я подумываю со всем этим покончить

чанбин вряд ли любит жизнь. он понимает, что его жизнь нужно именно терпеть, потому что это череда непонятных, неприятных вещей, которые случаются. а от осознания невозможности жить идеальной жизнью чанбина разрывает так, что легче объяснить себе, что, чтобы жить, надо в жизни разочароваться. чанбин уже двадцать и один год разочаровывается и терпит: боль в горле, колющие и режущие кожу шерстяные свитера, взгляды в спину, долгие занятия сольфеджио в университете, страх, когда маленькая квартира-студия на восьмом этаже ничем не освещена и по ней бродят тени, и одиночество. чанбин не терпит только то, что ему нравится, а что ему в жизни нравится, можно по пальцам пересчитать: музыка, своя и чужая, водостойкая подводка-карандаш, которая не ссыпается на нижнее веко в течение дня, дожди, но тёплые — не такие, которые идут в сеуле в конце августа, касаться чужой кожи своей, потому что в этом есть нечто интимное, а чанбин, может этого и не показывает, но в глубине души очень сентиментальный, и персиковая выпечка. жизнь для чанбина — непрекращающаяся пытка с вкраплениями редких выбросов серотонина в мозг, и чанбин от жизни ничего чудесного не ждёт, разве что смерти. но даже смерть чанбин не ищет, как это бывает, когда ты в жизни разочаровался. чанбин пишет о ней музыку, потому что больше не о чем писать: только о дождях и водостойкой подводке — легко одевается, когда выходит на улицу, мокнет под холодными ливнями, забывает выпить лекарства, пропускает приёмы пищи, первым лезет в драку и ждёт, когда смерть сама его найдёт.

歹

феликс находит его сам утром его единственного выходного. узнаёт адрес у джисона, который до смерти учился в сеульском институте искусств и всех оттуда знает, долго не может разобраться, на какую из залитых дождевой водой улиц свернуть, находит нужный дом только по google-картами, которые всё никак не могут местоположение феликса отследить, и поднимается на восьмой этаж, мнётся мгновение и выжимает кнопку звонка пальцем. он открывает сразу же, растрёпанный, весь в чёрном, недавно проснувшийся, пахнущий крепким чёрным чаем, который бодрит лучше всякого кофе, и смотрит на феликса непонимающе. — здравствуй, — начинает феликс и прячет руки в карманах пальто, которое одолжил у мины. — мы вчера на пересечении двадцать первой и дэхак виделись. — я помню, — отзывается парень и смотрит феликсу в лицо, будто бы пересчитывая веснушки. — ты так испугался и убежал, что я подумал, что никогда больше тебя не увижу, — трёт глаза. — ты как мой адрес нашёл, чудо? — мне друг сказал, — почти не врёт феликс. — он с тобой в одном университете учится. — а, — парень выглядывает на лестничную клетку, чтобы убедиться, что кроме него и феликса на ней никого нет. а на лестничной клетке и правда никого нет. — заходи, что ли? феликс скидывает пальто в коридоре, разувается, и парень даёт ему тапочки, пушистые, почти как свитер феликса. они идут на кухню, парень ставит чайник на плиту, феликс садится на стул у узкого стола, заваленного блокнотами и клочками бумаги с перечёркнутыми стихами, подпрыгивает на месте, проверяя мягкость, дотрагивается до края стола и думает, что вообще-то понятия не имеет, зачем сюда пришёл. ему просто нравится чувствовать себя живым. чан-хён феликса видеть не может, сколько бы феликс возле него на работе верной собакой ни вился, мама не видит тоже, только плачет, просматривая детские фотоальбомы, а феликс не может её успокоить и сказать, что всё хорошо. у него всё хорошо. и от этого лишь бессильная грусть и тоска, сдавливающая грудь болью. а феликс солнечный, веснушчатый, разноцветный, любящий жизнь, ему не до грусти и тоски. ему не до смерти. — как тебя звать, чудо? — феликс. — феликс, — повторяет парень, будто бы пробуя имя на вкус. — иностранец? — угу, — зачем-то отвечает феликс. — я здесь проездом. у меня друг умер. я на похороны приехал. скоро вернусь обратно. домой. highway to heaven/hell — добавляет мысленно . парень понимающе кивает. — я чанбин. — приятно познакомиться, — феликс улыбается, переводит взгляд на разбросанные по столу незаконченные четверостишия и спрашивает. — ты музыку пишешь? — что-то вроде того. — дашь послушать?

歹

хёнджин просыпается из-за громко стучащего по карнизам дождя, на сыром матрасе, накрытый пледом, ворочается на месте, смотрит на приклеенный к потолку лист бумаги с разноцветными надписями, проверяет время на дисплее телефона и думает, что вот и наступил новый день — первый день его оставшейся жизни. он поднимается на затёкшие за ночь ноги и идёт на кухню, чтобы заварить кофе. джисон не пил кофе. отплёвывался и просил хёнджина полоскать рот, прежде чем джисона целовать. джисона нет уже шесть месяцев, но рот хёнджин полоскать не прекращает, хотя целовать уже некого. ками путается под ногами и радостно виляет хвостом, довольный и накормленный, хотя хёнджин не помнит, чтобы его кормил. на телефон приходит сообщение от кого-то из однокурсников о том, что хореографический зал сегодня будет свободен и можно будет его оккупировать. хёнджин открывает холодильник, смотрит на пустые полки и несколько старых жестяных банок с газировкой, закрывает дверцу, увешанную разноцветными магнитиками с поездки на чёджу, подхватывает ками с пола, целует его в пушистую голову, берёт кружку с кофе со стола и возвращается в спальню. многое в ней осталось после джисона: cd-проигрыватель, монстеры в горшках на полу и почти все футболки, которые хёнджин носит. хёнджин себе одежду никогда не покупает, либо донашивает старую, либо ворует у джисона, а джисон всегда позволял и как-то по-особенному улыбался, когда видел на хёнджине свою футболку или худи, или носки, или что угодно. хёнджин отпускает ками на пол и садится на край матраса. он прогибается под его весом. по полу бродит босоногий сквозняк. хёнджин думает о смерти чаще, чем хотел бы. задерживает взгляд на кухонных ножах и бритвах в ванной, перед сном на всякий случай закрывает все окна и старается держать медикаменты и clorox на полках, до которых не сможет добраться в особенно одинокие вечера, потому что в особенно одинокие вечера он думает о смерти почти всё время. и танцы у него тогда получаются какие-то больные и ломанные. он тренируется в своей спальне и за неимением зеркал смотрит на своё отражение в оконном стекле. музыка в плейлисте заканчивается, а хёнджин всё танцует и танцует, до содранной о паркет кожи со ступней. хёнджин часто танцевал джисону, когда они ещё жили вместе. джисон ничего в танцах не понимал, смотрел и потом обязательно говорил что-то колкое, но обязательно зацеловывал обиду и шептал что-то о том, что хёнджин похож на звезду. потом они заваливались на матрас и слушали написанную джисоном на коленке песню: что-нибудь о ночи, подсолнухах, нелюбимом кофе и любимом хёнджине. и о смерти. в такие дни хёнджин долго не мог заснуть, думал, почему джисон такое пишет, и не понимал. а потом, когда джисон умер, понял.

歹

они слушают музыку чанбина на стареньком ноутбуке с подключёнными к нему проводами и колонками, лёжа на полу в спальне, где повсюду стоят стопки книг, которые феликс никогда не читал, но теперь до смерти хочет. дождь стекает по оконным стёклам, преломляя свет, которым залита узкая комната. на стенах висят постеры старых фильмов с кейт уинслет. феликс слушает треки внимательно, хотя ничего в музыке не понимает, и хмурится: — у тебя вся музыка про смерть, — жалуется он, когда последняя записанная чанбином песня заканчивается. — а про что ещё писать? — про жизнь. — а что такое жизнь? — чанбин садится. феликс следует его примеру. на полу у чанбина лежат дешёвые ковры из ikea, все разных цветов, как пушистый свитер феликса, но сам чанбин весь в чёрном. и глаза у него чёрные и колюще-режущие. — просто отведённый нам отрезок времени, по которому мы, как точки, движемся, и ничего поэтичного в этом нет. а смерть неизведанная и далёкая. и это поэтично. феликс не знает, как ему возразить, поэтому ничего не говорит и оттягивает воротник свитера указательным пальцем, будто ему становится слишком тепло в узкой комнате, заваленной, заставленной, завешанной чем-то неизведанным и для феликса далёким, как музыка чанбина: она вся какая-то колкая, как её автор, про вещи, которые феликс не замечает и о которых не думает, про грусть, которая будет длиться вечно, про страх и про одиночество. и феликсу смертельно хочется взять чанбина за руку, сказать, что всё будет хорошо, и оставить подбадривающие записки и рисунки на всех горизонтальных/вертикальных поверхностях в его маленькой квартире-студии. — что у тебя на ладони написано? — а, — феликс смотрит на жёлтые цифры и врёт. — дата и время, когда я сюда приехал. — а, когда уедешь, то же самое на другой руке напишешь? — наверное, — феликс переводит взгляд на другую ладонь и улыбается. — почти как годы жизни на надгробии получится. моё время здесь — целая жизнь. — а всё, что потом, — смерть, получается? буквально — думает феликс, но вслух не произносит, смотрит на чанбина и думает, а что, если: — а можно тебя поцеловать? — это с чего это? — пугается чанбин. — да так, — феликс тушуется. — хотел рассказать, что такое жизнь.

歹

сана притаскивает на работу пакет, доверху забитый недозрелыми персиками, специально для чана. мокнет под дождём, пока стоит в очереди к уличному продавцу, наступает в глубокую лужу на пересечении двадцать первой улицы и проспекта дэхак, в которой отражаются новостройки и мигающие разноцветным светофоры, решает не обращать внимания на насквозь промокшие кеды и влетает в кафе порывом ветра вперемешку с дождём. чан в фирменном фартуке стоит возле кофемашин, рисует солнышко на пенке капучино и кивает на вываленные из пакета на стойку персики: — это ты для чего? — думала, ты порадуешься. — а я и радуюсь. — что-то незаметно. чан улыбается так, что на левой щеке появляется глубокая ямочка: — теперь заметно? — ну, ты и дурак, — надувает губу сана. — я так поддержку выказываю. твой мелкий любил персики, ты любишь персики, жизнь продолжается, не грусти, я тут. ну? — я не грущу, — чан перестаёт улыбаться и ставит стакан с капучино на стойку, с которой его сразу же забирают и делают первый желанный глоток, даже не замечая нарисованного на пенке солнышка. — я в порядке. но за персики спасибо. сана ничего не говорит, обижается и убегает курить у запасного входа в кафе. кеды у неё всё ещё насквозь промокшие.

歹

чанбин и феликс всё же целуются, несмотря на: — мы едва знакомы. — а мне кажется, что я тебя всю свою жизнь знаю. — зачем же тогда вчера сказал, что мы не знакомы, и убежал? — испугался. — чего? — что могу вот так вот взять и влюбиться. — в кого? — в тебя, — добавляет, помолчав мгновение. — в жизнь. они целуются, полусидя/полулёжа на разноцветных коврах в спальне чанбина, едва друг друга зная, доверчиво, с закрытыми глазами, мокро от проливного дождя. чанбину за его жизнь целоваться приходилось нечасто, феликсу — ещё реже, поэтому поцелуй выходит непонятным, неумелым, но очень приятным, как в кино. на вкус как зубная паста с экстрактом ромашки, которой пользуется чанбин. только отрываясь от его губ и откатываясь к стене по разноцветным коврам, феликс думает, что целоваться с призраком — странно, и со стороны это выглядит безумно. а потом его вдруг, как дождевой водой из ведра, обдаёт потоком мыслей о том, что феликс мёртв и, как только расправится со своим незавершённым до смерти делом, то запишет дату и время на чистой ладони и пропадёт навсегда, а чанбин с его музыкой о смерти, страхе и одиночестве — останется. и поцелуй их останется между ними. — так вот что такое жизнь, — бормочет чанбин и дотрагивается до губ пальцами с облупившимся лаком на ногтях. он сидит на ковре, растрёпанный, весь в чёрном, как на похоронах, но, вообще-то, феликс врёт, что на похоронах он, аккуратно причёсанный и в пушистом разноцветном свитере, а не чанбин. и ему, солнечному, веснушчатому, любящему жизнь вдруг становится комически/космически страшно: — так вот что такое смерть.

歹

чан не любит говорить, когда ему грустно. он из тех людей, которые думают, что грустно может быть всем вокруг кроме него самого. когда ему грустно, он работает вдвое больше и усерднее, печёт банановые панкейки на узкой кухне своей студии и старается помочь всем, кому больно, чтобы свою боль заглушить. но боль, как известно, можно заглушить только на время, потому что однажды она вся выльется холодными ливнями на пустые улицы, и от этих ливней нигде не спрячешься и никуда от них не убежишь. чан сидит под навесом автобусной остановки с пакетом персиков, когда тут прибегает девушка в длинном цветочном платье — с маками. сана, обиженная на неискренность чана, всё равно порывается проводить его до дома в кымчхонгу, но шмыгает носом и кашляет, виной чему, как чану кажется, промокшие насквозь кеды. чан отправляет сану домой, обещает написать, когда доберётся до своей студии, сидит на скамейке на остановке, пока дождевая вода потоками стекает куда-то ему под ноги, и сжимает салфетку, изрисованную феликсом. cheer up! cheer up! cheer up! cheer up не получается. чану хочется плакать. — простите, — холодная рука ложится ему на плечо. — вы в порядке? чан поднимает глаза на девушку. она заправляет тёмную выпавшую на лоб прядь за ухо. чан замечает родинку на её переносице. — ну, — он может врать себе, сане и матери феликса, но незнакомке в маковом платье врать не может. — нет. наверное, нет. — извините. мне жаль, — она садится на скамейку рядом и протягивает чану руку. — я мина, — тёмная прядь волос снова спадает ей на лицо. чан неуверенно жмёт её холодную ладонь. — это на случай, если вы хотите выговориться сейчас, а делать это незнакомцу без имени неловко, — она молчит мгновение и добавляет. — no pressure, вы просто выглядите грустным, а у меня большой опыт в том, чтобы слушать грустных, потерянных, испуганных людей. чан смотрит на неё, свалившуюся с какой-то звезды, в платье в маках и джинсовке на пару размеров больше нужного, и прячет изрисованную феликсом салфетку обратно в карман худи: — у меня друг умер, — смотрит из-под мокрой чёлки. — я понятия не имею, что с этим делать. я его хён, я обещал за ним приглядывать, а теперь даже не знаю, где он и что с ним. и в этом нет моей вины. в этом нет ничьей вины, смерть просто так работает. человек исчезает. его нет. после него остаются только вещи и воспоминания, и это не страшно. это просто смерть. никто не должен бояться исчезнуть, ведь прежде, чем родиться, вас не было миллиарды и миллиарды лет, и вы от этого никак не страдали. но именно сейчас я не знаю, что должен чувствовать по этому поводу. я никогда не боялся смерти, как бы ни любил жизнь, и я знаю, что он был таким же, но я не знаю, что с ним сейчас. и это страшно. мне не грустно. я чувствую себя беспомощным, вот и всё. — может, вы чувствуете себя беспомощным, потому что не хотите принимать помощь? — робко предполагает девушка. — может, — чан мотает головой. — мне помогают, и это правильно, наверное, просто это не то. я в порядке. я же жив. мне не нужна помощь, которую мне предлагают. никто не сможет помочь мне понять, где он теперь и в порядке ли он, — чан запрокидывает голову назад, чтобы слёзы затекли обратно, и смотрит на стеклянный навес, о который разбиваются дождевые капли. — куда он попал? — я не знаю, куда попадают люди после смерти, — мина прячет холодные руки в карманах джинсовки. — но я знаю, где они остаются, — к остановке подъезжает автобус номер 4419. — те, кого вы любите, всегда с вами. и мёртвые, и живые, — мина стирает каплю дождя с переносицы ребром ладони. — время утекает, как вода. один миг — и вы мертвы. поэтому нужно помнить мёртвых, но не отталкивать живых, потому что, в отличие от мёртвых, они ещё не исчезли, — она смотрит на останавливающийся у затопленного тротуара автобус и переводит взгляд на чана. — это ваш? он кивает: — слушайте, а у вас есть семья? — вдруг спрашивает он, поднимаясь со скамейки. девушка неуверенно кивает. — возьмите, ладно? — чан протягивает ей пакет омытых дождём персиков. — я один их не съем, — мина встаёт со скамейки следом, забирает пакет из его рук и кланяется. — нет, не стоит, — чан отмахивается, пятится к автобусу и наступает в лужу с разводами бензина подошвой ботинка. — спасибо вам. за то, что сказали. про живых и мёртвых. спасибо. он машет ей на прощание и забегает в полупустой автобус. когда чан садится на место возле окна, чтобы ещё раз взглянуть на девушку в маковом платье, на остановке её уже нет.

歹

мина думает, что иногда семья — это два мёртвых парня, не доживших до двадцати, и кем-то проклятая/благословлённая девушка. мина, феликс и джисон сидят на узкой плохо освещённой кухне и едят недоспелые персики. джисон чиркает что-то в блокноте. феликс заглядывает ему через плечо, читает смазанные карандашные записи и хмурится: — почему все вокруг пишут музыку о смерти? — во-первых, не подсматривай. во-вторых, это старое, я сейчас другое пишу. в-третьих, не знаю, что там у всех вокруг, но я мёртв, — хмыкает джисон. — о чём мне ещё писать? — хочешь сказать, ты при жизни не о смерти писал? — вскидывает бровь мина. — о смерти, — соглашается джисон. — мысли о ней никому покоя не дают, ни при жизни, ни после смерти, вот все о ней и пишут. — зачем? — феликс искренне не понимает, так же, как до сих пор искренне не понимает того, что мёртв, потому что сердце у него бьётся, как у живого. поцелуй со вкусом зубной пасты жжётся на губах совсем не призрачно. — зачем писать о чём-то неизведанном и далёком, если можно писать о чём-то, что всем знакомо и близко? почему бы не писать о жизни? о любви там, дожде, цветах, собаках, солнце, и всё такое? — потому что музыку пишут о том, что тревожит, — отзывается джисон. — а меня это тревожит. — что это? — тихо спрашивает мина. — всё.

歹

ноги сами несут чанбина в то кафе на пересечении двадцать первой улицы и проспекта дэхак за полчаса до того, как они договорились встретиться с феликсом на перекрёстке и пойти к чанбину домой, чтобы просто лежать на полу и говорить. феликс вдруг становится неотъемлемой частью жизни чанбина всего за пару дней, как это бывает, когда ты однажды случайно покупаешь чай с лимонной цедрой и бергамотом по акции, не питая больших надежд по его поводу, но он оказывается таким вкусным, что ты начинаешь пить только его и он никогда тебе не надоедает. они не обмениваются номерами и id в kakaotalk, но феликс каким-то образом каждый раз чанбина находит, в разных уголках сеула, крадёт его из жизни, которую надо терпеть, как поцелуи, и приводит в какую-то совсем другую жизнь, умещающуюся между ладонями феликса: от 20200811 14:37 до — ни феликс, ни чанбин не знают. за кассовым аппаратом стоит тот же улыбчивый бариста с ямочкой на левой щеке и, кажется, чанбина узнаёт: — добрый день, — он перевешивается через отполированную стойку. — нас прервали в прошлый раз, да? — ага, — чанбин греет руки в карманах длинного чёрного пальто. — нас прервали, а погода всё ещё паршивая. — это правда, — бариста смотрит на панорамные окна за спиной чанбина, где штормовой ветер вперемешку с дождём гнёт ветви японских клёнов и раздувает юбки женских цветочных платьев, присвистывает и щёлкает кнопкой на кассовом аппарате. — что будете заказывать? — два персиковых тарта, пожалуйста. — для друга? отдельно завернуть? — для друга, — бормочет чанбин, пока роется в шоппере в поисках кошелька. у него язык не поворачивается назвать феликса чем-то большим/меньшим, потому что феликс — чудо. ангел, спустившийся с небес, чтобы дать чанбину по лицу своими губами. очень нежно. — не хотите латте? у нас акция — латте за полцены и четверостишие в подарок. это она придумала, — бариста кивает на девушку, в прошлый раз сменившую его на кассе, а сейчас сидящую за одним из свободных столиков у окна, заваленным носовыми платками, в тёплом свитере и шерстяных носках, выглядывающих из-под кед, и печатающую что-то в телефоне. — всё ждёт, когда девушка, которая ей нравится, зайдёт сюда за своей ежедневной дозой кофеина, чтобы прочитать ей что-нибудь до смерти романтичное, — он хмыкает. — я могу вам в латте какого-нибудь сиропа бахнуть, если вы любите. или ваш друг любит. — давайте, — неуверенно соглашается чанбин и наконец достаёт кошелёк из шоппера. — только я вообще в кофе не разбираюсь. я его не пью. друг, — на последнем слове голос чанбина почему-то дрожит. — пьёт, кажется. есть какие-то рекомендации по поводу сиропа? — ну, — парень за стойкой вдруг мрачнеет. — один мой мелкий любил латте с лавандовым сиропом. на вкус как самое настоящее мыло, но ему нравилось. может, вашему тоже понравится. — давайте тогда с лавандовым. пока бариста возится с кофемашиной, чанбин наконец отдирает чёрный потрескавшийся лак от ногтей. парень из-за стойки протягивает ему стакан латте и два бумажных пакета с тартами. — а четверостишие? — усмехается чанбин. — точно, — бариста прокашливается и улыбается как-то загадочно. девушка в тёплом свитере за столиком у окна отрывается от телефона и оборачивается, чтобы послушать. — как счастливы невест христовых свиты! — забыв о мире, миром позабыты, струит их разум чистоты сияние. молитвы приняты — усмирены желания, — за панорамными окнами, кажется, происходит самый настоящий конец света, а в кафе на пересечении двадцать первой улицы и проспекта дэхак играет очень жизнеутверждающий плейлист. — оплата наличными или картой?

歹

хёнджин замазывает родинку под левым глазом густым слоем тонального крема. он делает это случайно — пытается скрыть следы недосыпа от знакомых из университета, но попадает на ту часть лица, которую джисон любил больше всего. он говорил, что родинки на лице — это места, куда ваша родственная душа целовала вас чаще всего в прошлой жизни. джисон целовал родинку под левым глазом хёнджина чаще, чем его губы/запястья/шею, чтобы в следующей жизни, эта родинка тоже у него была. хёнджин смотрит на своё отражение в узком зеркале в ванной и поджимает губы. из-за плохой погоды в доме отключили электричество, а в тусклом свете из-за мутных из-за стекающих вниз потоков дождевой воды окон всё кажется призрачным и ненастоящим. ками, боящийся темноты, еле слышно скулит в спальне. хёнджин смаргивает влагу из глаз, оседает на кафельный пол в ванной и скулит ему в ответ.

歹

перед сном джисон говорит мине: — знаешь, твоя родинка на переносице — это место, куда твоя родственная душа чаще всего целовала тебя в прошлой жизни. — думаешь, это не первая и не последняя моя жизнь? — спрашивает мина. — не знаю, — джисон пожимает плечами. — хотелось бы верить. феликсу тоже хотелось бы в это верить, потому что он слишком любит жизнь для того, чтобы у него она была всего лишь одна. а ещё феликс думает, что у него нет родинок на лице, зато есть веснушки и родственная душа, потому что только родственная душа держит за руку так крепко и нежно одновременно, позволяет критиковать ещё неотредактированные, искренние тексты песен и может угадать, что тебе нравится латте с лавандовым сиропом, зная тебя всего пару дней. феликсу не спится. он находит джисона на узкой неосвещённой кухне в 00:25 на полу, прислонившегося к холодильнику спиной, с ноутбуком на коленях. феликс садится рядом, подтягивает к себе ноги и обнимает колени. мимо окна медленно ползёт выкатившаяся из-за туч мутная луна. они сидят в тишине. только монотонно гудит холодильник и переписывающий mp3 файлы на cd-диск ноутбук. — нуна сказала, ты встретил живую родственную душу, — шепчет джисон. он в футболке поверх водолазки, и феликс почему-то думает, что ни разу не видел джисона в одежде с короткими рукавами. — да? — да, — феликс шепчет в ответ. — это чудесно. и пугающе. — почему? — я хочу быть с ним всё время. я хочу ему помочь. я не хочу умирать. — но, феликс, — джисон смотрит сочувствующе. — ты уже умер. они молчат. утром снова обещают ливень, но в 00:25 тучи тают на небосводе, как сладкое драже на языке. феликс набирает больше воздуха в лёгкие и спрашивает: — джисон, как ты умер? — я не умер, — на столе лежат/дозревают недозрелые персики. джисон закатывает левый рукав водолазки. — я убил себя, — по его коже от внутренней стороны локтя до запястья тянется рубец шрама. возле него жёлтым маркером написано смазанное 20200218 00:25. — не здесь. я жил со своим парнем. он нашёл меня тогда, в ванной, на полу, в крови. я ему даже записки не оставил, а он, — голос джисона дрожит. — он всё ещё там. у него не хватит средств для того, чтобы перебраться в другое жильё, поэтому он живёт там, где я убил себя. он всё ещё там. один, — джисон смотрит феликсу в глаза. они блестят из-за слёз/ливня. — совсем. — почему ты это сделал? — одними губами спрашивает феликс. — я думал, — ноутбук с приглушённым жужжанием выплёвывает cd-диск джисону под ноги. он бережно поднимает его с пола. — никто не поймёт. внутри меня сидело, — он запинается. — сидит какое-то чувство, которое я не могу объяснить. тревога, которую ничем не вырезать и не заглушить, как голос, который говорит только о смерти. жить с ним внутри — тяжело, поэтому теперь я с ним умираю, — джисон снова переходит на шёпот. — я думал, что он не поймёт меня. я думал, никто меня никогда не поймёт. но он бы понял. я просто не пытался ему объяснить, — джисон одёргивает рукав водолазки. с щеки феликса скатывается слеза. — прости. прости, пожалуйста. на мутном пурпурном ночном небе загораются тусклые звёзды. феликс стирает слезу с щеки тыльной стороной ладони: — ты любишь его? — джисон кивает и закрывает ноутбук. — ты бы хотел вернуться? — джисон вопросительно приподнимает бровь. — снова быть живым. — если бы я воскрес, он бы убил меня, — хмыкает джисон. — я испортил ему жизнь, потому что, — он замолкает на мгновение. — понимаешь, душа человека очень сложная, страшная, красивая, неизведанная и далёкая. она выше человеческого понимания, как жизнь или смерть. если долго в себе копаться, можно потеряться, и я в этом метафорическом саду внутри себя потерялся и решил его вырубить, забыв о том, что по нему мог гулять не только я. я хотел лишить жизни себя, но в итоге лишил жизни его. своих родителей. друзей. я не знаю, наладится ли у них жизнь когда-нибудь вообще, — джисон шмыгает носом. — никто больше не поливает дицентры у подъезда. феликс тянется, чтобы джисона обнять, роняет ноутбук с его коленей, цепляется за плечи и прижимает к себе. в окнах четвёртого этажа дома напротив кто-то слушает радио и подпевает знакомым строчкам. феликс утыкается джисону в шею и шепчет: — каково это — любить того, кто ещё жив? джисон слабо улыбается и отворачивается: — словно быть живым самому.