Чёрно-белый парус

I

      — Это точно не опасно? Может, мне стоит пойти с вами? — Гаруцио беспокойно поглядывал на Мигеля сквозь серую призму недоверия.       — Нет, Гаруцио, ты останешься здесь. — Грандер свернул записку, выкраденную у «умирающего» вчерашним вечером, прихватил заряженный пистолет и удостоил виконта многозначительным твëрдым взором. — Каждому своë. Если я не вернусь до завтрашнего утра — продолжай путь к герцогу один, ведь вероятнее всего меня на тот момент больше не будет в живых.       Сердце юноши провалилось в пятки. Губы затряслись, как и лежащие на коленях руки. Странное спокойствие и внешняя беспечность дяди сбивали его с толку — Мигель всегда предпочитал уходить от опасности, а не совать голову тигру в пасть.       Что же случилось сейчас?       — Я иду с вами! — Выкрикнул Гаруцио на грани срыва. — Я не знаю точно, что написано в этой проклятой бумажке, но догадываюсь о еë компромитивном содержании!       — Сиди, где сидишь! — Шикнул на племянника Грандер, и виконт, сорвавшийся было с места, плюхнулся обратно на подушки. — Будь мужчиной, в конце концов! Ты слишком долго жил в иллюзиях относительно жизни. «Dolor hic tibi proderit olim»! — Процитировал граф.       Эта быстрая перепалка происходила вечером двадцатого мая, когда Грандер принял своеобразное приглашение в ад и решил-таки сыграть в опасную, замаскированную под простую случайность игру Нортгемптона. Игру, где проигравший в виде утешительного приза получит смерть, а победитель — удовлетворение от свершившейся мести.       Враги прознали о местопребывании Мигеля и хотят свести с ним счëты... Пусть сводят! Он предоставит им эксклюзивную возможность.       Однако противоречащее здравому смыслу и банальному инстинкту самосохранения решение графа нельзя было описать как непреклонную волю, вытекающую из логических размышлений. В голове Грандера шла ожесточённая борьба. Ещë прошлой ночью он почувствовал помутнение рассудка, что накрыло его по обыкновению спонтанно, но не отпускало необычно длительное время.       Не отпустило.       Весь день земля уходила из-под ног, предметы вокруг виделись лишь в образах, без ощущения их действительной реальности. Голос Гаруцио слышался незнакомым эхом, которое, подобно отзвукам в высоком храме, отталкивалось от стен и рассеивалось среди живописных монументальных сводов.       А спустя некоторое время исчезло и осознание своего недуга. Самочувствие не наладилось, голова не заработала как надо, но мозг, хитрый и склонный к лицемерию на наше же благо, убедил человека, что поводов для опасения нет и быть не может.       — Хорошо-хорошо, — кивнул виконт, внезапно почуяв неладное. — Убедили. Я останусь в гостинице. Успокойтесь. — Подозрительная перемена тона с тревожного на мягкий и вкрадчивый не ускользнула от Мигеля. Он презрительно покосился на племянника, как на существо второсортное, и ничего не ответил.       Грандер отвернулся к низкой пошарпанной тумбе, запасаясь патронами на случай непредвиденной опасности, а виконт, ни на миллисекунду не выпуская дядю из вида, плавно, но быстро встал, приблизился к входной двери и потянулся за ключом, торчащем в замке. Вытащил и сунул в карман.       «Неплохо бы и оружие припрятать», — с горечью подумал юноша, опрометчиво ослабляя внимание. — «Пока в себя не придëт...»       Но Грандер, будто прочитав оскорбительные мысли племянника, уже как штык стоял у него за спиной и ждал, когда тот соблаговолит его заметить.       Гаруцио обернулся и, олицетворяя всех от рождения не склонных ко лжи людей, моментально выдал себя, суетливыми движениями отстраняясь от выхода.       — Похвально, господин виконт. — Саркастически заметил Грандер. — Вы делаете успехи на поприще обмана. Но не всë сразу: вам ещë учиться и учиться.       Гаруцио смущëнно сжал рукав с белым кружевным манжетом. Однако смущение его не помешало твëрдости, с которой он вознамерился не отпускать Мигеля в коварную ловушку.       — Отдайте ключ и не валяйте дурака, милейший, ведь вы отлично знаете, что меня не останавливают дешëвые фокусы. — Граф демонстративно, в требовательной позе, протянул руку, но ключа не получил.       — Нет. — Отрезал виконт. — Вы никуда не пойдëте. Я никуда не пойду. Мы оба дождëмся утра и с первыми лучами рассвета покиним это место.       — Гаруцио, дьявол тебя побери! Прекрати паясничать! — Вспылил Грандер. — Я говорю, что должен явиться туда, понимаешь? Так нужно: это рок, судьба, называй как хочешь! Если я не приду, будет только хуже!       Взгляды распалëнных спором противников встретились, и Гаруцио испуганно отпрянул, точно его толкнули. Глазами Грандера на него смотрел кто-то другой, чужой и незнакомый, с кем он никогда не сталкивался открыто, но кого дичайше боялся.       Юноша нервно сглотнул.       — Дядя, вы обязаны понимать, что сейчас... Не принадлежите себе и завтра наверняка не вспомните сегодняшних событий. — Начал издалека виконт и обошëл Мигеля вокруг, не поворачиваясь к нему спиной. — Это... Это временно. Скоро вы снова обретëте ясность ума и скажете мне спасибо.       — Спасибо?! Да знаешь ли ты, что от этой встречи зависит моë дальшейшее существование? Не явись я туда — и всë кончено.       — Успокойтесь. — Юноша примирительно улыбнулся. — Подумайте о вашей миссии, вашей цели, вашем долге и не рискуйте зря.       — Именно потому, что я стремлюсь этот долг отдать, мне необходимо отправиться по приглашению. — На губах Грандера мелькнула беглая ироничная ухмылка и тут же исчезла.       — Никуда вы не пойдëте. — Юноша подбоченился, воспользовавшись непродолжительным отступлпнием.       — Хорошо, Гаруцио. Не пойду. Но знай тогда об одном: если в ближайшие дни я окончательно тронусь рассудком, виноват в этом будешь ты и никто другой! — С новым запалом крикнул Мигель, но сию минуту, словно припомнив что-то важное, сделал несколькл глубоких вдохов и утихомирился. — Сын мой, прошу простить меня за резкость. Я бываю груб, но кто не без греха? — Виконт ошеломлëнно моргал, не издавая ни звука. — Надеюсь, ты простишь мне мою душевную слабость. — Грандер распахнул племяннику объятия, подобные объятиям Морфея — погружающие в сон если не тело, то бдительность и осторожность.       Лик Гаруцио просветлел. Он с горячностью обнял Мигеля, как родного отца, свято веруя, что тот раскаялся искренне.       — Будет нам ссориться. — Миролюбиво заключил Грандер после. — Давай-ка лучше посмотрим во-о-он на то окно. — Граф кивнул в сторону открытых створок, подводя виконта поближе. — Взгляни через улицу на тот дом и на окошко в нëм на третьем этаже. — Он указал на противоположное гостинице невысокое здание.       — Что там? — Молодой человек прищурился.       — Мне кажется, за нами оттуда ведëтся слежка. Посмотри внимательнее!       Гаруцио призвал на подмогу зоркость и наблюдательность, фантазируя, что они у него есть, но ничего не заметил.       Покуда виконт старался уловить мифических шпионов-призраков, списывая их появление на обострëнную подозрительность Мигеля, Грандер бесшумно продвигался к двери с заветным ключиком, изъятым у Гаруцио во время фальшивых объятий.       Виконт услыхал лишь глухой щелчок в замке, вздрогнул, обернулся, но было поздно: дверь закрылась, а беглец с прытью шестнадцатилетнего юнца бежал вниз по лестнице навстречу кровным врагам.       — Вот сатана! — впервые в жизни виконт посмел отпустить в сторону дяди столь скверное ругательство.       Юноша заметался по тесной квадратной комнате, словно стремясь отыскать тайный проход, но стены, не намеренные подражать земле после касания Персефоны до чудо-цветка, не разверзлись перед возмущëнным виконтом. Единственной быстрой возможностью покинуть образовавшуюся тюрьму являлось окно.       Виконт в два прытких скачка оказался у подоконника, высунулся наполовину, но в страхе отшатнулся: высоты в два этажа хватит с лихвою, чтобы переломать ноги. Да и что станет делать он после? Бездумно шнырять по городу в безнадëжном чаянии отыскать верный путь? Адреса Мигель ему так и не дал.       Но сидеть сложа руки — последнее, о чëм помышлял Гаруцио. Он что есть мочи принялся колотить кулаками в дверь в надежде на спасение, сотрясая маленькое помещение, как Зевс сотрясает мир, проезжая по небу в своей великолепной колеснице.       Спустя десять минут изуверского грохотания, когда молодой человек уже не чувствовал кулаков, в коридоре раздался негодующий голос хозяина:       — Что стряслось? — Крякнул он у порога. — Почему вы колотитесь, чëрт вас возьми? Постояльцы пожаловались на шум. Слышно аж на первом этаже!       — Сэр, меня заперли, а ключ умыкнули! — возрадовался виконт запоздалому вызволению. — Откройте, откройте скорее, заклинаю небом и землёй!       — Святая пятница! Что за день: с утра жена разбила кувшин, в обед внизу подрались двое остолопов, бросив тем самым тень на безупречную репутацию заведения, а сейчас это!.. Нет, правильно говорят — беда не приходит одна... — Ворчание мистера Одли — хозяина, выведенного из образа услужливого добряка неприятностями, удалялось, пока не стихло совсем.       Виконт нетерпеливо ждал его возвращения, притопывая и приплясывая, словно на морозе. Непростительная медлительность хозяина гостиницы начинала его раздражать.       Вскорости шаги и глухое ворчание послышались снова, скрипнул замок. На этом моменте можно заявить, что неблагодарный хозяин сетовал на жизнь незаслуженно, ибо только вмешательством высших сил объяснялось его удачное спасение от удара толстой дубовой двери, выбитой Гаруцио в гневном порыве. Словно взбесившийся конь, которому раскрыли ворота стойла, перепрыгивая через три ступеньки, виконт вырвался на улицу, судорожно оглядываясь по сторонам и лелея абсурдную надежду, что Мигель не успел уйти далеко. Но на горизонте маячали лишь редкие незнакомые фигуры, необременённые, судя по их блаженным физиономиям, грузом забот и проблем. Молодой человек нырнул обратно в гостиницу и, узрев бедного хозяина, чудом избежавшего бесславного конца, схватил его за грудки и начал трясти как грушу.       — Вы видели человека, спустившегося по лестнице минут двадцать назад?! Куда он пошёл?! Отвечайте, сударь, отвечайте, иначе я в щепки разнесу ваш убогий сараишка!       Щупленький хозяин, и рассерженный, и испуганный одновременно, как тряпичная кукла мотался в крепких руках виконта.       — Я выселю вас прежде, чем вы исполните свою угрозу! — Завизжал он в безнадёжных попытках вырваться.       Всполошившиеся постояльцы разбежались по комнатам, и в общей зале не осталось никого, кроме новоиспечённых врагов.       — Выселишь! — Передразнил несчастного Гаруцио. — Прежде я вытрясу из тебя душу, глупец!       И виконт тряхнул его с такою силой, будто собирался исполнить наяву своё метафорическое обещание.       —Караул! Убивают! — Оглушительно заорал мистер Одли, вероятно, желая докричаться до самих демонов преисподней.       Призыв хозяина не остался неуслышанным. На подмогу своему господину тут же материализовались три кухонных демона в белых колпаках — поварят, вооружённых скалками, поварёшками, половниками и другими атрибутами, свойственными их роду занятий. Один сжимал в кулаке тупой хлебный нож.       Оценив прибывшее подкрепление, виконт здраво рассудил, что пора ретироваться. Безоружному оборону ему не выдержать. Он отпустил хозяина.       — В атаку! — Приказал озверевший мистер Одли подопечным, которые как проворные мартышки бросились врассыпную и из разных углов обрушили на Гаруцио залп из кухонных принадлежностей. Виконт спасался бегством, а вслед ему летели снаряды в виде больших ложек, скалок, кастрюль и половников, иногда задевавших юношу вскользь.       Позорное бегство сопровождалось улюлюканьем и победными кличами Цербера, каждая из трёх голов которого продолжала швыряться утварью под одобрительные восклицания хозяина Аида — мистера Одли, гордого изгнанием из Ада того, кто посмелился посягнуть на его честь.       Гаруцио отдалился от гостиницы на приличное расстояние и плёлся по мощённому булыжником тротуару, потирая контуженный скалкой затылок, и всякий раз вздрагивал при мысли, что это был не последний его визит в «Нити Судьбы»: вещи остались в комнате, и придётся либо унизительно вымаливать у хозяина прощения, либо совершить на приличное заведение ночной набег через окно или чёрный ход.       «Какая муха укусила меня, что я так озверел…» — Размышлял поостывший от страстей виконт. — «Боже! Ведь я едва не задушил беднягу хозяина! Как он перепугался. Нет, скверное дело и в высшей степени некрасивое».       Гнев для миролюбивого юноши являлся эмоцией непривычной и, необходимо заметить, чужеродной. Случалось, он злился на что-то или кого-то, ведь вывести из себя, при приложении определённых усилий и поставленной задаче, возможно даже кролика. Но как сейчас виконт не злился никогда. Он готов был поколотить мистера Одли и по дощечке разобрать его мерзкую богадельню. Но судьба распорядилась иначе и в насмешку над кипевшим юношей повернула события в кардинально иную сторону.       А самое главное, чего добился он этим неосмотрительным выплеском ярости? Не получил ни ответа, ни поддержки, зато сполна отведал хозяйской скалки да половника. Стоило быть менее резким... И послушным.       «Браво, господин виконт,» — с язвительной интонацией произнëс в голове Гаруцио голос Мигеля. — «Достойная схватка для испанского дворянина. Теперь вы на улице, не знаете куда идти, а вещи остались в гостинице. А ведь я запрещал вам покидать комнату и увязываться за мной».       Гаруцио заткнул уши.       Губы его задрожали, и на смену былому неистовству пришло бессильное отчаяние. Он опять чувсвол себя беспомощным ребëнком, что ослушался взрослых и угодил в западню собственных капризов. Сейчас он ненавидел Грандера сильнее, чем любил. И ненависть вызывали отнюдь не обидные слова и ехидные тон, а тошнотворное осознание, что он — виконт — вероятно, никогда не выйдет из-под власти дяди. Власти, о присутствии которой он не задумывался ещë минувшим утром.       Надо взрослеть и разрывать эту невидимую нить, что была крепче самой прочной железной цепи.       — В конце концов, он взрослый человек и принимает решения самостоятельно, — размышлял вслух Гаруцио. — Но им не всегда руководит здравый смысл. И с каждым днём он глубже и глубже погружается в бездну безумия и теперь даже не различает приступы от обычного, ясного сознания. Бросить дядю сейчас означало бы добровольно отдать его в лапы чертям, которые борются за его рассудок.       Виконт поморщился: пульсирующая боль ушибленного затылка время от времени вредоносным эхом раздавалась по всему телу.       Улицы английского города были наполнены ароматами надвигающейся летней поры. Гаруцио наблюдал, с какой возмутительной беспечностью люди гуляли по городу, брели мимо него, общались и с поразительной слепотой не обращали внимания на чужое несчастье. Юноша с наивностью закоренелого филантропа полагал, что если он готов помогать первому встречному, значит, и другие способны на подобные широкие движения души.       В минуты отчаяния на просторы нашего разума неизбежно водворяются самые тëмные, самые безрадостные, самые мрачные мысли и заставляют сомневаться даже в собственных убеждениях. И в зависимости от степени угнетëнности человек неосознанно выбирает: противостоять или поддаваться безрадостным думам.       Виконт поддался.

II

      Тем временем Грандер как тень скользил по тротуарам и каменным дорожкам Уэймута. Расспросив нескольких прохожих, он узнал, где находится его цель, и, поймав фиакр, устремился на окраину города.       «Transitus viarum» представлял собой новенькое деревянное здание с крышей из красного кирпича, окружëнное небольшим аккуратным садиком. Из леса доносились отголоски птичьего концерта, устроенного пернатыми по случаю установления стабильного тепла, рядом убаюкивающе журчал ручей. Точь-в-точь как в райской глубинке.       И всë-то было замечательно, но имелся за постоялым двором один существенный изъян: неудачно выбранное место и, как следствие, малое количество проживальцев. Путники, которые въезжали в Уэймут, проскакивали мимо гостеприимно распахнутых ворот в надежде найти ночлег в городе. Те же, кто выезжал, в ночлеге ещë не нуждались. Вот «Transitus viarum» и служил пристанищем для тех немногих, для которых маленький английский город являлся промежуточной точкой в затяжном странствии.       Мигель огляделся. На первом этаже горел свет, а в одном из окон, принадлежащим комнатам гостей, маячили серые силуэты, тускло подсвеченные в полутьме отблесками лампады. Какое-то тайное собрание.       «Вы хотите поймать меня на вашу приманку». — Подумал Грандер. — Думаете, я стану прятаться и вынюхивать. Нет. Вместо этого я свободно войду этот вертеп обмана и буду ждать».       Граф прошëл внутрь, в фамильярной позе устроился за свободным, до блеска отполированным столиком — а свободны были все — и с видом человека, считающего себя эталоном безгрешности, откинулся на мягкую спинку стула, изредка сверкая глазами в сторону лестницы и главных дверей.       Минуло около часа, но никто не показывался. В грубых выражениях Грандер раз пять отогонял хозяина, не понимающего намерений странного посетителя, который не собирался ни устраиваться на ночь, ни заказывать еды.       На шестую попытку разузнать планы нелепого гостя трактирщик снова получил пучок непечатных заявлений, плюнул на это дело с высоты своей пробудившейся гордости и удалился.       Грандер остался совсем один. Больше ему никто не мешал.       Но едва пробило одиннадцать, и в безлюдном заведении стихли последние отголоски жизни, парадные двери стремительно распахнулись, словно от пинка, и в зале с приглушённым освещением появился светло-рыжий молодой человек с воинственным лицом. Внутренний голос подсказал Мигелю, что это и был его мистический враг, планы которого он так некстати нарушил.       Хоггарт? Боже правый, а он-то здесь каким ветром? Неужели он тоже хочет мести? Мести... Определенно, хочет. Значит, тайна прошлого всплыла на поверхность.       Нужно срочно выработать какую-нибудь тактику, и Мигель решил не отступать от присущего себе, привычного глазу юноши образа.       Не успел Том раскрыть рта, как Грандер опередил его:       — А, Том! — весело и по-дружески воскликнул граф. — Ну наконец-то! Я тут чуть корни не пустил, думал, может, ты не объявишься. Хорошо, что ты всë-таки пришëл. — И, будто невзначай, положил на стол «пригласительное».       Первым порывом Хоггарта было рассвирепеть и без предупреждения вцепиться в хитрого врага, но потом, призвав на помощь разум и логику, избрал другую стратегию. Он выдохнул, отодвинул стул и сел с Грандером за общий столик.       Мигель не следил за ними, тогда как они ожидали поймать его с поличным за шпионажем и поражëнному, трепещущему, испуганному, предъявить обвинения. Но Хоггарт застал Грандера совершенно другим; тот, кого они намеревались изловить как жалкого воришку, вëл себя как король.       — Вы здесь, — сказал Том дрогнувшим голосом. — Вы не прячетесь. Вы догадались.       Грандер и бровью не повëл.       — С чего бы мне прятаться? — играя уже изрядно потрепанной бумажкой, то сворачивая еë, то разглаживая, лукаво улыбнулась граф. — Это, в конце концов, было бы невежливо с моей стороны. Вы желали меня видеть, и вот я здесь. Всë просто.       Том шумно выпустил воздух сквозь зубы. Он, подобно зрителю в цирковом зале, жаждал выпытать у фокусника секрет его волшебства, но не хотел доставлять ему распросами ещë большего наслаждения.       Ненадолго любопытство потушило пылающий огонь мести, но мимолетная искра насмехательства, случайно высеченная Мигелем, заставила разгореться дремлющий огонь.       Хоггарт пересилил уливление, вызванное как осведомлëнностью врага, так и его не соответствующим ситуации спокойствием.       — А где же наш покойник? — Мигель с театральным прищуром осмотрелся вокруг. — Нехорошо получилось: у меня за ним должок. Я не отпустил ему грехи.       Что ж, Грандер с ловкостью бывалого путешественника высек такое количество искр, что превратило костëр в смертоносный пожар.       Хоггарт вскочил и ударил кулаком по поверхности стола, едва не сломав его. Граф не шелохнулся.       — Гнусная тварь! — возопил Том. — Ты ответишь мне за моих бедных родителей, что не видели белого света шестнадцать лет, ты ответишь мне за капитана Селби, ты ответишь за всех, кто заживо сгнил в подземельях по твоей вине!       — Тише, тише, Том. — Располагающе ласковым голосом произнëс Мигель. — Выйдем на улицу, иначе нас выставят за порог как двух дебоширов.       Оба врага вышли на свежий воздух, благоухающий цветущими травами и ночной сыростью.       Они отдалились от «Transitus viarum» на приличное расстояние, но стоило им остановиться под фонарëм, как от густой тени трухлявого дуба отделилась чëрная фигура со шпагами по обе руки и приблизилась к неприятелям прыгающей походкой.       — Добрый день, вернее, вечер, точнее, ночь! — Радостно поприветствовал собравшихся всклоченный человек с небрежной щетиной. Он стремительно развернулся к Хоггарту и произнёс абсолютно не наигранно: — А где же сэр Грандер, Том? — Нортгемптон козырьком приложил ладонь к глазам, всматриваясь в окружающую их темноту. Лишь там, где они стояли, благодаря фонарю образовался необширный светлый островок. — Сэру Грандеру всего-навсего около сорока, а этому господину по меньшей мере лет пятьдесят. Или ты не привëл его?       — Граф, наш недруг перед вами. — Серьёзно пояснил Хоггарт.       Мигель с подозрением изучал нового персонажа, отмечая наиболее интересные детали манер и внешности. Неприкрытую колкость он проигнорировал.       — А! — воскликнул Остин. — Сэр Грандер! Простите великодушно, не признал. — И пожал ему руку. — Столько лет прошло.       Закончив смотр и составив о данном субъекте весьма двоякое мнение, Мигель тоже скроил любезную мину и отвесил Нортгемптону маленький полупоклон.       — Это вы извините меня, сэр, ибо я не имею чести знать, с кем имею дело. — Сказал Грандер с притворным смущением.       — Вот я баран! — Остин хлопнул себя по ногам. — Совсем забыл, что вы никогда не видели меня, а я вас — регулярно. Моë имя граф Остин Нортгемптон.       Том, которому по правилам этикета следовало представить новых знакомых, без слов наблюдал за искусно разыгранной комедией.       Остин, по беспечному виду Грандера и напряжëнному выражению Хоггарта определивший, что минимум один пункт плана канул в пропасть, сохранял спокойствие.       Мигель же, изначально не знавший, с каким врагом ему предстоит встретиться в силу их многочисленности, в душе всë ещë был изумлëн появлению Тома.       — Моë почтение, — с холодной учтивостью бросил Остину Грандер.       — Взаимно. — Нортгемптон поскрëб коротким пальцем небритую щëку и бегло глянул на Хоггарта, давая понять, что пора вершить правосудие. — Сударь, мы не зря столь грубо выдернули вас из дома в такое время. Мы собираемся прояснить некоторые моменты прошлого и будущего.       — Выдернули из дома? Вы ошибаетесь, сэр. Я по своей воле отправился сюда искать с вами встречи. В моëм распоряжении находилось два пути: принять приглашение или отклонить. И я его принял.       Губы Остина скривились в едкой усмешке.       — Признаться, я недооценил ваши феноменальные возможности. — Сказал он, чувствуя, как кровь в его теле закипает. — Но перед тем, как мы предъявим вам обвинения, тянущие на смертную казнь, будьте добры, сударь мой, откройте нам тайну Философского камня: из каких соображений вы явились в «Transitus viarum», если разгадали нашу тайну? Сомневаюсь, что в вас вдруг пробудилась совесть.       — Вашу тайну я разгадал, а моя останется при мне навсегда. — Внезапно посерьëзнел Грандер. — Вы, кажется, собирались дать мне бой, господа. Флаг вам в руки.       Недвусмысленный призыв к началу наступления распалил ненависть Тома. Молодой человек покраснел, мышцы его напряглись в готовности стереть обидчика с лица земли. Ещë чуть-чуть, и из ноздрей бы его вырвался пар.       — Милостивый государь, вы обвиняетесь в причастности к заточению в «Эолусе» адмирала Мануэля Хоггарта, его жены Женевьевы Хоггарт, а также капитана Дэвида Селби; в многолетнем служении герцогу Джону Пастеру; в организации заговора на «Гермесе» и других преступлениях, о коих нам, к счастью, неизвестно. — Отчеканил юный моряк, широко расставив ноги и выпятив грудь.       — И в смерти одного человека, имя которого вы наверняка даже не удосужились запомнить, между тем как он спас вам жизнь. — Дополнил Нортгемптон, подождав, пока Хоггарт закончит метать предъявления.       Мигель холодно выслушал претензии, отрешëнно глядя куда-то за спины врагов, в темноту мрачного ночного леса.       — Вы принимаете обвинения, милостивый государь? — Будто бы безучастно осведомился Остин, раскуривая трубку.       — Принимаю. И хочу сказать, что мог бы искренне раскаяться, не будь мне глубоко плевать.       Волосы на голове Тома зашевелились. Наглое откровение Грандера сподвигло его поторопить ход их судьбоносной встречи. Он круто развернулся к Нортгемптону, мирно мурлыкающему ту же неизвестную мелодию, что он любил исполнять у себя дома, и продекламировал:       — Пора, сэр.       — Пора? Да, пожалуй. Действуйте, мистер Хоггарт, действуйте. — Том давно смирился фактом, что граф обращался к нему то на «ты», то по всем правилам приличия.       Получив одобрение, Том встал с Грандером лицом к лицу.       — Дуэль, сударь, и ничто боле не способно разрешить нашу вражду. — Проскрежетал юноша.       — Дуэль так дуэль, Том. Я готов.       Неприятели неотрывно смотрели друг на друга; в глазах Хоггарта плескалась жгучая ненависть, в глазах Мигеля — боль и сочувствие. Слова бывшего пирата несоизмеримо противоречили душевным мукам, вызываемых и осознанием своих непростительных поступков, и гордостью, уязвлëнной этим осознанием.       Виски бывшего пирата сдавливала невидимая сила, и лишь сейчас он ощутил, что его била мелкая дрожь, обусловленная, увы, не страхом.       Остин уловил в зрачках Мигеля нездоровый фосфорический блеск.       Духота упала на землю шлепком липкой вязкой каши. Тучи сгустились, предвещая скорое начало дождя. Откуда-то издалека над землёй пронëсся звенящий раскат грома.       Нортгемптон с поражающей невозмутимостью протянул противникам шпаги. Мигель, тяжëлый, потускневший взгляд блестящих глаз которого застыл на холодном оружии, замер в безжизненном оцепенении человека, спокойно принимающего грядущую смерть.       — У меня нет секунданта. — Равнодушно заключил Грандер, словно очнувшись от гипнотического сна.       — Не переживайте, сэр. — С застывшей сардонической улыбкой вмешался Нортгемптон. — Да, это не по правилам, но я буду выступать в роли единственного наблюдателя и гарантирую полное беспристрастие к обеим сторонам.       Закапал дождь, налетел резкий порыв ветра; небо рассекла бледно-жёлтая змеевидная молния.       Том, мрачный и решительный, поравнялся с Мигелем. Враги поприветствовали друг друга поклоном.       — Господа, не угодно ли вам подумать о примирении? — Спросил, соблюдая формальность, Остин.       — Это невозможно. — Отрезал Хоггарт.       — Невозможно. — Подтвердил Грандер, силясь согнать с головы жар, а с тела холодные покалывания —предостерегающие знаки, заявляющие о возможном приближении нового нервного приступа.       Огласили недлинный свод правил поединка, по коему оговаривалось, что дуэлянт, обезоруживший противника, имеет право его убить.       — К барьеру, джентльмены, к барьеру.       Неприятели заняли отведённые им места.       Оглушительный удар грома не пошатнул решительности ни того, ни другого. Оба встали в стойки, сняв предварительно сюртуки и оставшись в тонких нижних рубашках.       Том, внутри которого велась ожесточëнная борьба между тягой к непреклонному соблюдению закона — так как дуэли были запрещены — и жаждой мести — так как он мечтал, чтобы добро восторжествовало над злом — прижал руку к груди, где клокотало его смелое сердце.       Нортгемптон кивнул, что послужило условным знаком для начала поединка. Хоггарт с ураганной скоростью атаковал врага двумя стремительными выпадами, после коих, по умозаключениям молодого человека, он должен был как минимум нанести противнику серьëзное ранение, а в идеале — сразить наповал. Но Мигель ловко отбил оба смертельных удара, заняв оборонительную позицию. Нападать он не спешил. Том наступал снова, с каждым рывком всë больше распаляясь и впадая в бешеное исступление.       Лязг металла заглушался могучими раскатами грома, бушевавшими теперь в полную силу и норовящими этими грозными воззваниями остановить неразумных людей, что покамест умудрялись противиться всеобъемлющей воле Природы.       Грандер уворачивался от ударов, скользя по полю драки как змея среди веток в лесу.       — А! Я понял, Том, — бросил Мигель, в очередной раз отразив опасный укол, — это не дуэль; это убийство. — Лезвие шпаги Хоггарта опасно скользнуло по боку, разорвав ткань рубашки, но не задев тела. — Молодой человек, вы нарушили все правила честного поединка; мало того, что дуэли вообще запрещены законом, так вы ещë и не удосужились пригласить врачей, предоставить мне секунданта и оповестить о своих намерениях, о которых я догадался самостоятельно, заранее! Вы просто трус, что испугался упустить врага и вознамерился подтасовать карты так, чтобы у соперника не осталось шанса выжить, прими он вызов или нет!       После этого смелого, даже безрассудного заявления на Грандера обрушился залп безостановочных неистовых атак, удвоенных в мощи за счëт оскорблëнного достоинства нападающего.       — Вы... не смеете говорить мне о чести!.. — Пыхтя и краснея, прокричал Том. — Негодяй толкует о благородстве! Какая ирония! — он слабел с каждой попыткой поразить Мигеля; арсенал исчерпывался, колени дрожали. — Тот, кто виновен в неволе моих родителей, в заточении капитана, в десятках поломанных судеб упрекает мстителя в бесчестии!..       Внимание юного моряка слабело, и наступал момент, когда интенсивность его чудовищных нападений сделала бы невозможной защиту.       Грандер терпеливо выжидал этого момента.       Скользкая жижа, образовавшаяся под ногами дуэлянтов благодаря проливному дождю, сковывала движения.       «Дьявол,» — подумал Нортгемптон, наблюдая за поединком из-под раскидистого дерева. — «Грандер или готовит новую подлость, или столь искусно владеет шпагой. И если только Том срочно не откажется от сжигающих силы атак, он не жилец. Покуда один расточает энергию на бессмысленные нападения, другой экономит еë для решающего удара».       Однако Мигель чувствовал приближение нового нервного припадка и собирался поскорее закончить бой. К горлу подкатывал ком, и не хватало воздуха. Кончики пальцев похолодели. И вот, убедившись, что противник достаточно ослабел, Грандер резким выпадом, сравнимым с метким броском затаившейся кобры, выбил шпагу из рук Хоггарта.       Сверкнула молния, Остин выронил трубку и дëрнулся по направлению к Тому, но тотчас остолбенел.       «Это конец.» — Мысленно заключил Нортгемптон. — «Дуэлянт, обезоруживший противника, имеет право его убить».       Том тоже застыл, но без трепета и страха, с гордостью отчаявшейся жертвы, что ступень за ступенью всходит на плаху. Сначала он изумился, с какой поразительной скоростью инициатива — и даже его жизнь — перешли к Грандеру, но замешательство было секундным. Он расправил плечи и прикрыл глаза в ожидании смертельного удара.       — Да будет так... — Прошептал молодой человек словно самому себе. — Это Провидение. И оно не на моей стороне.       Гроза постепенно стихала. Ветер успокаивался, гром гудел где-то за горизонтом. И лишь свежий запах мокрой земли да капли на листьях растений намекали несведущим умам о недавнем буйстве стихии.       Но уверенность Хоггарта в трагическом исходе дела не оправдалась. Грандер с неясными врагу горечью и отвращением бросил шпагу к ногам Тома.       — Вы не умрёте. Да будет так. — Услышал молодой человек твëрдые слова оппонента .       Остин, до ушей которого также донеслась обнадëживающая фраза, инстинктивно проникся к Мигелю частичкой уважения.       Граф поспешил вмешаться, пока Том не оправился от шока.       — Господа, господа, — он встал между противниками, — полагаю, на сей положительной ноте можно закончить. Будьте любезны откланяться и... — Остин невесело усмехнулся, — И разойтись с миром.       — Откланяться? С миром? — прокричал раздосадованный Хоггарт.       — Юноша, — тоном мудрого наставника произнëс Нортгемптон, беря Тома под локоть и отводя чуть подальше от Мигеля, — сэр Грандер, несмотря на твоë явное превосходство в физической силе, намного ловчее и опытнее тебя в бою. Я боялся, что ты проиграешь, и проигрыш этот будет стоить тебе жизни. Да, ты потерпел поражение, но отделался лишь моральным неудовлетворением. А мог бы отправиться к праотцам! Как бы по-чëрному сэр Грандер ни грешил в прошлом, сейчас мне нельзя упрекнуть его в малодушии. Мы освободим адмирала Хоггарта, Женевьеву Хоггарт и капитана, а он — граф еле уловивым кивком указал на Грандера, — путь идëт своей дорогой. Ведь так или иначе... Так или иначе, он победил.       В записях Пастера о Мигеле ни разу не упоминался его безупречный талант к фехтованию. Нортгемптон подозревал, что изворотливый в жизни враг может оказаться таким же изворотливым и в бою, но не верил в это до конца и надеялся на мастерство Тома.       Столкнувшись нос к носу с реальностью, завеса ненависти и мести спала с его глаз, как падает на землю покрывало, сдëрнутое неумелым мастером, чтобы открыть взору нетерпеливых зевак своë уродливое творение.       Нортгемптон не простил Грандеру Гоито. В душе он по-прежнему презирал косвенного убийцу друга, но из двух зол предпочëл выбрать меньшее: прошлого не вернуть, оставалось беречь настоящее.       — Он вновь нарушил правила. — Отрезал Хоггарт. — Он должен был убить меня, но предпочëл унизить.       — И вы недовольны? — С сатирической улыбкой поинтересовался граф.       — Он трус! — Том топнул ногой. — Не смог ни достойно вести поединок, ни расправиться с врагом! Помните, граф: трусов не щадят. Я убью его сейчас же и это будет справедливая кара за все страдания, которые он причинил и мне, и вам, и многим другим людям!       Юноша развернулся с явным недобрым намерением, но место, где стоял Мигель, пустовало. Только две шпаги одиноко лежали рядом как истощëнные битвой солдаты.       Грандер исчез.