На заре

Едва затрещал старый механический звонок, как я схватил сумку и кинулся вниз по лестнице. В школьном дворе было шумно. Пользуясь тем, что учителей на крыльце не наблюдалось, я вытащил из-за уха сигарету и закурил. Получалось вальяжно. Я прогуливался по дорожкам, гордо пыхтя в лицо каждому встречному и хихикая над недовольными гримасами девчонок. Никто ведь не знал, что пускать красивые дымные колечки меня научил Шурик. И тут из-за угла раздался призывный свист. Обернувшись, я столкнулся глазами с предметом своих размышлений. Он энергично махал мне рукой. — Шурка! — радостно крикнул я и побежал к нему. — Ты откуда здесь? У тебя же ещё два урока литературы! — Ты сам слышишь, что говоришь? — хмыкнул он, хлопая меня по плечу. — Ну кто в здравом уме будет торчать там в пятницу вечером? Окружавшие его парни дружно загудели. Я слегка стушевался под их взглядами. Вот уже месяц, как я лелеял нашу с Шурой дружбу, а привыкнуть к его банде так и не смог. Все они казались мне жутко взрослыми, заносчивыми бугаями. Говорили со мной мало, смотрели свысока. Когда ты подросток, даже два жалких года — это огромная разница. Мы вдвоём отошли от остальных к спортивной площадке и уселись на нагретую солнцем трубу. Шура свистнул у меня последнюю сигарету, порылся у себя в сумке и выудил оттуда ароматную булочку. — Держи, — протянул мне угощение. — Тебе тут ещё сидеть до конца дня, голодный будешь. — С яблоками? — восторженно пискнул я и принялся за еду. Нудный школьный день уже не казался мне таким невыносимым, солнце светило особенно ярко, а внутри у меня было как-то необыкновенно хорошо. Странное дело! — Завтра вечером репетиция, не забыл? Худрук придёт, надо быть обязательно. — А костюмы тоже обязательно? — облизывая пальцы, поинтересовался я у него. — А то, — Шура довольно взглянул на меня, вздёрнув подбородок. — У меня кстати самый красивый. — Ты же — блядская фея, конечно, он красивый, — прыснул я. — Крылышки, блёстки — и всё розовое! Он больно ткнул меня в бок. — Ты слова выучил, критик поддиванный? Я ойкнул и безнадёжно покачал головой. Театральная студия, ощущение сцены — всё это нравилось мне, но перспектива зубрить наизусть десять страниц Шурикова кривого почерка меня совсем не прельщала. Лучше бы я занялся стихами! И тут меня прямо дёрнуло от неожиданной догадки. Моих сочинений накопилось уже порядочно в моей толстой, обтрёпанной тетради. В последнее время вдохновение стало посещать меня всё чаще. Слова будто сами приходили в мою кипящую голову, руки требовали действия. И я много думал, грыз карандаш, иногда засиживаясь за столом до полуночи, за что часто получал нагоняи от матери. Но оно того стоило, это было чем-то новым, волнительным. В такие ночи мои мысли заводили меня очень глубоко, в самые потаённые уголки души, и, по правде, это вызывало во мне и испуг, и любопытство. Меня всё чаще стало одолевать желание поделиться своим сокровенным творчеством с кем-нибудь. И первой и единственной родственной душой для меня стал, конечно, Шура. За это короткое и сладкое время он успел прочно закрепиться в моей жизни и вытеснил собой всё прежнее, всё несущественное. Меня тянуло к нему, постоянно. Мы виделись почти каждый день, на больших переменах, и после школы, и в «Ронде» на репетициях, и даже всего этого мне было недостаточно. Мы могли говорить часами, забывая совершенно обо всём, и рядом с ним я мог не бояться выдать лишнего. Он понимал меня с полуслова, с полувзгляда. Никогда, ни с кем у меня не было подобной близости. И под действием этого незримого притяжения я чувствовал, как меняюсь. Менялось само моё сознание, моё видение. Другим я мог бы сказать, что дело в Шуриных книгах: я всерьёз занялся своим образованием, правда, больше половины его списка не оказалось даже в Главной городской библиотеке, и мне было, куда стремиться. Да, я мог бы, но я никогда не умел врать самому себе. Видимо, заметив мой долгий взгляд, он повёл плечом. — Ты чего, Лёвчик? Я ещё не успел закончить мысль, как руки сами вытащили из сумки драгоценную тетрадь. — Слушай, Шур, — на одном дыхании решился я, — тут такое дело… У меня сосед по клетке стихи пишет. Вот, попросил меня оценить. А я ничего в этом не смыслю. Может, ты посмотришь? У тебя ведь опыт уже есть. — Ну, можно, — немного удивлённо согласился он и взял тетрадь. Начало было положено.

***

На репетиции я, разумеется, облажался. Руководитель хмурилась, слушая мой жалкий лепет — текст я так и не выучил. В итоге она просто выгнала меня со сцены. Пристыженный и уставший, я упал на стул за кулисами и закрыл глаза. Но задремать мне не удалось из-за хлопнувшей двери. Откуда-то сбоку раздался знакомый хриплый смех. Тут же зашелестели декорации, загрохотала сваленная вешалка — это вернулся актёрский состав. Я повернулся к ним и оторопел. Старый рояль был строго неприкосновенен. Это знали все. И вот прямо на него преспокойно запрыгнул Шура! Развалился на животе, довольно подперев подбородок ладонями. Потом заметил меня, улыбнулся и жестом поманил ближе. Как зачарованный, я поднялся и на слабых ногах устремился к нему. Он был весь в прозрачном, розоватом фатине. В Шекспировской пьесе ему досталась роль лесного эльфа, его голые колени прикрывала только туника. Как он был хорош!.. Я облокотился локтями на крышку рояля и восхищённо рассматривал его, не слыша гомона остальных. Шурины глаза задорно блестели и от чёрного карандаша казались мягче, нежнее. Я совсем потерялся в нём. И очнулся, только когда понял, что он настойчиво зовёт меня по имени. Стушевавшись, я неловко отшутился, чем вызвал всеобщий смех. Потом ребята постепенно потянулись на сцену отыгрывать следующий акт, оставив нас вдвоём. Мы сидели рядом на узком бархатном пуфике. Я наблюдал, как Шурины пальцы быстро летают по старым клавишам. В какой-то момент он взял мою ладонь и положил её к своей. Медленно переставляя пальцы, он показывал мне нужные позиции и тихо посмеивался моему смущению. А я замирал, чувствуя, как колотится в груди сердце.

***

Одним осенним вечером Шурик привёл меня к себе. Его квартира была мне хорошо знакома: небольшая, уютная, пропитанная настоящей атмосферой творчества. Привносил её Шурин загадочный дядя, с которым мне никак не удавалось встретиться. Он всё время пропадал в студии со своей «Солнечной стороной». Шура не закрывал рта, воспевая его таланты, а мне оставалось только пускать слюни от восхищения. Мы напились чая, а затем Шурик потащил меня в свою комнату. Здесь царил привычный полумрак, на полу валялись вперемешку черновики. Шура работал над новой песней. Я завистливо наблюдал, как он взялся за инструмент. Как вдруг он взглянул на меня и хитро подмигнул: — Хочешь со мной? Давай, садись. Я подумал, что ослышался. Шурик никогда не позволял мне и пальцем коснуться гитары. Замявшись под его выжидающим взглядом, я нерешительно присел на край. — Лёвчик, я не кусаюсь, — рассмеялся он. — Будем научить тебя основам, — и вложил акустику в мои руки. — Держи нежно, как товарищ Жеглов говорил. Расслабь локоть, вот так. Не напрягай пальцы левой руки, она должна быть лёгкой и подвижной… Уже лучше. Небольшая с виду гитара показалась мне жутко неудобной, громоздкой, но я терпеливо молчал. Всё во мне замерло от счастливого неверия. Шурик учит меня играть! После получаса честных мучений, я понял, что гитаристом мне точно не стать. Натёртые пальцы саднило и щипало, струны путались. Я сопел от недовольства, мысленно обругивая себя за неумелость. Шура тихо подсказывал мне на ухо, и от его тёплого дыхания по коже разбегались колкие мурашки. Это совсем не помогало делу. — Я не могу, — захныкал я после очередной неудачи. — Шурка, мне больно. — Всем в первый раз больно. Надо потерпеть, скоро привыкнешь. — Не привыкну, — продолжал капризничать я. — Я никогда не научусь так же хорошо, как ты. — Как я — не научишься, — философски согласился он. — Научишься лучше. У тебя есть способности. — Правда? — Я же вижу. Я просиял. Шура легко кивнул мне и передвинулся назад, приобнимая меня за плечи. — А теперь выпрями спину и перестань терзать гриф, — наставительно пробормотал он мне в макушку. Меня пробил горячий удар. Его грудь прижалась вплотную к моей спине, и мне стало очень жарко от его рук, спустившихся к моим запястьям. — Аккорд C, помнишь его? Смелее, не бойся. — Я и не боюсь, — слабо попробовал я, заставляя непослушные пальцы зажимать нужные лады. — Ты дрожишь, — тихо заметил он, не убирая рук. Время для меня остановилась, мы замерли так. Меня охватило глупое волнение, трепет от его близости. А он всё прижимался ко мне, согревая теплом своего тела и упираясь острым подбородком в плечо. Что же ты со мной делаешь, Шурик?.. Дверь в комнату неожиданно распахнулась, и мы оба вздрогнули. — А, учитесь, черти? — привыкший к громкой Шуриной маме — Инне, я просто улыбнулся ей в ответ. — Ужинать будете? — Мам, не мешай, — хмуро отозвался Шура, отстраняясь от меня и вновь усаживаясь рядом, бедром к бедру. — Мы же заняты. Она оглядела нас внимательным взглядом. Был у неё этакий материнский инстинкт — контролировать всё и вся. — Да ты Лёвку замучил уже совсем! Давайте заканчивайте с этими глупостями и марш на кухню. Я блинков домашних сделала, пальчики оближешь! И, развернувшись, командно взмахнула полотенцем. Шура закатил глаза. — Ты ей нравишься, — съязвил он, почти ревниво. — Хочешь есть? Конечно, я хотел. Но ещё больше я хотел и дальше сидеть рядом с ним, слушать его хриплый голос. Пусть и пришлось бы заплатить за это кровавыми мозолями на пальцах. Шурик, мой улыбающийся, родной Шурик — он стоил всей крови на свете.

***

Спустя неделю я протирал штаны на подоконнике актового зала. Усиленно делая вид, что поглощён чтением, я то и дело косился на сцену и за кулисы. Не знаю, кого я больше хотел обмануть — себя или учебник, а моего друга всё не было видно. Учёба у нас заканчивалась в разное время, и для меня уже вошло в привычку ждать его здесь, в неприметном углу за шторой. Сегодня он опаздывал. Но не успел я и замечтаться… — Лёвчик! Иди сюда, есть серьёзный разговор. От неожиданности я встрепенулся, выныривая из книги. При виде облокотившегося на кресла Шуры мне стало сначала радостно, а потом немного страшно. Он смотрел на меня прямо в упор, и в руках у него я увидел свою тетрадь. Сердце камнем упало вниз. Напряжённый и притихший, я последовал за ним в подсобку. Шурик уселся на скрипучий стол, положил ногу на ногу. Я последовал его примеру, часто сглатывая от сухости в горле. Интуиция упрямо подсказывала мне, что сейчас что-то случится. Он заглянул мне в глаза и вкрадчиво улыбнулся. — Послушай, Лёва, если ты пишешь стихи, то не надо этого стесняться. Точно не передо мной. Я ведь всё сразу понял. Я почувствовал, как заливаюсь краской до корней волос. Но как?.. Как он узнал? Меня выдали собственные глаза? — У тебя очень узнаваемый почерк, — ухмыльнулся он и взял меня за плечо. — Это хорошая вещь, Лёвчик. Я показал их Карасю, знаешь? И он сказал, что в них есть потенциал. — Показал дяде? — в ужасе воскликнул я. От стыда и смущения мне захотелось провалиться поглубже. Очень глубоко. — Шура, зачем? Что мне теперь делать? — Успокойся, дурик. Ты — поэт, понимаешь? Лёвчик, это же замечательно! — отложив тетрадь, он притянул меня к себе и впервые по-настоящему обнял. — Я так рад за тебя. Ты — поэт! Настоящий поэт, Лёвка… Лёвчик, я горжусь тобой. Я зажмурился и крепко стиснул его в ответ. Шурик засмеялся мне в шею, и от щекотки и восторга я почувствовал себя самым счастливым человеком на земле.

***

С этих пор я всерьёз занялся стихами. После пары крупных ссор, даже родители махнули рукой на мои ночные закидоны. Я обложился книгами с ног до головы, стал уделять «Ронду» всё свободное время, прописался в библиотеке завсегдатаем. Правда, моя успеваемость неуклонно покатилась вниз. Какая тут, к чертям, тригонометрия, когда томные картинки будоражили моё сознание, лишая сна? Шура и я — мы вдвоём, в целом мире. Так просто и сложно одновременно. Мы бегали по заснеженным паркам, дурачась, как дети. Засиживались допоздна, погружённые в свою музыку и друг в друга. Со временем, у меня стало неплохо получаться играть стандартные мелодии. А Шура пробовал импровизировать — в такие моменты всё вокруг для меня исчезало. Оставались только его тёплая комната, смятая кровать, его опущенные ресницы. Я не сразу осознал, что вот оно — моё найденное счастье. А затем наступила весна.