О принцессах, драконах и бесконечных поцелуях

Доктор Чейз. В первую очередь, что вы думаете, глядя на имя и фамилию? Реаниматолог? Врач? Человек? Хаус думает: сарказм. От Чейза пахнет лавандовым шампунем, если сегодня он ночевал дома, пряниками (где только успевает взять?), ледяными нотками одеколона, перебивающими нежно таящую лаванду, и терпким сарказмом. Язвительностью. И искренней, почти детской любовью. Этот вомбат определенно влюблен по уши. Прячет и скрывает, но серьезно? Это диагноз проще некуда, если вы хотя бы раз в жизни учились в старшей школе, встречали весенний промозглый рассвет в легкой кофте и брели домой по пустынным, медленно оживающим улицам. Любовь, привязанность и сумасшествие. Полную бесшабашность. Вот, что не получится утаить: рвется наружу, окрыляет звенящим смехом и легкостью в груди. Счастье переполняет твои легкие, и хочется дышать, хочется прыгать и смеяться до одури, хочется гореть и прожигать жизнь с размахом, срываться с места в головокружительное танго, впадать в бурный танец эмоций, сносящий к чертям всю твою былую рассудительность и спокойствие. Доктор Роберт Чейз встречал весну. Но ни разу не влюблялся. Принято, конечно, чувствовать игру и азарт, вляпываясь в эту чушь, еще классе в пятом. Когда одноклассница, сидящая рядом с тобой за партой, особо мило хлопает глазами, хотя ты уверен: она прекрасно понимает эту тему, выиграла олимпиаду и поедет на второй тур. Но ты все равно ощутимо краснеешь, сердце рвется, мурашки разбегаются с восторженным писком радости. Когда одноклассник, стоящий у доски, одет в непередаваемо классную рубашку, и ему точно идут пара верхних расстегнутых пуговиц, скинуть бы их вообще. Он болтает о какой-то ерунде по теме урока, шаркает ножкой и улыбается, сбивая с ритма дыхание и даря легкость и пустоту в голове. Принято влюбляться по весне, петь мартовским котом и целоваться на крышах, но, очевидно, Роберт не очень любит правила. Его душа – среди мятых рубашек. Он чувствует каждой клеточкой красного такого, предательски сбоящего органа сарказм, наполняющий вместо легкости до краев. Он не влюблялся в милую девочку. И даже в милого мальчика не прокатило. Его любовь со вкусом горьких таблеток, и уж точно антоним слова милая. Яркая, истеричная и смазанная. Всякая бывает, на самом деле. Иногда – пустая и пьяная, особенно ночью, иногда едкая, разъедающая до дна холодными совместными прогулками по темным улицам. У Хауса холодные руки и ледяное сердце, но минус на минус, как известно. И Чейз просто обнимает в ответ. Ему не нужны уроки математики, верно? И отогревает свое сердце. Но с рассветом это все – лишь спектакль. Все бессмыслица, пока кобальтовые глаза искрят, фонтанируя их личным безумием, и на все плевать, пока тебя целуют, яростно вжимая в стол. И все начнется заново. Его жизнь в руках, исчерченных ярко выраженными венами, по которым взгляд убегает, путаясь в лабиринте, куда-то в закатанные рукава; его жизнь спрятана за ребрами, надежно закрыта от чужих глаз. Она – самое сокровенное, что у Чейза есть; она же – самое малое из того, что он готов отдать. За ту любовь, что приправлена горечью их перепалок, разрушающимся бетоном стен мнимой защиты, ночным янтарным виски и полной луной, освещающей дорогу до дома. За диагноста Грегори Хауса. Их отношения похожи на классическую сказку про принца, идущего спасать принцессу, злого дракона и башню из камня. Чейз – принцесса без лишних споров, но Хаус не умеет играть по правилам, хоть и не прикопаешься: чистокровный дракон! Но такая сволочь, что пойти поискать. И принцесса влюбляется так, что сил сопротивляться неожиданно не находится. Да и желания, чего уж говорить, тоже. Принцесса навечно остается с драконом. Его чешуя ранит, конечно, особенно по ночам. У дракона огненное дыхание – остро думается Роберту, когда колкие сухие губы до одури сладко и терпко врезаются в его, мягко пахнущие растворимым кофе. Его личный дракон совсем не знает, что такое личное пространство наследницы королевского рода, и заключает в тесное, покрытое шипами кольцо. Но принцессу-Роберта все устраивает. Она лишь взбирается по колючкам, продирает крепкими точными руками лес недоверия, бросает, зажмуриваясь, динамит в бетонные стены драконового самоконтроля. Там, за подвесным мостом и рвом, среди кустов терновника и гуляющих каменистых дорожек, есть океан боли. В него впадают реки таблеток, горькой дружбы и неудачной первой любви. Где-то там, среди всего этого, стоит замок. И живет Роберт Чейз – в самом сердце дракона. Среди редких моментов удачи, до больного искреннего счастья – безмерно редких драгоценностей. Делит соседние комнаты с лесбийским порно и высококачественным бухлом. Но принцесса привыкла. Мы же все еще о реальности, правда? Просто она на сто процентов знает, что ни у первого, ни у второго нет сердца и замка из детских мечт, чтобы хранить там частичку доктора Грегори Хауса в ответ. В режиме реального времени Чейз задыхается под твердыми руками, откидывается назад, прогибаясь в пояснице, и отъявленно шипит, яростно кусая губы. Обнимает рукой в когда-то выглаженной рубашке за шею с острыми волосами, стягивает чужой галстук – какого вообще черта Хаус носит галстуки? – и сползает на пол, утягивая за собой. Мужчина сверху возвышается истинным драконом; он прекрасен в своем полном обличии. Возвышается сверху, тяжело дыша, притягивает за подбородок точным движением и снова целует, до звезд в глазах и стонов, до перебирающих в беспамятстве ног – боже, он будто забирает душу, и сердце колотится бешено, добираясь до горла, вступает в танец. Они снова где-то в полутемном коридоре, и в каждую секунду рискуют оказаться пойманными. Адреналин щекочет нервы, страшно до одури – равно как и хорошо, Господи. Целуются, как подростки, кусаются и сдирают руками больше пространства на любимой разгоряченной коже, прижимаются теснее и обнимают крепче, ближе, ярче, смелее; ноги становятся ватными, все подергивается дымкой безразличия, и только острые глаза напротив, юркие возбуждающие руки и бесконечный срывающийся на стоны шепот, ударяющийся эхом о коридоры больницы. Главный диагност и его протеже непередаваемо, безмерно, просто безобразно счастливы. Они целуются каждую секунду. Стоит команде отвернуться, стоит суете скрыть их сбой в работе всех систем, называемый любовью – и очередное нежное касание губ, тихий смешок Роберта и лицо «я-не-при-делах» Хауса; они пьют до позднего вечера, обсуждая темы от самоубийств китов до галактик и звезд, до акции на пиво и «боже, ты не заставишь меня смотреть мелодраму, дверь прямо, Чейз, я серьезно!». Они влюблены каждую секунду. Их гоняет Кадди, и ненавидят дежурные врачи. Презирают пациенты. И к черту всех. Чейз задыхается от смеха, скрываясь за поворотом, отбивает своей родственной душе пять и обещает, что еще неделю минимум не согласится на такие фокусы больше, но, конечно, обманывает и снова срывается в бег, оставляя диагноста разбираться с последствиями очередной шалости. И вспыхивает алым румянцем, когда гребаный мать его Хаус ловит его в центре холла и просто садит на ближайший стол, вручает в руки трость, притягивает за галстук и ярко-ярко целует на глазах у толпы. Ему наплевать, он хромает дальше по коридору уже через секунду, пряча нежную улыбку в вороте рубашки, а Роберт еще секунд десять растерянно хлопает глазами, непроизвольно проводя кончиком языка по губам, где еще свежеет поцелуй. И только потом догадывается спрыгнуть со стола медсестер, быстрым шагом исчезая в лабиринте кабинетов, с пылающим лицом обещая начальнику все кары Божьи. Стоит ли говорить, что они снова целовались уже через десять минут? Кары оказались весьма интересного характера – Хаусу хватило дыхания и наглости пошутить, когда стройные ножки скрестились на талии, взлохматив рукой пшеничное поле мягких волос. Они каждую секунду целовались. Каждую секунду были влюблены. И, наконец, каждую секунду просто оставались Робертом Чейзом и доктором Хаусом – теми, кто остаться порознь, однажды встретившись, уже просто не смог.