Чёрно-белый парус

I

      Мигель покинул поле боя опустошëнным и обессиленным. Нервный припадок, что ожидал он с минуты на минуту как приближающийся смерч, настиг графа по дороге в гостиницу. Чтобы облегчить себе страдания и не впасть в беспамятство, Грандер остановился у тёмной стены неизвестного здания, опëрся о неё спиной и, тщетно хватаясь за тоненькую тростинку ускользающего рассудка, опустился на землю. Алгоритм действий, выработанный за годы жизни с этой демонической напастью, был един всегда, потому граф не стал искушать судьбу и продолжать путь в состоянии парусника, разбитого штормом об острые скалы.       В закостенелом положении, обхватив голову руками, Грандер просидел до рассвета, пока первые лучи солнца, ласкового в равной мере ко всем людям на земле, не объяли его фигуру. Мигель поднялся.       «Я не погиб на дуэли со злейшим врагом и даже не был ранен. Вселенная благосклонна ко мне в моих стремлениях. Ради этой-то истины и стоило вытерпеть страшный вид жаждущей крови стали, что метила мне в самое сердце».       «Нити Судьбы» встречала загулявшегося постояльца гостеприимно распахнутыми дверьми и заманчивыми запахам с кухни. Завидев гостиницу издали, Грандера невольно настиг мимолётный отголосок спокойствия, словно бывший пират вернулся в родной дом после длительного отсутствия. Однако гостиница показалась графу слегка преображëнной; ноги сами интуитивно принесли Грандера к нужному месту, в то время как разум — враг тех, у кого он в резонансе с душой — выстроил суровую преграду для осмысления реальности.             Непривычно вытянутая форма архитектуры, нелепо увеличенные в размерах перила и непропорционально высокие ступени заставили Мигеля на пару минут в недоумении застыть вдалеке от некогда идеальной в своём изяществе постройки.       Граф закрыл глаза; когда же он их открыл, видение исчезло. Здание снова приняло обычную форму. Никаких подозрительных признаков изменения не наблюдалось.       Грандер издалека ещë раз хорошенько осмотрел дом, ища следы сверхъестественного вмешательства, но ничего не обнаружил.       После пятиминутного размышления Мигель плюнул на попытки разгадать эту парадоксальную загадку, являющую собой лишь плод больного разума.       Ночное происшествие оставило в его памяти неизгладимый след. Том — юноша, которого Грандер едва не сделал сиротой, не вызывал в нём ненависти и желания устранить таящуюся в молодом моряке угрозу. Обстоятельства складывались иначе. Увеличенное до комичных размеров чувство справедливости Хоггарта не позволит ему отступиться от великой миссии по уничтожению обидчика семьи. Мигель знал, что упорный в вопросах добра юноша добьётся восстановления чести любым путём. И будет прав.       Избавившись от преследователя навсегда с помощью покровительства Пастера, Грандер оставит несчастной не только семью Тома, но и себя самого. Совесть пробуждалась в нём редко, но в малочисленных моментах, когда ей удавалось завладеть рычагом воздействия на эту эгоистическую натуру, она припоминала графу все его грехи. Нужно двигаться решительно, но осторожно.       Мигель полностью погрузился в бездонный котлован мыслей, отделивших графа от мира, и случайно, медленно поднимаясь по скрипучим ступеням гостиницы, услышал, как мистер Одли — двуликий под стать постояльцам хозяин — на чëм свет стоит кого-то ругает.       — А ну, брысь! Здесь не приют для бездомных, а приличное заведение! Взяли моду порочить честь моей славной гостиницы, бездельники! — Мистер Одли погрозил кулаком в неизвестном направлении. — Только я устранил последствия вчерашнего погрома, так теперь ты хочешь, чтобы мои гости заразились от тебя блохами, паршивец? Ну уж дудки! Проваливай, пока я не взял метлу!       У перил крытой веранды сидел мальчик лет тринадцати. Одежду мальчишки покрывали лохмотья, к ней пристал репей. Светлые, чуть выше плеч волосы безликого оттенка свалялись, будто он провёл ночь в траве под открытым небом, маленькие тусклые глаза выражали испуг, но ещё больше — усталость. Он сидел, не шелохнувшись, не предпринимая попыток ни сбежать, ни защититься.       В криках хозяина прошло минуты две, покуда Грандер полностью оправился от глубоких дум и вернулся в реальность.       «Беспризорник. Бедняга, и куда ему податься, если остолоп-трактирщик выставит его отсюда...» — с равнодушным сочувствием заключил Мигель, собираясь входить в главные двери. Как вдруг что-то давно забытое и затаëнное больно хлестнуло графа сердцу. Он остановился и прислушался к этому чувству: разношëрстная мозаика из удивления, сострадания и тревоги выстроилась у него внутри. Мальчик показался графу знакомым вдвойне.       — Не уходишь, мерзавец?! — Взревел мистер Одли, берясь за стоявшую около стены метлу. — Я предупреждал!       Взмах — и на секунду толстый деревянный черенок завис в воздухе над согнутой фигурой беспризорного мальчишки. Тот зажмурился, готовясь стоически перенести несправедливый удар судьбы в облике разъярённого хозяина. Но удара не последовало. Метлу перехватили, и трактирщик, быстро обернувшись, узнал в случайном спасителе мальчика постояльца «Нити Судьбы».       — Какое жестокое пренебрежение правилами гостеприимства! — Грандер хитро прищурился, изымая оружие у ошалевшего хозяина. — Мистер Одли, я полагал, вы дорожите репутацией своего заведения.       Мистер Одли потерял дар речи от дерзкого заявления, но поспешил снова нацепить маску услужливого добряка:       — Что вы, сэр? Я просто хотел устранить одно маленькое недоразумение в виде наглого мальчишки. Поймите, я забочусь о гостях. А этот щенок...       — ...Мой сын. — Довершил фразу Грандер, испепеляюще воззрившись на хозяина. — И вы не смеете тронуть его и пальцем.       Мистер Одли сделал несколько шагов назад и разинул в изумлении рот. Пока к нему не вернулось понимание, Мигель легонько подтолкнул не менее поражëнного мальчика и шепнул ему на ухо, чтобы он следовал за ним. Дважды уговаривать не пришлось. Оборванец подпрыгнул и с полным немой благодарности взором торопливо зашагал за Мигелем.       В двухместном номере было пусто. Тонкий тюль на окне колыхал сквозняк, комнату заполняла неуютная тишина. Грандер огляделся и с ироничной усмешкой подумал, что племянничек пренебрёг предупреждениями и исчез. За всë в жизни приходится платить; вот и Гаруцио пусть привыкает отвечать за собственную глупость.       — Ваше имя, молодой человек? — подал голос Грандер, стараясь придать тону мягкости.       На лице мальчика застыло выражение, присущее смертному человеку, что восхищается олимпийским богом; трепет и глубокая признательность на время обездвижили язык юного незнакомца.       Изучение Мигелем нового подопечного сопровождалось взглядом, который кто-нибудь менее околдованный нежданным счастьем мог бы счесть беспардонно-циничным. Во внешности мальчишки Грандер уловил знакомые черты. Светло-русые волосы, острый курносый нос, цвет кожи с серовато-жëлтым оттенком... Это было слишком очевидно, чтобы являться правдой, и слишком фантастично, чтобы принимать это за явь.       — Сэр... — Наконец откликнулся мнимый беспризорник. — Я премного благодарен вам. Не знаю, что бы сталось со мною, не окажись рядом вы!       — Ваше имя, юноша. — Спокойно настаивал граф, присаживаясь на стул и кивая мальчику на кресло.       — Ах да, простите... От радости я позабыл о вашем вопросе. Меня зовут Норрис Рейсон.       — Норрис. — Машинально повторил Грандер, и в памяти графа зашевелились осколки давнишнего разговора с Элли. — Норрис Рейсон... — Грандер уставился на собеседника как чудом прозревший слепой. Теперь настала очередь Мигеля терять дар речи. Но мощная волна эмоций быстро разбилась о скалы душевного истощения: у Грандера не осталось ни моральных, ни физических сил принимать близко к сердцу хоть счастливые, хоть горестные известия.       Норрис истолковал поведение спасителя по-иному. Он помрачнел и понурил голову.       — Да, сэр, я понимаю. Вы слышали данное имя на каком-нибудь приёме от моего отца. А барон Жером Рейсон всегда отзывается обо мне не очень-то лестно.       Мигель встал и приблизился к мальчику. Напряжённое молчание графа, в коем разом читалось и сомнение скептика, и воодушевление энтузиаста, пугало Норриса. Иногда проблески жизни всë-таки мелькали в поведении графа, но угасали так же скоро, как появлялись. Норрису казалось, что в ярко-зелёных глазах таинственного спасителя мелькает отражение какой-то старой тайны, к которой он, Норрис Рейсон, причастен самым непосредственным образом.       — Сэр, а могу... могу я узнать имя того, кому обязан жизнью? — Несмело пролепетал Рейсон.       — Ты мне ничем не обязан. — Ответил Грандер, пытаясь встряхнуться, но тщетно. — Моë имя граф Винсенте де ла Роса.       — Граф! — Вырвалось у Норриса с детским восторгом от новости, что избавитель оказался не простолюдином. Проводивший большую часть времени со слугами в родовом поместье, он питал слабость к знаменитым фамилиям и громким титулам.       — Дело не в титуле. — Грандер вымученно улыбнулся уголками тонких губ, вновь опускаясь на стул. — Скажи, несчастное дитя, знаешь ли ты свою мать?       Норрис вздрогнул. Болезненная тема, тревожащая его все годы осознанной жизни, открылась при разговоре с едва знакомым человеком. Мальчик покраснел до ушей: то ли от смущения, то ли от обиды на судьбу.       — Нет, Ваше сиятельство. Няня говорила, что матушка бросила меня и сбежала из дома сразу после моего рождения, оставив на попечение отца.       — А веришь ли ты еë словам?       Вопрос заставил сердце Норриса затрепыхаться с надеждой. Граф озвучил сокровенное: мальчик не верил ни единому компрометивному заявлению и, как частичку освободительного пламени, сохранял в душе своей светлый образ матери.       — Ни за что! — уверенный выкрик потряс стены комнаты.       Грандер удовлетворённо кивнул.       — Сердце подсказывало тебе правду. Ты никогда не видел своей матери, но будь уверен, что при встрече ты сразу всё поймёшь.       Рейсон спрыгнул с кресла, подбежал к Грандеру и в трагическом порыве светлой пытливости схватил его костлявую руку своими ещё по-детски пухлыми ладошками.       — Граф, вы знаете еë?.. — прошептал он, силясь по бледному лицу Мигеля заранее отгадать ответ.       Норрис был проницателен не по годам и заметил быстро, что его мессия будто бы борется с каким-то неведомым недугом и силой удерживает сознание в действительности. Норрис не ошибся. Важность происходящего Мигель ощущал умом, но не душой.       Граф высвободил холодные пальцы из тёплых ладоней мальчика и поднял на него глаза, смотрящие будто насквозь.       — Да, Норрис, знаю. — Голос Грандера звучал тихо и безжизненно.       Ребяческий возглас оглушительной радости вырвал Мигеля из душевного оцепенения. Рейсон сделал по комнате несколько кругов большими скачками и вернулся на прежнее место, сияя, как отполированная монета.       — Вы поможете мне найти еë, граф? Умоляю, пообещайте мне! — Норрис опять кинулся к Грандеру с мольбой не только в словах, но и во всём виде.       Мигель утомлëнно массировал висок.       — Пожалуй... — Задумчиво ответил он, стряхивая последние крупинки помутнения рассудка. Пелена спала с глаз, и только сейчас он смог полностью осознать непростую для мальчика, да и для него самого ситуацию. — А теперь объясни, как оказался ты на пороге гостиницы в таком виде?       Норрис взялся за изложение истории своего ночного побега из поместья барона Жерома Рейсона.       Он продумал план до мелочей с изобретательностью тринадцатилетнего мальчишки, обожающего приключенческие романы: после вечерней молитвы, когда пожилая няня зашла проведать сына барона перед сном, Норрис лëг в постель и дождался глубокой ночи, чтобы все обитатели дома точно успели заснуть. Потом из простыней он сплëл верёвку и через окно (комната находилась на втором этаже) спустился по ней в сад.       Однако неумело завязанный узелок из пары простыней оказался непрочным: Норрис рухнул вниз, в колючий куст шиповника, оцарапав лоб и щëки.       Мальчик взял с собой небольшой запас провизии на дни, пока не прибьётся к какой-нибудь разбойничьей банде. Но и здесь мечтательный юнец потерпел фиаско: разбойников в лесах нынче водится не так много, как читал он у Шиллера и Мартина Паркера.       Проскитавшись три дня и поняв, что в разбойники ему не заделаться, а назад дорога закрыта, Норрис в отчаянии беспризорника шастал по улицам, периодически появлялся на порогах гостиниц и просил хозяев взять его в помощники. Поиски нового жилища не увенчались успехом. Один трактирщик из жалости принял Рейсона в качестве мойщика посуды, но Норрис, любивший порядок везде и порою доходивший до абсурда в благих стремлениях к полной чистоте, был выставлен за дверь через два дня за непростительно медленную работу.       Так и очутился он у порога «Нити Судьбы», голодный и оборванный.       Норрис замолчал.       Грандер внимал словам нового знакомого с жалостью человека, которому чужие беды откликаются внутри, ибо он тоже пережил их когда-то на собственной шкуре.       — Сбежав из дома, — протянул Мигель, — ты поступил...       — Знаю: самонадеянно и глупо. — Норрис пристыженно водил носом ботинка по узору ковра.       — В том числе. Однако эта самонадеянность и привела тебя к промежуточной точке в твоих целях. Хотя могла погубить.— Граф поднял брови, отчего на лбу у него образовалось несколько бороздок морщин, и посмотрел на Норриса с притворной укоризной. — Отправишься в путь вместе со мной. Я путешествую не один, а с племянником, правда он сейчас... в отлучке. Я вас познакомлю.       Лик мальчика просиял: неискушённый добрым отношением, он с готовностью и интересом принял новость о странствии, что поможет обрести ему мать.       — Да, — продолжил Мигель, следуя ранее заданной теме, — я знаю твою матушку, но не имею сведений о месте еë нахождения. Могущественный человек, к коему мы едем, в силах нам помочь.       — Граф, я готов следовать за вами хоть на край света, особенно, если долгая дорога осуществит мою мечту!       — Дорогу осилит идущий. — Заключил Грандер. — А ты готов идти, и это главное.       Норрису казалось, что чудесное происшествие, благодаря которому он встретился с Мигелем и обрёл уверенность в завтрашнем дне, ему только снится. Что вот-вот он разомкнëт веки, и видение испарится как дым, оставив горькое послевкусие от пропитанного надеждой сна. Граф тоже представлялся мальчику не человеком, а посланным свыше духом доброго гения, способного изгонять тревоги и печали, но при том страдающего от них не меньше многих.

II

      Элли ввели в изысканно обставленный кабинет заурядного государственного следователя мистера Стивена Уолтера. Посередине элегантной роскошной комнаты, выполненной в светлых тонах, стояло тёмное кресло и письменный стол на ажурных ножках. В кресле том различалась мрачная фигура человека, всецело поглощëнного изучением бумаг.       — Мисс Кэролл, добрый день. — Уолтер оторвался от документов и ухмыльнулся, но ухмылка сыщика не сулила для Элли ничего хорошего.       Куппер сохраняла образ беззащитной женщины, напуганной и удивлëнной вызовом следователя и вниманием, проявляемым им к еë персоне. В сущности она догадывалась о причине вызова и знала, о чëм пойдёт разговор.       — Сэр, неужто теперь вы будете пытать меня и напоминать о том ужасающем событии? Ведь прошло столько времени. Я была уже на двух допросах до вас. — Элли смахнула с щеки маленькую фальшивую слезинку.       — О нет, мисс Кэролл. Никто не собирается вас пытать. Я всего лишь хочу добиться правды. До меня вы побывали на двух допросах, но ни на одном сыщики так и не добились истины.       — Истины, сударь?       — Верно, мисс. Давайте не будем понапрасну тратить время. Начнём сначала. Вы приехали в канцелярию, чтобы...       — Боже мой, да чтобы оформить нужные бумаги на дом!       — Что ж, здесь вы не лжёте. — Стивен прищурился. — Но что было дальше?       Элли сделала вид, будто воспоминания даются ей морально тяжело, на секунду зажмурилась, как бы собирая волю в кулак, и заговорила разбитым голосом:       — Дальше... Ах, дальше мой собеседник отлучился на пару минут в другой кабинет.       — Зачем?       — Кончилась бумага.       — Далее.       — Я осталась одна. Кабинет, как вы знаете, состоял из двух смежных помещений; из второго тоже был выход в коридор, но кто-то запер его изнутри, оставив ключ в замке. Пока я находилась в одиночестве, в комнату проскользнул незнакомый человек, забаррикадировал вход и стал быстро искать что-то по ящикам. Не успела я опомниться, как из смежного помещения появился другой незнакомец с ножом — вероятно, он прятался там до нашего появления — и зарезал бедного старика. — Элли возвела очи горе и перевела дух, с незаурядностью бывалой актрисы изображая душевную муку. — Господи... Я не опишу вам своего потрясения. Ноги сами понесли меня прочь, пусть тогда это был необдуманный поступок. Но подумать я не успела, а подчинилась врождённому трепету перед кровавыми сценами. Я выбежала оттуда через смежную комнату, отворив дверь ключом — в кабинете остался убийца, преградивший основную дверь. Что есть мочи я неслась домой верхом на лошади, задыхаясь, с мутящимся сознанием. А, приехав, лишилась чувств, едва ступив за порог. Вот всë, что я могу вам сказать, сэр.       Уолтер неподвижно сидел в кресле со скрещенными ногами. Поза его не выражала ничего, что можно было бы истолковать как положительное впечатление или полное неудовольствие от истории Элли. Вдруг губы сыщика искривила лёгкая сардоническая улыбочка.       — Всë верно, мисс Кэролл, всё верно. — Следователь гордо вскинул подбородок. Но, подождав, с враждебной иронией добавил: — По вашим словам.       Элли подошла к Уолтеру с видом оскорблённой женщины.       — Значит, вы считаете, что я лгу? — Спросила она голосом, полным ущемлëнного самолюбия.       — И не один я. Так считает — я бы сказал, знает наверняка — кое-какой честный человек, что по крупице насобирал о вас и о ваших прежних делах много информации... миссис Куппер.       «Миссис Куппер»... Хитрая ищейка явно докопалась до правды. Позиции Элли слабели с каждым словом неумолимого следователя, и было необходимо срочно повернуть разговор в иное русло, чтобы не прибегать к крайним мерам.       Воспользовавшись минутным замешательством преступницы, Стивен дополнил:       — Не думайте, что ваш могущественный покровитель — мы оба знаем, о ком идёт речь — сможет и на сей раз отвести от вас справедливое наказание.       Элли быстро собралась с мыслями. Желтоватые щëки еë вспыхнули румянцем.       — Это неслыханная наглость, сэр. Вы обвиняете невинную даму в преступлении, которого она не совершала. Да ещё и путаете меня с кем-то другим.       — Я ничего не путаю, как не путает и он.       — Кто это «он»?       — Вам необязательно знать подробности. Вышесказанное являлось вступлением. Я понадеялся на вашу совесть, думал, вы добровольно раскаятесь под давлением фактов, но вас оказалось непросто запугать. Пора подводить итоги, миссис Куппер: имею ордер на ваш арест.       Невзирая на своë врождённое хладнокровие, при заявлении детектива во взгляде еë на миг промелькнул страх.       — Вы не имеете доказательств. — Бросила она, незаметно выискивая пути к отступлению.       Но страх Куппер был мимолëтным и обуславливался только полной осведомлëнностью Стивена в делах мнимой порядочной женщины.       На случай непредвиденных обстоятельств на улице своего предводителя ожидала ватага отчаянных братьев ордена, готовых начинать осаду дома при слишком долгом отсутствии предводителя.       Мистер Стивен Уолтер не подозревал о нависшей над его жилищем угрозе и самодовольно расхаживал по кабинету.       — Следуйте за мной, миссис Куппер. — Стивен кивнул на дверь, но Куппер не повиновалась.       — Сударь, — сказала она миролюбиво, — давайте решим вопрос без кровопролития.       Следователь залился уничижительным смехом.       — То есть вы и меня надеятесь прирезать? — осведомился сквозь хохот Уолтер. — Да вы отчаянная женщина! Но вот незадача: за дверью стоят верные слуги, что набросятся на вас незамедлительно при первой же попытке мне навредить!       — Не у вас одного есть верные слуги. — Сказанное прозвучало глухим предостерегающим тоном. Стивен невольно остановил поток показного злорадного смеха и притих.       — Что вы говорите? Позвольте спросить, о каких слугах идёт речь?       — О самых верных, которые, если я не появлюсь в поле их зрения до половины девятого, устроят в вашем доме большой переполох. Но сейчас они тени, невидимые и неопасные; они и останутся для вас лишь тенями при принятии вами верного решения.       Холодок пробежал по позвоночнику детектива. Учитывая репутацию Элли, он запросто поверил еë утверждению. Убийство Герсона, ранение воспитанника капитана Селби и, главное, принадлежность к масонскому ордену указывали на готовность Куппер к рискованным предприятиям.       Часы показывали десять минут девятого.       — Допустим, — сказал он в безнадёжных попытках сохранить остатки мужества, — допустим, вы не лжёте и вас действительно ждут внизу. Ваши прошлые деяния красноречиво говорят, что вы способны на риск. Но знайте: сегодняшний уход от правосудия не означает милосердия полиции. Игра, что вы ведёте, рано или поздно заведёт вас в тупик.       — Я не могу судить, куда меня приведёт моя игра, как и вы не в состоянии определить, разрушит ли ваш дом метеорит и не попадëте ли вы завтра под копыта лошади на проспекте. Случай, сэр — дело непредсказуемое. — Элли пожала плечами. — Ваше время на исходе, сударь. Прощайте.       Куппер беспрепятственно покинула обиталище незадачливого следователя и, растворившись во тьме густой липкой ночи вместе со своими друзьями, исчезла за изгибом дороги. Уолтер с негодованием посмотрел ей вслед из окна, не без оснований уповая на заключение Куппер в недалёком будущем. Нестрашно, что сегодня преступница ушла; главное, что благодаря блюстителю справедливости — графу Нортгемптону — теперь Уолтер обладал великой ценностью всех времён — информацией.

III

      Дома Элли ждал доктор Стаун. Эберт, терзаемый семью ветрами тревоги, раздобыл для возлюбленной ценные сведения, но думал, как сведения эти в зависимости от того, озвучит он их сейчас или нет, отразятся и на Куппер, и на капитане Селби.       Элли стремительно появилась в гостиной. При виде доктора облик еë притворно смягчился и приобрëл иллюзию благодушия и счастья, однако воздух в комнате был наэлектризован до предела. Стаун подорвался навстречу любимой женщине.       — Рада вас видеть, сэр. — Куппер притронулась кончиками пальцев к плечу гостя. — Вы по делу или намерены составить мне приятную компанию на вечер?       Эберт едва заметно покраснел.       — Мне необходимо сообщить вам кое-что. — Выпалил он на выдохе, точно собирался входить в холодную воду.       Куппер испытующе вглядывалась в потускневшие за последние месяцы голубые глаза доктора и молчаливо побуждала его к исполнению обещания.       — Я узнал у Тома, когда планируется освобождение капитана… Это будет через неделю. В два часа ночи. Они переправятся на небольшой двухмачтовой шхуне из «Эолуса» на берег Англии.       Доктор говорил, но чувствовал, что горло ему стягивает невидимая петля, олицетворяющая собою избранный им путь предательства. В осунувшемся и увядшем Стауне сделалось невозможным узнать того жизнерадостного холёного врача, каковым являлся он до заключения неравного договора с совестью.       Куппер изобразила равнодушие, хотя внутри у неё бушевало пламя предвкушения победы. Она взяла Эберта под локоть и подвела к середине комнаты.       — Доктор, скажите, вы любите меня?       Стаун ответил без колебаний, как не живой человек, а механизм, что подчиняется незыблемой воле изобретателя:       — Конечно.       — Вы знали, зачем собираете информацию о капитане Селби и его друзьях?       — Я догадывался. — Мурашки пробежали по спине Эберта, предвещая кошмарный приказ.       — Я обещала вам любовь взамен на вашу помощь?       — Обещали.       Элли сжала запястье доктора. Голос мучительницы приобрёл глухое, но твёрдое звучание:       — До обретения долгожданного счастья вам осталось немного. — Она резко отстранилась от Эберта и на устах женщины заиграла таинственная полуулыбка. — Вы должны выполнить последнее задание.       Все мышцы Стауна напряглись в ожидании удара. Но с отчаянием обречённого на пытки он жаждал его — этого последнего удара освобождения — и полагал, что потом мир расколется на две части: на их с Элли общую жизнь, сравнимую с жизнью бессмертных богов, и на остальное суетное, бессмысленное вошканье насекомых.       Тяжесть раны, которую Куппер собиралась ему нанести, Стаун предугадать не смог.       — Вы понимаете, что если капитан выберется на свободу и снова объединится с командой — даже с поредевшей — они с высокой вероятностью вознамерятся отомстить мне, как бывшей союзнице Пастера и убийце Герсона?       — Понимаю, но…       — Вы отправитесь к Тому и посоветуете ему шхуну и надёжного рулевого — мистера Ройза. К вам Хоггарт прислушается. — Элли выдержала краткую паузу. — Но рулевым окажется мой человек. Под обшивкой шхуны заранее спрячут бочки с порохом; Ройз подожжёт фитили, когда беглецы отдалятся от крепости на приличное расстояние и незаметно спасётся на предварительно спущенной на воду шлюпке. Взрыв прогремит и навсегда избавит меня от преследователей, а вам принесёт вожделенное счастье.       Холодная расчëтливость Куппер принудила сердце доктора затрепыхаться, как угодившая в паутину бабочка — с безнадëгой и отчаянием.       Эберт в состоянии первобытного ужаса безотрывно глядел на Элли — женщину, ради которой поставил на карту и честь, и свободу, и жизнь. Но невыразительные, бесцветные очи Элли источали твëрдую уверенность и жестокое предупреждение о последствиях отказа. Воздух в гостиной тяжёлой массой навалился на плечи врача: удушающий и отдающий смрадом грядущего зверства.       — Миссис Куппер... — Прошептал Эберт дрожащими губами. — Вы вынесли окончательный вердикт? Это... Это...       — Бесчеловечно? — Равнодушно подсказала Элли. — Вероятно. Но судьба моего сына важнее предрассудков добра и справедливости. И будь проклят тот, кто обвинит мать в стремлении защитить ребёнка.       Мысли Стауна лихорадочно метались в желании отыскать верный ответ. Но доктор сделал выбор давно — пути к отступлению перекрыла глухая безысходность. Цвета вокруг потеряли насыщенность, мир пошатнулся в сознании человека, потерявшего единственное неприкосновенное, что есть у любой сильной личности — опору внутри себя.       — Я надеюсь, вы понимаете важность моей маленькой просьбы. — Давление ощущалось в каждом звуке и жесте, адресованном поверженному врачу. Элли как шëлк промозглой ночи обволакивала Стауна губительными чарами и преднамеренно создавала атмосферу беспросветности.       — Понимаю. — Ответил доктор. Земля ушла у него из-под ног.       — Вы клянëтесь исполнять мою волю?       — Клянусь.       Элли одобрительно кивнула.       — Я знала: вы не разочаруете меня, мистер Стаун. Вы приняли верное решение. — Куппер завершила встречу, что отозвалась в голове доктора треском разбитого стекла, и удалилась в соседнюю комнату, оставив Стауна в одиночестве на съедение угрызениям совести.       «Невыносимо.» — подумал доктор, — «Я жертвую лучшим другом во благо любимой женщины. Но я предал капитана давно, стало быть, не имею боле права называться его другом. С таким другом и врагов не надо, Боже милостивый!..», — Эберт рухнул на диван и схватился за волосы, — «Я пойду за Элли. Слепо, покорно, но пойду. Однако куда деть мне мою совесть, которая бунтует против насилия?.. О, нет: еë не заглушить вином и не выбросить, как ненужную вещь. От дождя можно скрыться под крышей, от жары — в прохладном погребе. Но куда бежать, если то, от чего хочешь спрятаться, находится в твоей голове?»       Так Эберт просидел около получаса, сгорбленный, придавленный грузом вины и ответственности.       До щеки его ледяными губами снова дотронулся знакомый призрак, обдал потусторонним холодом и испарился, станцевав напоследок в воздухе смертельный танец с душой, растерзанной когтями хаоса.       Острый скальпель наступающей трагедии коснулся измученного противоречиями сердца. Эберт выпрямился. В зрачках его мерцал нездоровый фосфорический блеск.       — Я врач. Мне следует спасать людей, а не губить. — Принялся рассуждать вслух Стаун. — Когда нужно облегчить больному страдания, я пускаю ему кровь. Но что делать, если я сам страдаю нестерпимо? Кажется, есть только один единственный выход... Я должен пустить кровь самому себе.