На заре

Ровный бег моей судьбы, Ночь, печаль и блеск души, Лунный свет и майский дождь в небесах.

Я летел по школе, сверкая новенькими кедами. В таком виде я посмел заявиться на урок английского и за это теперь отдувался. Дыхание было уже на исходе, а проклятая Викторовна никак не хотела отставать. — Бортник! Остановись, кому сказала! Маму в школу… завтра же! Меня трясло от страха и смеха. С одной стороны, злобного завуча боялись даже учителя. С другой — зрелище катившейся на своих кривых ногах толстухи Викторовны было таким уморительным, что вслед нам с хохотом оборачивался весь коридор. Она гналась за мной до самого угла, где её невольно затормозили курившие тайком старшеклассники. Что тут началось! От пронёсшегося по двору вопля у меня заложило уши, но через пару минут я махнул через забор и перешёл на шаг, с хрипом переводя дыхание. Домой идти не хотелось, тем более, что я сбежал с последних двух уроков и теперь шатался в гордом одиночестве. От нечего делать я прогулялся на городской пруд, скормил местным уткам половину своих бутербродов, полазил по заброшенной стройке художественного училища, разорвал штанину на брюках и погонялся за сворой котят на рыночных складах. Наконец, день принялся перетекать в вечер, и мне волей-неволей пришлось повернуть к дому. Притом, жутко хотелось есть, ведь мои запасы пошли на радость птицам. Быстро раздевшись и спрятав испорченные брюки, я тихонько проскользнул в свою комнату и схватил в руки запрятанную тетрадь. Вот уже несколько месяцев я записывал сюда стихи, обрывки приходящих мыслей. И сейчас вдохновение само ударило мне в голову, так и норовя спрыгнуть на белый лист новыми строками. И тут с кухни раздался негромкий, но стальной голос матери: — Лёва! Иди-ка сюда. Я поёжился, с тоской взглянув в окно: в дворовой песочнице деловито делили территорию два облезлых кота. Ветер гонял по тротуарам жёлтые листья, моросило. Я уткнулся лбом и носом в холодное стекло, разглядывая тяжёлые тучи над соседними домами. Хотелось туда, к ним, к свободе и небу. У них ведь наверняка нет задачек по математике и противных завучей… — Лёва! Со вздохом, я поплёлся прочь из комнаты. Под ложечкой неприятно засосало. Мамин тон не предвещал ничего хорошего. Она сидела за столом и грела ладони о дымящуюся кружку с чаем. У подоконника отец читал газету, усиленно прикидываясь скромной частью гарнитура. Что-то было неладно. — Скажи мне, почему посреди рабочего дня я получаю звонок от завуча по воспитательной работе с жалобой на поведение моего сына? — нарочито ровно начала мама. — Я просто не в её вкусе. Ухмылка на неё ожидаемо не подействовала. — Ты знаешь, как стыдно выслушивать подобное перед всем коллективом? Причём, не в первый раз! Егор, учебный год только начался, а ты уже на плохом счету. Когда она звала меня по настоящему имени, я сразу понимал, что дело плохо. Я отмахнулся: — Можно подумать, когда-то было иначе. — Перестань ёрничать! — вдруг вспылил отец, отрываясь от своего занимательного чтения. — Мне уже надоело видеть твои кривляния. Взрослый парень, а мозгов, как у пятилетнего. Подумать только, ей на работу звонят учителя, словно ты последний оболтус! Опять по гаражам шлялся? Я молчал, обиженно сопя носом. К щекам быстро приливала краска. В такие минуты я ненавидел его, его нравоучения, эту пропахшую ароматами картошки и лука кухню, а больше всего — самого себя, потому что не мог справиться с досадой и злостью. Где-то внутри скреблось противное ощущение, что отец прав, но всё моё существо протестовало против такого обращения. Ещё и его излюбленное «оболтус»!.. Ну до чего же гадко! — Миша, не кричи, — попыталась мама, но если отец закипал, то его было уже не остановить. Он взвинчивался и рычал, как разгоняющийся паровоз, и готов был снести всё на своём пути. Я поморщился, когда он хлопнул свёрнутой бумагой об стол, и навис надо мной: — Ты сейчас же — понял? — сейчас же берешься за ум, или это будет последний раз, когда я это терплю. И чтобы больше я подобного не слышал, ни от учителей, ни от соседей, ни от тёти Зины с третьего подъезда! А теперь иди в свою комнату и ищи любой учебник. Вечером проверю, как ты выучил следующую тему. Взял моду, засранец!.. Вслед мне неслось ещё много подобного, прерываемого возмущёнными возгласами матери. Он всегда отличался вздорным характером, и мне за столько лет стоило бы привыкнуть. Вся школа и три соседних двора знали меня, как отъявленного хулигана. Благо, что половина вертевшихся вокруг меня историй так и не доходила до родителей. Интеллигентные люди с безупречным воспитанием, они разочаровывались во мне с каждым годом всё больше. Последней каплей в чаше терпения стало моё разрастающееся увлечение стихами, а потом и музыкой. Я хорошо помнил тот день, когда они устроили мне разнос на тему несостоявшегося будущего. Тот скандал был, в общем-то, похож на этот. А за ним последовала ещё сотня, и по-другому уже быть, наверное, не могло. Я тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. Котов во дворе больше не было, а мне вдруг стало невыносимо противно и чуждо в этом месте. Аппетит пропал, аж в горле запершило. Быстро выглянув в коридор, я прислушался. На кухне всё ещё бушевали. Уже зная все печальные последствия наперёд, я проскользнул к двери и сорвал с крючка джинсовку. Натянул на ноги беленькие кеды. В последний раз взглянул на свой стол, заваленный горами бумаг, карандашами и ненавистными учебниками — и выскочил из дома.

***

Так я и летел по улице, перепрыгивая через низкие бордюры и натыкаясь на недовольных прохожих. На душе было мерзко и тяжело. Я отчаянно недоумевал, почему даже самые близкие люди не могут меня понять? Почему не могут принять таким, какой я есть? Да, я никогда не был примерным ребёнком. С самого детства озорничал, был скрытным и недоверчивым и потому мало с кем сходился. Не отличался ни послушанием, ни хорошим поведением. Да, со мной бывало сложно — но я всегда был искренним и с ними, и с собой! Не это ли главное в человеческих отношениях? Или я и правда настолько наивен? С неба начал накрапывать холодный дождь. Бесцельно шатаясь по паркам и проспектам, я окончательно промок и уже начал трястись от холода, когда ноги вдруг вынесли меня к «Ронду». Серый куб здания театра приветливо поблёскивал мне высокими стёклами, затесавшимися между остроугольных колонн. И какое-то странное чувство, на уровне подсознания, потянуло меня к тяжёлым входным дверям, некая уверенность, что сейчас я должен быть именно там. Внутри царила прохлада и тот особенный, хрустящий запах, который присущ обители творчества. Из актового зала неслась музыка, оттеняемая нестройным пением и дружным смехом. Проскользнув в фойе незамеченным, я протиснулся в приоткрытые двери. Медленно двинулся вдоль одинаковых рядов красных кресел, заваленных всяким пёстрым тряпьём, картонными кусками декораций и школьными портфелями. У ступеней тусовалась компания ребят всевозможных возрастов. Один напяливал на себя ведьминскую блестящую юбку, кто-то приставал к девчонкам, развалившись тут же, на сидениях. Подняв глаза, я замер. На краю сцены, заложив ногу на ногу, сидел парень с гитарой. Царивший вокруг хаос его, похоже, не касался никаким боком. Поза его была развязной и сосредоточенной одновременно, а пальцы быстро бегали по струнам. Как же он играл! От восторга я не заметил, как отрыл рот. Пока я беззастенчиво рассматривал его длинный, с горбинкой, нос, в голову полезли смутные ассоциации. Я вспомнил, что знаю его. Он часто курил на школьном дворе, за углом, а в таких обстоятельствах знакомились на удивление быстро. Правда, его всегда окружала многочисленная компания старшеклассников, которую побаивались даже такие оторвы, как я. В растерянности, я оглядел зал. И вдруг среди множества незнакомых лиц я заметил Бурова из параллельного класса. Мы с Димкой были давними друзьями, и я знал, что он числится в студии завсегдатаем. Удача сама шла ко мне в руки. Чуть не пискнув от довольства, я ринулся к нему. — Бортник? — удивлённо хмыкнул Димка, оторвавшись от оживлённой беседы и отводя меня в сторонку. — Ты откуда здесь? — Рачо, потом, — попросил я, не сводя глаз со сцены. — Кто это? Он проследил за моим взглядом и как-то странно усмехнулся. — Деньги вперёд. — Да я серьёзно, придурок, — зашипел я, боясь быть услышанным. — Познакомишь нас? Рачо по-дурацки ухмыльнулся и с готовностью закивал. Не успел я опомниться, как он ухватил меня за рукав и широким шагом потащил к сцене. Сердце заколотилось в груди, как шальное. А чёртов шутник Рачо встал прямо перед парнем с гитарой и во все лёгкие гаркнул: — Дорогой, а кто это такой и что он делает у нас в шкафу?! И пихнул меня прямо ему под ноги. Я стал пунцовым. Сзади дружно захохотал актовый зал. А Димка, отвесив мне ободряющий звонкий шлепок, с достоинством смылся. Я уперил смущённый взгляд в чужие кроссовки. Красивые, с красными полосками по бокам. Было очень стыдно и немного страшно.  — Нравится? — хмыкнул парень сверху, оторвавшись от гитары. Собравшись с силами, я гордо сдул с носа влажные пряди волос и поднял голову. — Круто играешь. — А всё думал — подойдёшь или нет. Проспорил самому себе, — задумчиво протянул он. — Ты что, знаешь Рачо? — Да с ним каждый раз — как первый, — фыркнул я, пытаясь скрыть смущение. — У меня тоже. У него был приятный смех, с модной хрипотцой. Я понял, что ему понравился этот маленький спектакль. Встретившись с ним взглядом, я машинально записал себе, что глаза у него глубокие, проницательные, совершенно карие. Никогда раньше не видел такого цвета. Он прищурился на меня слегка высокомерно. — Я тебя тут раньше не видел. И тут я стушевался, мигом поняв, что так и не нашёл предлога для знакомства. Зачем я вообще влез в этот разговор? Я лихорадочно задёргал плечом. За что же ухватиться? Он производил впечатление жутко умного парня. Мало того, что симпатичного до чёрта… — Книги, — выпалил я на одном дыхании. — Мне сказали, что ты разбираешься в литературе. Может, посоветуешь что-нибудь почитать? Он удивлённо похлопал ресницами, потом аккуратно отложил гитару в сторону и подзадумался. — Ну, давай, — он присвистнул ребятам, и кто-то шустро сунул ему карандаш с тетрадным листком. — А ты почему интересуешься? Я завороженно наблюдал, как он быстро и довольно коряво выводит на бумаге чернильные строчки. Так много строчек! И при этом почему-то хитро ухмыляется, поглядывая на меня исподлобья. — А я… записаться пришёл. В театральную студию. Тут же есть такая? Что это я, блять, несу?! Только бы не просёк! — Вся перед тобой, — хохотнул он и заорал остальным, с лёгкостью перекрывая общий гвалт: — Господамы, у нас новенький! Я поморщился, снова превратившись в объект всеобщего внимания. С десяток пар глаз с любопытством уставились на меня, кто-то приветственно помахал рукой. Парень сверху поймал мой взгляд и изогнул тонкие губы в улыбке. — Как тебя зовут? — Егор. Но все зовут меня Лёва, — меня потянуло улыбнуться ему в ответ. — А меня — Шура. Будем знакомы. И протянул мне широкую ладонь. Я ухватился за неё без задней мысли, как вдруг он рывком подтянул меня наверх, усаживая рядом с собой. Маленькая деревянная сцена на мгновение показалась мне стадионным подиумом — такое странное и волнительное чувство затопило меня от его близости. Теперь он казался практически моим ровесником, но веяло от него неким характером, почти сталью. Он отдал мне полностью исписанный листок. — Держи, интеллигент. Научишься читать и вперёд — бороздить просторы Большого театра. — Очень смешно. Я поспешно спрятал свёрнутый лист в карман джинсов. Не мог же я показать ему, такому гордому и холодному, что на самом деле мне хотелось скакать от счастья! Шура тем временем снова взял в руки свою акустику, бережно погладил лакированный корпус. Она была тёмно-бордовая, совсем не похожая на обычные жёлтые «фанерки». И где он только такую достал, раритет же настоящий! Его длинные, умелые пальцы зацепили струны. Я совсем притих, даже, кажется, забыл дышать. А он, подняв глаза от грифа, подмигнул мне. И внутри у меня что-то сладко ёкнуло. Было страшно одним лишним движением нарушить эту удивительную гармонию, охватившую нас двоих. Струны пели свои замысловатые, глубокие звуки, и мне было так хорошо, как никогда прежде. Рядом с Шурой я впервые за долгое время чувствовал себя на своём месте, и это казалось самым правильным в этом маленьком полутёмном зале, за окнами которого бушевал сентябрьский ливень. — О чём задумался? — подал голос Шура, не отрываясь от тихой игры. — О доме. Знаешь, я сегодня сбежал от своих, — я невесело покачал ногами, — опять. — Что, затрахали? — его густая бровь многозначительно вздёрнулась. — Ты поверь, я тебя понимаю, как никто другой. Мать, если взбесится, начинает в меня посудой кидаться. — Пластиковой? — вытаращил глаза я. Мысль о том, что моя прелестная и миниатюрная мама станет вдруг швыряться суповыми тарелками, казалась мне неимоверно глупой и в то же время страшной. — Да нет, кастрюлями. По его сложному и отстранённому лицу было невозможно понять, шутит он или нет. С каждой секундой моё притяжение к этому странному человеку только росло. — А отец? — Не видел его лет пятьдесят. — А ты хорошо сохранился. — Вот поживёшь с моё — и посмотрим, — фыркнул он. — А сколько тебе? Вот я и ляпнул, что вертелось на языке с самого начала. Шура горделиво встряхнул своими густыми волосами. — Пятнадцать. Я в музыкальном учусь. А ты? — В шестидесятой школе. Я тебя там видел, — снова выпалил я. — Ты тоже с Рачо дружишь, да? — Дружу, — прищурившись, кивнул он, — и не только с ним. И не только дружу. — И хмыкнул на мой подзависший взгляд. — Расслабься, ты не в моём вкусе. — Очень мне надо. От смущения и внезапной обиды я обхватил себя руками и принялся разглядывать гвозди в старом дощатом полу. Шура дружески пихнул меня в плечо, а потом и внаглую привалился ко мне боком. — Мы с тобой подружимся, Лёвка. Хочешь? Я застыл и только молча хлопал глазами, глядя, как он довольно улыбается. Я не мог поверить собственным ушам! — Шутка, — хохотнул он. — Как будто у тебя выбор есть.

***

В тот вечер он провожал меня. Как оказалось, мы жили в одном районе, через несколько домов друг от друга. Дождь так и не прекратился, из переулков завывал промозглый ветер, норовя залезть под тонкие куртки. Но нам двоим вздумалось вприпрыжку шагать по лужам — всё лучше, чем трястись в дребезжащем автобусе. Мы шли плечом к плечу, нарочно ступая поглубже, чтобы окатить друг друга холодной водой, и к концу прогулки были мокрыми до трусов. Шура хрипло гоготал, травя мне разномастные байки, дразнился, курил. От бесконечного смеха у меня разболелся живот. Мне до разъедающей досады не хотелось расставаться с ним — таким живым, задорным, таким близким. Я был совершенно очарован. Он довёл меня до моего подъезда. — Вон там мои окна, — я указал пальцем вверх, и Шура послушно запрокинул голову. — Мои уже, наверное, спят. Свет, действительно, не горел. Было совсем поздно. А мне было восхитительно наплевать за намечающуюся взбучку: так я был счастлив в ту минуту рядом с Шурой. — Приходи завтра курить, — сказал я, глядя на него. Шура тоже посмотрел на меня, хмыкнул. Его волосы прилипли тёмными сосульками ко лбу, и круглые глаза теперь казались ещё больше. Я поймал себя на том, что пялюсь. — А ты хочешь?