я подумываю со всем этим покончить

джисон не знает, что такое жизнь. каждое утро просыпается и надеется, что сегодня его жизнь по-настоящему начнётся, но она всё не начинается, а повторяет хорошо заученный паттерн-танец: омлет на завтрак, занятия в университете, написание музыки в пустой квартире, пока у хёнджина тренировки, рамён на ужин, секс, если джисон и хёнджин не слишком уставшие, и обсуждения будущего перед сном. только джисон думает, что будущего у него никакого нет. впереди только беспросветная темнота. иногда джисону кажется, что в этой темноте загораются звёзды того, что он любит, а любит он писать музыку, лавандовые закаты в августе, когда можно гулять у реки хан и держаться за руки, тосты с авокадо, смотреть, как хёнджин танцует, и самого хёнджина, его спутанные волосы, искусанные губы, руки, шею, бёдра, родинку под левым глазом — его всего. но в какой-то момент джисону этого не хватает, чтобы просыпаться по утрам и ждать, что его жизнь начнётся. в какой-то момент джисон начинает просыпаться по утрам со сдавливающей грудь тревогой, которую не может объяснить и от которой не помогают ни поцелуи хёнджина, ни музыка, ни тосты с авокадо, ни лавандовые закаты. джисон умирает, так и не узнав, что такое жизнь. перед ним на кухонном столе лежит жёлтый маркер. в сеуле неделю идут непрекращающиеся дожди, но вербена в скверах и возле реки хан всё равно начинает цвести и пахнуть терпко и сладко одновременно, как миндаль и вишня, даже немного с кислинкой. джисон вертит cd-диск с записанным для хёнджина микстейпом в руках, и думает, что сегодня первый день его оставшейся жизни/смерти.

鬼

мина забегает в кафе на пересечении двадцать первой улицы и проспекта дэхак, прячась от дождя. распускает волосы из конского хвоста, стирает капли дождя с лица, оглядывается и видит того парня с остановки за деревянной стойкой. он, кажется, тоже её узнаёт и улыбается. — здравствуйте, — мина подходит к кассам, снимает сумку-бананку, перекинутую через плечо, и улыбается ему в ответ. — как вы себя чувствуете? — я в порядке, — он ставит локти на край стойки и подпирает щёки кулаками. — как причудливо рифмуется жизнь. — да? — да, — парень кивает на стоящую у стойки доску с написанными розовым мелом акциями. — специальное предложение — латте за полцены и четверостишие в подарок. — звучит замечательно, — мина смеётся и привстаёт на цыпочки, чтобы рассмотреть меню, приклеенное к стене за спиной парня. — в таком случае можно, пожалуйста, шоколадный маффин и латте. без сиропа. парень кивает и отходит к кофемашинам, подпевая строчкам песни, играющей из динамиков откуда-то из-за стойки. из подсобного помещения выскальзывает девушка в тёплом свитере и фирменном фартуке, окидывает мину внимательным взглядом, вежливо улыбается и кашляет. — я говорил, сиди в подсобке, — парень смотрит на девушку в свитере и разочарованно качает головой. — всех посетителей перезаражаешь. девушка показывает парню язык и выходит из-за стойки, направляясь к пустым столикам у панорамных окон. — простуда? — спрашивает мина, провожая девушку взглядом. она кивает, останавливаясь у выдвинутого из-за стола стула. — хотите, — мина роется в сумке-бананке, выуживает оттуда блистер лимонных леденцов от кашля и протягивает их девушке. — они должны помочь. девушка благодарно улыбается и кланяется, забирая блистер из рук мины. — ваш латте готов, — парень ставит стакан на стойку. — четверостишие, — откидывает тёмные пряди со лба. — все — части целого; все — связаны одной, весь мир объемлющей, всеобщею душой, — за панорамными окнами люди спешат по своим делам, наступая в глубокие лужи, в которых отражается бескрайнее небо, затянутое тучами, скрывающими от мира бога. — и человек, и зверь, — тварь малая, большая, — все держится, живет, друг другу помогая, служа, чтобы никто здесь не был одинок, — парень кладёт разогретый в микроволновке маффин на бумажную тарелку и протягивает мине. — и властвовать один над всем — никто не мог.

鬼

феликс открывает окно в спальне чанбина, закатывает рукав свитера и высовывает ладонь на улицу. холодные капли дождя разбиваются о кожу и смывают с неё крем для рук с ароматом цветущего миндаля и жасмина. чанбин сидит на краю своей кровати и дописывает что-то на найденном под письменным столом клочке бумаги. — о чём пишешь? — феликс оборачивается. на разноцветных коврах на полу неустойчиво стоят две кружки с недопитым ромашковым чаем с молоком. — не скажу, — отзывается чанбин. он в растянутой чёрной футболке, на которой не видно пятен клубничного желе из глазированных пончиков, подтягивает к себе босые ноги и высовывает кончик языка изо рта от усердия. — тебе всё равно не понравится. — мне нравится всё, что связано с тобой, — серьёзно отвечает феликс, закрывает окно и садится рядом с чанбином. чанбин подкладывает под клочок бумаги одну из книг, которые феликс никогда не читал, и зачёркивает несколько рифмованных строчек. — когда ты пишешь о смерти, — феликс кладёт подбородок чанбину на плечо. — ты думаешь о своей или о смерти в целом? — не знаю, — чанбин отрывается от текста и смотрит куда-то на стену, на которой висит постер с молодой кейт уинслет. — и о своей, и в целом. мне кажется, смерть — это кульминация жизни. её нужно ждать. мне, во всяком случае, точно. потому что моя жизнь — это нескончаемый ужас, из-за которого я не могу сделать жизни людей вокруг лучше. поэтому я живу просто для того, чтобы умереть, потому что, вдруг, после смерти я смогу быть значимым. мне хотелось бы в это верить. — если бы ты мог, ты бы умер сейчас? — думаю, да, — чанбин кивает. — вряд ли что-то в этом мире изменилось бы, если бы я исчез. — помнишь, ты сказал, что мы просто движущиеся во времени точки? что жизнь — это отведённый нам отрезок времени, по которому мы передвигаемся, как в детской задачке по математике? — спрашивает феликс и обнимает чанбина со спины. чанбин кивает и почти комично скашивает глаза, чтобы феликса видеть. — а что если мы не движущиеся во времени точки, а статичные точки, через которые движется время? — и что тогда смерть в этой метафоре? — чанбин выпутывается из объятий феликса и поворачивается, чтобы заглянуть ему в глаза. — если в детской задачке по математике, смерть — это пункт b, в который мы движемся из пункта a, то что такое смерть, если мы не движемся вообще? — ну, мы, может, и не движемся, но движется время, как ветер, и оставляет на всём статичном свой след. и если время — это ветер, то смерть — это шторм, ураган, который уносит домик с дороти и тотошкой. — в страну оз? — типа того, — хмыкает феликс. — есть ли в таком случае серебряные башмачки, с помощью которых можно из этой страны оз вернуться? ты мои серебряные башмачки — думает феликс, но молчит и улыбается. за окном ураганный ветер вперемешку с холодным ливнем и лепестками вербены сдувает с лица земли домики с дороти и тотошками внутри. феликса сдуло уже давно. 20200811 14:37. чанбин об этом даже не догадывается, но ждёт, когда его сдует тоже.

鬼

джисон сидит на полу, прислонившись к стене, в спальне хёнджина и смотрит за тем, как он танцует. если он танцует в своей комнате без зеркал в середине дня, значит, хореографический зал в университете занят. хёнджин давно не был в парикмахерской, и ему приходится собирать отросшую чёлку и пряди у висков разноцветными заколками, одолженными у однокурсниц. песни из плейлиста на ноутбуке играют в случайном порядке. ками заперт на кухне, чтобы не мешаться под ногами. окно открыто нараспашку, и косой дождь оставляет царапины на подоконнике и скользком паркете. хёнджин сдвигает матрас и торшер к стене, перетаскивает груду нестиранных футболок в ванную и рисует на полу новые отметки мелом на месте старых и стёршихся со временем. джисон в углу комнаты обнимает колени и переживает, как бы хёнджин не поскользнулся, но каждый раз, когда хёнджин падает на пол, он делает это специально и обязательно поднимается на ноги после. джисон до сих пор ничего в танцах не понимает, но смотрит заворожено и почти не слышит музыку, играющую из динамиков ноутбука, потому что хёнджин сам — музыка, и джисону кажется, что, если бы он танцевал в тишине, джисон всё равно бы музыку слышал. хёнджин взмахивает руками, прикрывает глаза, откидывает голову назад. безразмерная футболка, которую когда-то носил джисон, сползает с его плеча. босые ноги касаются мокрого из-за дождя паркета. музыка переключается. из динамиков ноутбука доносится написанная джисоном песня, случайно попавшая в плейлист. хёнджин резко замирает посреди комнаты. джисон написал эту песню шесть месяцев назад. дал хёнджину послушать, но она ему не понравилась, потому что она про смерть, потерянность и страх. джисон думал, что удалил файл с ноутбука, но ошибся. хёнджин стоит посреди спальни, растрёпанный после танцев, в сползшей с плеча футболке, с разноцветными заколками в волосах и вдруг всхлипывает. оседает на пол, обнимает себя за локти и сворачивается калачиком на паркете, одинокий и потерянный. джисон поднимается на ноги, переползает к хёнджину, кладёт ладонь ему на плечо, дотрагивается до волос, перебирает их северным ветром и шепчет: — джинни, — ками лает на кухне. хёнджин плачет. джисон хочет захлопнуть ноутбук или хотя бы поставить трек на паузу. — джинни, джинни, джинни, — шёпотом. — я здесь, — запускает пальцы в спутанные волосы. — пожалуйста, не плачь, — прижимается со спины, утыкается в плечо лбом. хёнджин его прикосновений не чувствует. — пожалуйста, милый. я тут. ты не один. пожалуйста, — хёнджин дрожит. джисон дрожит вместе с ним. — джинни, джинни, джинни. прости, — громче. — прости, прости, прости, — уже почти криком на ухо с длинной, звенящей во время танца, запутавшейся в волосах серёжкой. — прости. но хёнджин не слышит. хёнджин слышит только музыку о смерти, написанную джисоном шесть месяцев назад. джисон обнимает хёнджина со спины, забирается пальцами под футболку, ближе к сердцу, целует в висок, пытается дотянуться до родинки под левым глазом, но хёнджин этого не чувствует. хёнджин чувствует только забирающийся за шиворот холодный штормовой ветер из-за открытого нараспашку окна.

鬼

— феликс, послушай, — мина заходит на узкую кухню с ноутбуком в руках, когда феликс сидит за столом, забравшись на скрипучий стул с ногами, и рисует на завалявшихся на столе салфетках. — и суеверие увидело богов, живущих на горах, сходящих с облаков, роящихся во тьме кромешной под землею, там — злых, здесь — добрых, — в ссоре меж собою; страх создал воинство рогатое чертей, надежда — гениев, — хранителей людей — и целый рой богов, — жестоких, сладострастных, несправедливых, гневных, мстительных, ужасных, — богов, придуманных трусливыми рабами по образу владык своих, тиранов злых, чтоб в страхе задрожали, и тираны сами поклонялись им и веровали в них, — она садится на стул напротив феликса и ставит ноутбук на стол. — благие небеса, завет свой совершая, благословляли все, равно всех охраняя. и человек признал законом для себя: всем править на земле, — жалея и любя. — что это? — тихо спрашивает феликс, откладывая розовый маркер, который нашёл среди вещей джисона в комнате. — причудливо рифмующаяся жизнь. — а, — феликс задумчиво смотрит в окно, за которым конец света медленно превращается в начало света. — причудливо, — мина закрывает ноутбук. — помнишь, ты говорила про судьбу и предназначение? — мина кивает. феликс кладёт подбородок на колени. — а что, если моё предназначение и есть моё незавершённое до смерти дело? — а что, — мина складывает руки на коленях. — тебе кажется, что ты его нашёл? — мне кажется, — феликс поджимает губы. — я смогу исчезнуть только тогда, когда не дам исчезнуть кое-кому другому. — ты не можешь научить человека любить жизнь, если ты об этом, — тихо замечает мина. — но я могу попытаться, — отвечает феликс. — я могу жалеть, любить и делиться любовью. и нет ничего невозможного, когда дело касается любви, ведь так? — так, — мина улыбается. — в таком случае, — она кивает на лежащий перед феликсом розовый маркер. — самое время написать дату на чистой ладони.

鬼

дождь прекращается перед закатом. хёнджин выходит на улицу, чтобы выгулять ками, и забежать в ближайший супермаркет за упаковкой рамёна на ужин. он запрокидывает голову и смотрит на пятна чистого неба, пробивающиеся сквозь грозовые тучи. небо нежное, пахнет миндалём и вишней. хёнджин не замазывает родинку под левым глазом перед выходом из дома. ками вбегает в лужу с радужными разводами бензина. хёнджин вздыхает. он останавливается у отцветших у подъезда дицентр и смотрит на ссыпавшие на прижатую к земле траву ливнем лепестки. глаза щиплет из-за слёз. он стирает их ребром ладони и прячет руки в карманах пальто. небо прекращает плакать тоже.

鬼

феликс стоит у подъезда дома мины в районе хондэ, кутается в пушистый разноцветный свитер и смотрит на небо в обрывках туч. на его ладони розовым маркером написано неровное 20200818. феликс откидывает голову назад, щурится и ищет бога где-то над крышами многоэтажек. солнце, оставившее на его лице миллиарды веснушек, тускло светит из-за туч. феликс смотрит на него, не мигая, несколько мгновений, как в глаза богу, поднимает руку и неуклюже машет небу, показывая розовую надпись. — зря машешь, — сценарий повторяется. — он тебя не видит, — джисон выходит из подъезда, заматывается в огромный шарф из смесовой альпаки и следит за взглядом феликса, направленным на небо. — ты же богу машешь? — феликс кивает. джисон разочарованно цокает языком. — он не видит. он вообще дальше своего носа ничего не видит, — джисон достаёт упаковку коричного tic tac из кармана пальто, предлагает феликсу и жмёт плечами, получив отказ. — мина сказала, ты собираешься исчезать, — феликс снова кивает. — быстро ты. почти как бог, который сотворил мир за шесть дней. мне вот для этого шесть месяцев потребовалось, — феликс вопросительно вскидывает бровь. — ты же к нему идёшь, да? к тому парню? — угу. — можешь попросить его передать это, — джисон протягивает феликсу cd-диск, музыку на который записывал в ночь, когда рассказал феликсу о своей смерти. на диске жёлтым маркером написано for hwang hyunjin, jung-gu, pildong-ro, 103, 9th floor, 42. — наплети ему что-нибудь, я не знаю. попроси передать. он с моим парнем в одном университете учится. это будет не странно. феликс думает, что это будет странно, но у джисона дрожат руки, поэтому говорит: — без проблем, — забирает диск. — что на нём? — предсмертная записка, — джисон нервно выдёргивает ниточки из своего огромного шарфа. — микстейп. песни о любви. и о нём. что-то вроде извинения. этого недостаточно, конечно, но, — запинается. — я не знаю. мне просто кажется, что я должен это сделать, и всё. попытаться объяснить ему, я имею в виду. и тогда я смогу исчезнуть тоже. — хорошо, джисон, — феликс улыбается и снова смотрит на небо. солнце начинает светить ярче. — я думаю, он поймёт. феликс не уточняет, кто именно джисона поймёт, хёнджин или бог. джисон не спрашивает. для него хёнджин и бог — одно целое.

鬼

сана тушит сигарету о кирпичную стену как раз в то мгновение, когда чан выскальзывает из-за двери запасного выхода из кафе. небо над крышами стеклянных высоток становится чище и отражается в глубоких лужах разноцветными пятнами. — бросала бы ты курить, — замечает чан. — бросал бы ты делать вид, что всё в порядке, когда всё не в порядке вообще. они стоят в тишине. чан прячет руки в карманах худи, натыкается на изрисованную феликсом салфетку пальцами и качает головой, отмахиваясь от грустных мыслей: — в порядке у меня всё. — хватит себя обманывать, чан, — сана сводит брови и наступает на брошенную под ноги сигарету подошвой кеды. — и меня обманывать хватит, — молчит мгновение и добавляет чуть мягче, замечая, как предательски у чана дрожит нижняя губа. — позволь мне помочь тебе, ладно? для этого и нужны друзья. чтобы помогать тебе. ты не становишься слабым из-за этого или что-то ещё, что ты там себе навыдумывал. ты имеешь право быть грустным. чан ничего не отвечает и отворачивается. с карниза на асфальт падают редкие прозрачные капли. — пойдём внутрь, — тихо говорит чан. — ты и так болеешь, а здесь холодно. сана вздыхает и разочарованно пинает окурок носком кеды. тёплый свитер и шерстяные носки почему-то совсем не греют.

鬼

феликс влетает в квартиру-студию чанбина на восьмом этаже без предупреждения, скидывает ботинки в коридоре, затягивает чанбина в поцелуй, чуть не роняет его на устеленный коврами пол в спальне с нараспашку открытыми окнами, зарывается пальцами в волосы, заставляет сесть на край кровати, опускается на колени перед чанбином, отстраняется и говорит: — я возвращаюсь домой сегодня вечером. — что? — чанбин смотрит на него сверху вниз и часто моргает. — уже? — феликс кивает. — откуда ты хотя бы? ты так и не сказал. — из рая, — серьёзно отвечает феликс. — ты шутишь, что ли? — нисколько, — отзывается феликс, роется в висящем на плече шоппере, достаёт cd-диск и протягивает его чанбину. — мой друг попросил тебе передать, чтобы ты передал это его другу, потому что сам он не может. но это неважно, я не за этим сюда пришёл, — феликс стоит на коленях и тянется к лицу чанбина, берёт его ладонями — вся его жизнь от 20200811 до 20200818 у него в руках. — я люблю тебя. слышишь? и жизнь люблю, — чанбин смотрит на него непонимающе. — пожалуйста, послушай меня. смерть не стоит того, чтобы о ней думать и писать песни, и размышлять, как о чём-то высоком. смерть просто есть. её не избежать. она заберёт тебя в самый неожиданный момент, и ты уже не сможешь вернуться обратно, как бы сильно ни хотел, поэтому, послушай меня, чанбин, пожалуйста. ты должен жить. если ты исчезнешь, всё в этом мире будет по-другому. даже не смей говорить, что ты ничего для этого мира не значишь. даже не смей думать об этом, — феликс отпускает его лицо и заглядывает прямо в глаза, чёрные и колюще-режущие. феликс его взгляда не боится — он же в пушистом свитере, который ни одним лезвием не испортить и не порвать. — потому что ты и есть целый мир, окей? ты даже не представляешь, на сколько судеб вокруг ты повлиял. ты делаешь мир лучше, поэтому, пожалуйста, продолжай жить. — подожди, что? — чанбин запинается. — что происходит? что ты делаешь? — прощаюсь. — но я не хочу прощаться, — чанбин мотает головой. — я не хочу. мне всё равно, откуда ты там, просто, — он в панике окидывает комнату за спиной феликса взглядом, будто бы ища в ней что-то, что может ему помочь. — просто дай мне свой номер, или что-то в этом роде. я ничего не прошу больше. ты же не можешь просто ворваться ко мне в жизнь, перевернуть её с ног на голову, сотворить чудо и исчезнуть навсегда. я не хочу прощаться. — если ты чувствуешь ко мне что-то, тебе придётся сделать это. — чувствую к тебе что-то? — чанбин широко распахивает глаза, хватает феликса за плечи и несильно встряхивает. — да я люблю тебя, феликс. ты слышишь? я люблю тебя. ты, чёртов иисус, откуда ты вообще взялся? появился из воздуха, и, — чанбин отпускает его плечи и запускает пальцы в тёмные волосы. — и заставил меня почувствовать себя живым, наверное, впервые в жизни. ты сделал так, что мне больше не хочется жизнь терпеть, мне хочется её жить, — он снова кладёт ладони феликсу на плечи, притягивая его ближе, заглядывает в глаза и шепчет. — чувствую к тебе что-то? да я люблю тебя. люблю тебя, окей? я бы умер за тебя. — не надо за меня умирать, — феликс перехватывает руки чанбина, подносит их к губам, нежно целует и смотрит в глаза в ответ. — ты, пожалуйста, за меня живи.

鬼

мина не видит, как феликс и джисон исчезают. просто однажды они не возвращаются в маленькую квартиру в районе хондэ, и от них в ней остаются только домашняя студия звукозаписи, мелкие украшения и разбросанные по столу изрисованные разноцветными маркерами салфетки. дожди не идут в сеуле уже несколько дней. мина берёт одну из салфеток в руки, читает розовое аккуратное mina noona, you’re the prettiest! you made the most delicious vegetable stew in my life. in my death technically. well, it doesn’t matter, just, please, remember that you’re not alone, okay? и кривое жёлтое чуть ниже yeah, noona, you’re the best! live happily in my apartment, but if you find my old cringey poems, please don't read them, just throw them away. мина улыбается и прячет салфетку в карман джинсовки на несколько размеров больше нужного. она в платье с маками идёт к реке хан, чтобы собрать букет цветущей лимонной вербены.

鬼

чан и сана едут в последнем перед комендантским часом автобусе номер 4419 в кымчхонгу и молчат. сана в тёплом свитере жмётся к оконному стеклу и смотрит на тусклое небо. чан смотрит в другую сторону. они не разговаривают, но сана всё равно провожает его до дома. чан чувствует себя виноватым, а ещё чуть менее одиноким. они выходят на конечной. сана оглядывается на пустой автобус, снова чуть не наступает в лужу своими затасканными кедами, смотрит на стоящего на остановке чана и спрашивает: — с мелким ты тоже так же в тишине до дома ездил? чан качает головой: — феликс говорил, не замолкая. рассказывал обо всём подряд. о том, какую собаку хочет завести, когда переедет в квартиру побольше, о том, как сходил к маме в гости, о том, как играл в overwatch до поздней ночи, о том, как, — голос чана дрожит. — станет кем-то великим, когда станет старше. — знаешь, я бы тоже могла говорить, не замолкая, если бы ты мне позволял, — бормочет сана и выуживает телефон из заднего кармана джинсов. — позволял бы мне помогать тебе с твоим одиночеством и грустью. я бы тоже могла быть кем-то вроде твоего мелкого. не им самим, конечно, но близко. твоим другом, то есть. — что ты делаешь? — будто бы пропуская её слова мимо ушей, спрашивает чан и кивает на телефон в руках девушки. — вызываю такси, — фыркает она. — мне же нужно как-то до своего дома добраться. чан оборачивается на новостройку за остановкой, в которой живёт, и думает о пустой студии, в которой всё ещё есть запасной матрас, который чан купил специально для феликса, а ещё чай с бергамотом, много книг в мягких обложках с до смерти романтичными стихами, которые сана могла бы выучить для девушки, которая ей нравится, и несколькими сворованными из принесённого саной пакета недозрелыми персиками. — знаешь, мой мелкий, — тихо говорит чан. — в таких ситуациях оставался у меня на ночь, — сана отрывает взгляд от телефона, смотрит на чана и вопросительно вскидывает бровь. — у меня есть запасной матрас. и лимонные леденцы от кашля. если ты не против, конечно, — он молчит, наблюдая за тем, как губы саны медленно расплываются в улыбке, и добавляет наигранно серьёзно. — только курить у меня нельзя. — а помогать тебе можно? чан выпускает в холодный вечерний августовский воздух мутное облачко пара и усмехается: — тебе можно.

鬼

в дверь звонят, когда хёнджин заваривает рамён на кухне. впервые за несколько дней за окном светит солнце. ками радостно виляет хвостом, лает и бежит в коридор, пока хёнджин плетётся за ней босиком. он открывает дверь, не взглянув в глазок, и смотрит вопросительно. на пороге стоит парень. хёнджину кажется, что он видел его в коридорах университета пару раз. в длинном чёрном пальто, с чёрной подводкой под нижними веками, парень хмурится, но после сразу же неловко улыбается и машет хёнджину рукой: — привет. ты хван хёнджин, верно? — хёнджин цепляется за косяк двери пальцами и кивает. — я со чанбин. ты с танцевального, да? — хёнджин кивает ещё раз. — я видел твоё показательное выступление весной. это было очень красиво. и очень грустно. — тебе что-то надо? — прерывает его хёнджин. ками выбегает на лестничную клетку и радостно прыгает вокруг тяжёлых ботинок чанбина. он мнётся и лезет в карман длинного пальто. — я, — он выуживает оттуда cd-диск и протягивает его хёнджину. — кое-кто передал мне это и попросил отдать тебе. извини, если потревожил. хёнджин берёт диск в руки, видит смазанные жёлтые буквы, своё имя и адрес и разбирает знакомый неаккуратный почерк. смотрит на чанбина, на диск и снова на чанбина, нервно сглатывает и срывается с места, возвращаясь в квартиру, не удосужившись закрыть за собой дверь. падает на колени перед ноутбуком, дрожащими руками вставляет cd в дисковод, кусает губы и кликает по первому всплывшему на экране mp3 файлу. ками лает где-то на лестничной клетке. окно в спальне открыто. солнечный свет оставляет пятна-разметку для танцев на скользком паркете. в дверях спальни появляется чанбин в тяжёлых ботинках с ками на руках и неловко мнётся на пороге. хёнджин не обращает внимания. — привет, джинни, — из динамиков ноутбука доносится знакомый голос. хёнджин сидит на полу и зажимает рот рукой. — извини, что это попадает к тебе так поздно. я почему-то подумал, что так будет лучше, — хёнджин чувствует, как в уголках его глаз скапливаются слёзы, так, как если бы в них попал шампунь, который пахнет грейпфрутом, морской солью, фиалками и чьей-то родной футболкой с логотипом unknown pleasures joy division. — тут песни, которые я записал для тебя. они не о смерти, не переживай. я просто хотел бы сказать, что люблю тебя и мне жаль. я никогда не смогу искупить свою вину перед тобой. не хочется верить, что человек может вдруг взять и исчезнуть с лица земли, как по щелчку пальцев, но он может. и это страшно. и я исключил себя из твоей жизни сам, и у меня не было на это никакого права, потому что, — хёнджин всё ещё зажимает рот ладонью, чтобы не разрыдаться, и забывает о том, что чанбин с ками всё ещё находятся в комнате. — джинни, я люблю тебя. я думал, что не знаю, что такое жизнь, но, на самом деле, моя жизнь — это ты. звучит кринжово, знаю. просто, я чувствовал себя таким потерянным, испуганным и неживым. я думал, никто не может мне помочь и не может меня понять. я чувствовал себя одиноким, и я не хочу, чтобы ты чувствовал себя так же. пожалуйста, помни, что ты не один. ты никогда не будешь один. ты можешь рассказать о том, что чувствуешь людям вокруг. они поймут. пожалуйста, не замыкайся в себе. короче, тут песни о жизни и о том, что я в ней любил, то есть о тебе, — хёнджин всхлипывает. — я люблю тебя. прости меня. файл автоматически выключается. тёплый южный ветер из-за открытого окна перебирает спутанные волосы хёнджина. чанбин отпускает ками на пол. хёнджин сидит в тишине несколько мгновений, пока не начинает плакать/рыдать навзрыд, обняв себя за плечи. чанбин смотрит испуганно, но тут же заходит в спальню прямо в тяжёлых ботинках, стирая с паркета разметку для танцев, садится на корточки рядом с хёнджином и успокаивающе обнимает его за дрожащие плечи. ками подбегает к ним, тычется в колени и лает. за открытым окном после конца света начинается новая жизнь, потому что today is the first day of the rest of our lives.

鬼

чан и сана опаздывают на утреннюю смену, ошибаются автобусом и бегут от дальней остановки, наступая на ещё не успевшие высохнуть лужи. на улице пахнет сладкой и терпкой вербеной, цветущей в скверах и возле реки хан. сана курит, но бежит легко и быстро, перепрыгивая через особенно глубокие лужи, а чан останавливается на перекрёстке, чтобы отдышаться, смотрит на загоревшееся красным табло светофора и переводит взгляд на другую сторону улицы. возле подъезда одной из жилых новостроек девушка в маковом платье и джинсовке на несколько размеров больше нужного поливает уже отцветшие дицентры и, кажется, разговаривает сама с собой или с призраком. чан улыбается. сана останавливается в нескольких метрах от него и оборачивается: — ну, ты и запыхавшийся дед, — смеётся. — ещё хоть раз скажешь мне, что надо бросать курить, и я защекочу тебя до смерти. — прямо до смерти? — спрашивает чан, смотрит на мигающий красным цветом светофор и готовится бежать. — в таком случае сначала тебе придётся догнать меня. мимо девушки в маковом платье, поливающей дицентры у незнакомого подъезда, проносится два разноцветных урагана — тёплый южный ветер.

鬼

хёнджин и чанбин гуляют вдоль реки хан почти каждый вечер. они становятся друзьями быстро и легко, хёнджин рассказывает чанбину о джисоне, а чанбин рассказывает хёнджину о феликсе, и хёнджин уверяет чанбина в том, что феликс — ангел, спустившийся с небес, чтобы вправить чанбину мозги, потому что иного объяснения всему этому и быть не может. вместе они покупают персиковые тарты в кафе на пересечении двадцать первой улицы и проспекта дэхак, чаще видятся в университете и периодически ночуют друг у друга, просто чтобы по ночам было не так одиноко. закат над рекой хан лавандовый. и вода в реке хан лавандовая, как сироп в латте за полцены. — каково это, — чанбин перевешивается через перила на мосту и смотрит на своё отражение. — любить того, кто уже мёртв? хёнджин пьёт капучино из высокого стакана, на пенке которого бариста с ямочкой на левой щеке нарисовал улыбающееся солнышко, и хмурится: — словно быть мёртвым самому. — разве? — чанбин смотрит снизу вверх. — у тебя нет желания двигаться дальше? я имею в виду, жить дальше? — есть. просто, — хёнджин запрокидывает голову назад, смотрит на лавандовое небо и почему-то думает, что никакого бога там нет. — просто, если человек умер, его нельзя перестать любить, понимаешь? если бы я мог, я бы умер за него. — а ты живи за него, — непринуждённо предлагает чанбин, идёт дальше по мосту, оборачивается и улыбается. — мне так феликс сказал, когда исчез. чтобы я за него жил, то есть. и я живу. — тогда и я буду, — хмыкает хёнджин, делает ещё один глоток из стакана и думает, что джисон в микстейпе, записанном на cd-диск и подписанном жёлтым маркером, тоже просит хёнджина жить за него, а ещё не забывать кормить ками. — кстати, ты ведь музыку пишешь? дашь послушать? — не думаю, что тебе понравится, — тушуется чанбин, когда хёнджин догоняет его на мосту. — она скучная и сопливая. она про любовь. в лавандовом воздухе пахнет лимонной вербеной. хёнджин снова смотрит на нежное, неизведанное и далёкое небо и улыбается: — лучше уж про любовь, чем про смерть.