феликс. — ага, — парень достаёт упаковку коричного tic tac из кармана пальто и закидывает несколько штучек себе в рот. — как говорится, не бойся, когда ты один, — кивает на тело феликса на тротуаре. — бойся, когда ты два. rest in pepperoni. где-то вдалеке слышатся звуки сирены скорой помощи. вещи из шоппера феликса разбросаны по асфальту: бальзам для губ, недочитанные the doors of perception хаксли, чехол для airpods, фантики от леденцов, наворованных из банки на стойке регистрации в поликлинике, мелочь и тональный крем в стике, которым феликс замазывает веснушки и синяки под глазами в плохие дни. сегодня был хороший день. — это пранк какой-то? — жизнь — тот ещё пранк, конечно, — отзывается парень, разгрызая сладкое драже. — но про смерть такого не скажешь, к сожалению, — он хмыкает. — ты умер, голубчик. добро пожаловать в клуб, — парень проверяет время на наручных часах, роется в сумке-бананке, перекинутой через плечо, выуживает оттуда жёлтый маркер, тянет феликса за рукав свитера, берёт его раскрытую ладонь в свою, зубами снимает колпачок и выводит на коже феликса жёлтые цифры. 20200811 14:37. — так, — он отпускает руку феликса и убирает маркер обратно в сумку. — это чтобы не забыть, — феликс растерянно смотрит на надпись на ладони. — пойдём. здесь нам уже нечего делать.

生

чан собирает вещи, когда-то оставленные феликсом у него в студии, в картонную коробку: cd-диски с микстейпами малоизвестных исполнителей, которые феликс притаскивает специально для чана, футболку, купленную на барахолке в инсандонге, серебряные цепочки и пару книг. коробку чан собирается отнести матери феликса, от которой и узнаёт о его смерти. она звонит ему на работу и долго плачет в трубку, пока чан прячется в подсобке и просит сану принять заказы за него. после того, как мама феликса выговаривается и сбрасывает, чан долго сидит на полу среди мешков с молотым кофе и сухим молоком, пока к нему не заходит сана, не присаживается на корточки рядом и не кладёт ладонь на плечо: — ты в порядке? — чан не отвечает. — может, возьмёшь отгул на пару дней? — он мотает головой. — как знаешь, — сана пожимает плечами и поднимается на ноги. — пойдём. я тебе чай сделаю. с бергамотом. там ещё персиковые тарты остались. как ты любишь. их только разогреть надо. пойдём? феликс любил персиковые тарты. заваливался в кафе, в котором работает чан, после университета, сидел допоздна, доделывая проекты и презентации, и строил сане глазки, чтобы она доливала ему кофе бесплатно. феликс любил кататься на автобусе, провожая чана до дома после длинной смены, свитера с длинными рукавами, закрывающими пальцы, дожди и запах лимонной вербены. чан собирает вещи феликса в коробку для его матери и оставляет себе только бумажные салфетки, на которых феликс рисует, когда приходит к чану в студию: цветочки, маленьких привидений с большими чёрными глазами, сердечки, случайные надписи вроде ily channie hyung или i’m hungry, звёздочки и домики, какие дети обычно рисуют на уроках изо в начальной школе. чан прячет салфетки между страниц the doors of perception того же издания, которое он дарит феликсу в честь окончания первого курса университета. на одной из салфеток под нарисованным солнышком с улыбающимся лицом огрызком жёлтого карандаша написано cheer up, channie hyung, sun will rise and we will try again! tyler joseph won’t lie. чан убирает салфетку в карман худи и непроизвольно улыбается.

生

мина живёт в маленькой квартире в районе хондэ уже шестой месяц. купила её на завещанные ей матерью деньги сразу с мебелью: с холодильником на узкой кухне, с зелёными светильниками, с жалюзи на окнах, с набором сковородок под раковиной, со скрипучими стульями в щетинистой обивке, с оставленной предыдущим владельцем домашней студией звукозаписи и с джисоном. мина видит призраков, сколько себя помнит. она видела потерянных, испуганных мужчин и женщин, бродящих среди отшатывающихся от них людей, когда ещё жила в японии и гуляла с мамой по заполненным людьми улицам. призраки всегда замечали, что мина смотрит на них, а не сквозь, подходили ближе, начинали говорить, но если мина отвечала им, мама всегда спрашивала: — мина, милая, с кем ты разговариваешь? поэтому мина не разговаривает с призраками, когда кто-то её видит. а когда никто мину не видит, она и сама превращается в призрака. мина живёт вместе с джисоном уже шестой месяц. раньше маленькая квартира в районе хондэ принадлежала ему, но он в ней не жил и вернулся туда, только когда умер и квартиру продали. джисон был потерянным и испуганным, как все призраки, которые стали призраками недавно. мина не знала, как ему помочь, но зато смогла объяснить, кто он такой и что с этим делать. мина говорила с призраками всё своё детство, когда сидела на качелях на детской площадке возле дома по вечерам, слушала их рассказы и пыталась понять, как работает пространство, находящееся где-то между жизнью и смертью. не каждый умерший становится призраком, но каждый призрак обязательно мёртв. призраками становятся только те, у кого есть незавершённые до смерти дела. пространство, в котором живут призраки, наслаивается на реальность, но пересекается с ним односторонне: люди призраков не видят, не могут до них дотронуться и инстинктивно их избегают, но призраки могут касаться предметов и людей в реальном мире, только люди этого почти не чувствуют и ощущают призрачные прикосновения как мурашки по спине или дуновения северного ветра. — а ты почему меня видишь? ты же не мёртвая, — джисон сидит на полу кухни, прислонившись к холодильнику спиной. — ты проклята, или что-то в этом роде? — я предпочитаю называть это даром, а не проклятием. — хорошо. но откуда он у тебя? — я не знаю. может, я родилась под какой-нибудь особенной звездой or something, — мина пьёт молоко прямо из литрового пакета. — некоторые вещи просто нельзя объяснить, да? мина и джисон живут вдвоём уже шестой месяц, пока джисон не притаскивает в маленькую квартиру в районе хондэ потерянного, испуганного, веснушчатого парня в пушистом разноцветном свитере, не сбрасывает свой огромный шарф в коридоре и не говорит: — это феликс. он сегодня умер. феликс неуверенно машет мине рукой. мина взбивает яйца для омлета на узкой кухне и машет ему рукой в ответ. на её ладони остаётся отпечаток от рукоятки венчика. на ладони феликса жёлтым маркером написана дата и время его смерти.

生

хёнджин возвращается с тренировки, когда на улице уже начинает темнеть. заходит в супермаркет за клубничным йогуртом, останавливается на перекрёстке, долго смотрит на мутное небо, зачем-то мотает бесцельные круги вокруг своего дома и только после заходит в подъезд. в квартире пусто. хёнджин любит жизнь, но маленькими дозами. любит запираться в хореографическом зале и танцевать под треки, случайно переключающиеся в плейлисте, составленном совсем не для танцев. любит, когда чьи-то пальцы перебирают его волосы, тосты с арахисовой пастой и малиновым джемом, улыбаться просто так, незнакомцам в автобусах или университетских коридорах, дицентровые сады, свою собаку ками, прогулки на рассвете, когда небо только выныривает из бледной дымки и смога, и совсем не любит одиночество. ками выглядывает из спальни и коротко тявкает. хёнджин сползает на пол в неосвещённом коридоре по стене и долго развязывает шнурки на ботинках, обмотанные вокруг щиколоток. холодильник монотонно гудит на кухне. хёнджин принимает душ. шампунь попадает ему в глаза. хёнджин вымывает его водой, но глаза всё равно слезятся. он ужинает клубничным йогуртом прямо в спальне, сидя на краю расстеленного на полу сырого матраса, служащего ему кроватью. ками вьётся рядом и виляет хвостом. хёнджин даёт собаке доесть йогурт из баночки и откидывается на матрас. в комнате горит один торшер, имитируя солнечный/звёздный свет. соседи сверху слушают радио. хёнджин разбирает мотив знакомой песни. глаза продолжает щипать из-за купленного когда-то давно и всё никак не заканчивающегося шампуня, который пахнет грейпфрутом, морской солью, фиалками и чьей-то родной футболкой с логотипом unknown pleasures joy division. хёнджин не знает почему, но начинает плакать.

生

джисон умер шесть месяцев назад и говорит, что понятия не имеет, почему стал призраком. феликс его понимает и подсаживается за стол к мине, которая пьёт зелёный чай на узкой кухне: — а что случается, когда ты делаешь все свои незавершённые до смерти дела? — не знаю, — мина делает глоток из чашки, купленной джисоном ещё в две тысячи пятнадцатом. — ты исчезнешь. но я не знаю, что будет с тобой после этого. это русская рулетка. 달콤한 너의 russian roulette, — пропевает мина и чуть не давится чаем. — комбинация случайных цифр. сколько бы я не пыталась найти закономерность, я не могу. умирают те, кто больше всего на свете любят жизнь, а живут те, кто до смерти хотят умереть. может, конечно, у большого парня сверху, — мина и феликс синхронно смотрят на потолок/пол соседей этажом выше. — есть уготовленная для каждого человека судьба или что-то в этом роде, но на практике его план пока не даёт плодов, и пока всё, что здесь происходит, просто похоже на череду совпадений. поэтому я не знаю, что будет после. я знаю только то, что будет сейчас. — а что будет сейчас? — заворожено спрашивает феликс. — я приготовлю овощное рагу, — мина встаёт из-за стола. — будешь?

生

чанбин заскакивает в случайное вот-вот закрывающееся на ночь кафе, чтобы согреться. к концу августа в сеуле становится по-осеннему промозгло, а в меню возвращается пряный тыквенный латте, который чанбин терпеть не может. чанбин вообще много чего терпеть не может, но терпит, просто потому что его жизнь нужно именно терпеть. терпеть боль, ошибки и прочие неприятные вещи, как, например, щекочущий ноздри запах лимонной вербены в случайном кафе на пересечении двадцать первой улицы и проспекта дэхак. чанбин подходит к кассам, чтобы сделать заказ, и чуть не спотыкается о подол своего длинного чёрного пальто. у чанбина на ногтях чёрный облупившийся лак, который он всё никак не может от ногтей отодрать, а бариста в фирменном фартуке за деревянной стойкой вежливо улыбается и показывает глубокую ямочку на левой щеке: — добрый вечер. я могу принять ваш заказ? — он переводит взгляд с чанбина на панорамные окна за его спиной, за которыми порывы ветра вырывают рекламные флаеры из рук прохожих. — ну, и погодка сегодня, да? чанбин не успевает ответить, как из подсобного помещения за стойкой выскакивает девушка, поспешно собирающая длинные волосы в высокий хвост. от неё пахнет сигаретным дымом. она несильно ударяет принимающего заказ парня в плечо сложенным вдвое, ещё не надетым фартуком: — иди домой, у тебя смена закончилась. опоздаешь на последний автобус. я же сказала, что приму, — она сменяет парня за стойкой и виновато улыбается, когда встречается с чанбином взглядом. — прошу прощения. так, что вы будете заказывать? — чёрный чай, — чанбин следит за тем, как бариста послушно скрывается в подсобке, пока девушка записывает заказ. чанбин в жизни любит немногое: дожди, ещё неотредактированные тексты им же написанных песен, держаться за руки и. — и персиковый тарт, пожалуйста.

生

феликс видит его впервые, когда гуляет с джисоном по скверу недалеко от кампуса сеульского института искусств, куда почему-то каждый раз во время их прогулок забредает джисон, и собирает для мины букет из опавших на асфальт листьев. джисон понятия не имеет, какие дела, незавершённые до смерти, ему нужно завершить, бесцельно бродит по сеулу и позволяет феликсу таскаться за собой. феликс выпытывает у него всё про призрачную жизнь, но джисон мало чего о себе и смерти рассказывает, поэтому феликс перехватывает инициативу и рассказывает о том, за что любит жизнь, хотя джисон не спрашивает, но и не протестует. феликс рассказывает про чан-хёна, про особенную прохладу, которая бывает только на рассвете в начале осени, когда просыпаешься по привычке рано в свой единственный выходной, про украшения, продающиеся в одном маленьком магазинчике в инсандонге с уценкой, про cloud atlas, зачитанный до дыр, и про яблочные чипсы. и тогда феликс видит его впервые. джисон отходит куда-то вперёд, кутаясь в свой огромный шарф, а феликс чувствует чей-то взгляд на себе, а не сквозь себя, оборачивается и видит его на другой стороне сквера, в длинном чёрном пальто, нахмурившегося и прижимающего стопку книг к груди. они смотрят друг другу в глаза всего несколько мгновений, но феликс успевает испугаться, влюбиться и испугаться ещё раз. парень кажется феликсу смутно знакомым, хотя феликс уверен, что ни разу его до этого не видел, как бывает, когда ты и не знал, что любишь что-то, пока оно внезапно не встретилось на твоём пути. его взгляд оставляет на коже царапины, как разбитая вдребезги виниловая пластинка или лезвия, продающиеся в магазинах канцтоваров. феликс зажмуривается и, когда открывает глаза, парня на другой стороне сквера уже нет. феликс видит его среди идущих в сторону кампуса студентов и не замечает, как к нему подкрадывается джисон: — куда смотришь? — он следит за взглядом феликса и привстаёт на цыпочки так, будто бы это поможет ему увидеть то, что увидел феликс. — знакомого заметил? — феликс мотает головой, и джисон подхватывает его под локоть. — пойдём? а то сейчас моросить начнёт.

生

сана курит у запасного входа в кафе и мёрзнет. август становится непривычно холодным после того, как умирает феликс. на улице пахнет апельсиновой цедрой и гниющей листвой. чан выскальзывает на задний двор в одной футболке: — а курить плохо, — глубокомысленно замечает он и приваливается к кирпичной стене спиной. — ага, умник, — хмыкает сана и выпускает дым в тусклый преддождевой воздух. — чего ещё расскажешь? — я увольняюсь. — что? — сана роняет сигарету на асфальт. чан тушит её подошвой ботинка. — почему? — мне одиноко ездить домой отсюда. сана думает о том, как феликс, веснушчатый и никогда не бывающий уставшим, просил завернуть ему пару персиковых тартов с собой, дожидался чана после каждой вечерней смены и тащился с ним до кымчхонгу на последнем до комендантского часа автобусе. — давай я с тобой ездить буду? — тебе в другую сторону, — чан улыбается. — не надо. — мне не сложно — отзывается сана и чувствует, как на её макушку падает первая дождевая капля. — твоему мелкому тоже в другую сторону было, но он же катался, — чан поджимает губы. сана кладёт ладонь ему на плечо и несильно сжимает. — как же я без тебя тут? без тебя мне никто о том, что курение — плохо, и не скажет, — чан хмыкает. асфальт покрывается горошком мороси. — пойдём, — сана тянет чана за локоть. — сейчас дождь начнётся.

生

чанбин видит его во второй раз в ливень, пока стоит на пешеходном переходе на пересечении двадцать первой улицы и проспекта дэхак, залитом дождём, и ждёт, когда табло светофора загорится зелёным. он мокнет на другой стороне улицы, веснушчатый и в пушистом свитере, пытается смахнуть мокрые высветленные пряди со лба и греет руки в длинных разноцветных рукавах. светофор загорается зелёным. они идут друг к другу навстречу: чанбин со стороны сквера возле университетского кампуса, а парень со стороны того кафе, в котором чанбин спасался от холода пару дней назад — равняются на переходе, и чанбин чувствует, что от парня пахнет лимонной вербеной, корицей, персиками, шерстью, из которой вяжут свитера, и солнцем, будто бы оно выжгло ему волосы и расцеловало лицо, оставив на нём россыпь веснушек — чудо, которого в жизни чанбина никогда не было и которого он не ждал. чанбин не знает почему, но хватает парня за рукав пушистого свитера, останавливая посреди пешеходного перехода. парень пугается, смотрит на руку чанбина с облупившимся чёрным лаком на ногтях как на что-то смертельно опасно, и чанбин поспешно отпускает его локоть: — извини, — он смотрит на потерянного, испуганного парня, пока табло на светофоре мигает зелёным. — я не хотел тебя испугать. я просто видел тебя в сквере пару дней назад, и, — чанбин запинается. — мы знакомы? мне почему-то кажется, что я тебя знаю, но не помню, откуда. — простите, — бормочет парень и пятится. — вы, — он чуть не наворачивается на мокрый асфальт. — вы не должны меня видеть, — чанбин вопросительно вскидывает бровь. — извините, но вы меня, кажется, с кем-то перепутали. парень отворачивается и перебегает через дорогу, оставляя чанбина посреди пешеходного перехода одного захлёбываться ливнем. холодная дождевая вода затекает за шиворот длинного пальто. светофор загорается красным.

生

мина смотрит eternal sunshine of spotless mind на стареньком тормозящем ноутбуке, когда феликс, промокший до нитки, заглядывает на плохо освещённую кухню и прокашливается: — я могу спросить тебя кое о чём? — мина кивает и закрывает ноутбук. на столе остывает и покрывается плёнкой чай с бергамотом. — ты знаешь кого-то, кто может видеть призраков, как ты? — нет, — мина делает глоток чая из кружки и морщится. — а что? — я навещал своего хёна у него на работе сегодня, — феликс садится на скрипучий стул напротив мины. — и, когда возвращался, один парень увидел меня и смог до меня дотронуться. схватил за руку и сказал, что ему кажется, что он меня откуда-то знает. я уверен, что он не мёртв. он просто увидел меня и вёл себя так, будто бы я был жив тоже. мина хмурится. за окном, упирающимся в окно четвёртого этажа соседнего здания, барабанит дождь, стекает по водосточным трубам и оставляет разводы на стёклах. джисон снова где-то пропадает. феликс сидит на стуле напротив со сложенными на коленях руками и смотрит на мину выжидающе. — я уже говорила, что, если у того парня, именующего себя богом, есть план, я его не понимаю, — мина встаёт из-за стола и выливает холодный чай в кухонную раковину. — потому что иногда двум людям суждено встретиться при жизни и сильно друг на друга повлиять, но один из этих людей умирает, и тогда оставшийся в живых человек может видеть его, даже если он уже мёртв. потому что для него он жив. когда человек — твоя родственная душа, он никогда не будет мёртв для тебя, — мина включает светильник над разделочным столом. — когда я жила в кобе в детстве, я встречала женщину, которую видел маленький мальчик из детского дома. такое бывает. просто, — она наклоняется, чтобы достать коробку яиц из холодильника. — просто иногда судьбы людей переплетаются даже после смерти. если они у людей есть, конечно, — она оборачивается. — ты как думаешь? — я не знаю, — неуверенно отзывается феликс. — если у меня и была судьба или какое-то предназначение в жизни, я его точно не выполнил. недостаточно времени. — можно потратить на выполнение своего предназначения годы, а можно выполнить его за час. смотря какое у тебя предназначение. — предназначение — это что-то вроде смысла жизни? — а разве у жизни, — мина разбивает яйца в глубокую тарелку. — есть смысл? — у моей — феликс смотрит серьёзно. — есть. — ну, — мина улыбается. ливень, кажется, собирается разбить окно. — если есть, то тебе ничего не остаётся, кроме как продолжать жить.

生

джисон бродит по сеулу почти до полуночи. сидит на скамейке в сквере, считает невидимые из-за туч звёзды и штормовым ветром отгоняет от себя людей. наручные часы показывают 00:25. джисон умер в это же время шесть месяцев назад. он идёт к знакомому дому дворами, засматривается на отцветшие у подъезда дицентры и только после поднимается на девятый этаж новостройки в районе чунгу. он до сих пор носит ключи в кармане пальто и панически боится их потерять. себя джисон потерять боится ещё больше. ками выбегает в коридор, когда джисон бесшумно закрывает за собой дверь, виляет хвостом и тявкает. джисон присаживается на корточки и тянет к собаке руки: — тише, малыш, тише, — ками ластится, но не чувствует призрачных прикосновений. — джинни спит, — джисон поднимается на ноги и выскальзывает в кухню. ками семенит за ним следом. — он опять тебе корм не насыпал? — джисон роется на полках в полутьме, пока ками вьётся у его ног. — ты только не переживай, малыш, джинни просто грустит, — джисон находит упаковку корма, и ему приходится привстать на цыпочки, чтобы достать её с верхней полки. — грусть не может длиться вечно, что бы там этот умник ван гог не говорил, да, ками? — ками снова тявкает. джисон прикладывает палец к губам. — тише, малыш, тише. сейчас я тебя покормлю. хёнджин спит на самом краю матраса на полу, свернувшись калачиком, не накрывшись одеялом, в одежде, в которой ходил в библиотеку вечером. джисон спотыкается о брошенную в дверях спальни спортивную сумку и останавливается посреди комнаты. провод от торшера выдернут из розетки. на незакрытом ноутбуке открыта вкладка с недописанным эссе. джисон ложится на матрас рядом с хёнджином по привычке, смотрит на его тёмные пряди, выпавшие на лоб, тянется, чтобы заправить их ему за уши, задерживает пальцы на скулах, ведёт вбок, дотрагивается до родинки под левым глазом и слабо улыбается. — как прошёл твой день? — джисон шепчет, хотя знает, что хёнджин его не слышит. — мой — как обычно. я видел белку в сквере сегодня, — джисон подкладывает руку под голову и вздыхает. — там так холодно. надеюсь, ты тепло одеваешься, — у хёнджина холодные руки. джисон переплетает их пальцы. — я написал песню сегодня. хотел бы, чтобы ты её послушал. она не про смерть. ты не любил, когда я писал про смерть, — джисон хмыкает. — хотел бы я, чтобы ты когда-нибудь смог станцевать под мою музыку. что думаешь? — хёнджин не отвечает. от него пахнет грейпфрутом, морской солью и фиалками. — да, я тоже думаю, что это глупость какая-то. джисон тянется, чтобы оставить короткий поцелуй у хёнджина под глазом, прямо в родинку, и переворачивает на спину. к потолку над матрасом двусторонним скотчем приклеен лист бумаги. джисон сам его клеил шесть месяцев назад, стоял на шатающемся стуле, пока хёнджин держал его за ноги и подол футболки с логотипом unknown pleasures joy division, и смеялся. на листе каким-то непонятным, но самым красивым, по мнению хёнджина, шрифтом напечатано разноцветное some days are like this and the only way to get through them is to remember that they are only one day, and that every day ends. but tomorrow is a new day and tomorrow is the first day of the rest of our lives.