На заре

На заре голоса зовут меня. На заре голоса зовут меня.

— Егор, мне нужно с тобой поговорить. Я уже привычно подобрался, но внешне вида не подал. Руки были заняты механическим делом: я собирал чемодан. За окнами палило первое летнее солнце, закончилась школа, начиналась другая жизнь. Впереди меня ждал Бобруйск. И Шура. Мама тоже это знала. Она аккуратно присела на край кресла и сложила руки на коленях — плохой знак. — Это связано с твоими увлечениями, — не дождавшись ответа, сухо продолжила она. — Я волнуюсь за тебя. Я оторвался от сборов и взглянул на неё. — Мам, я устал тебе повторять, наша музыка — это наша жизнь. Для меня нет ничего важнее. Постарайся это понять и не трать время на уговоры. — Но ты же не будешь всё время этим заниматься! Тебе нужно искать работу, жильё… — Я уже нашёл. Шурик пристроит меня к себе на комбинат. Поживу в служебном общежитии, пока не найду квартиру. Мама покусала губы, и я внезапно понял, что её волнует совсем не музыка. В воздухе маленькой комнаты повисло напряжённое молчание. Я постарался полностью погрузиться в процесс раскладывания кассет по коробкам, но спиной я чувствовал её тяжёлый неотрывный взгляд. — Послушай, сынок, — странным голосом начала она, — ваша дружба с Шурой — это хорошо. Я рада, что у тебя есть человек, который готов тебя во всём поддержать. Но иногда… Лёва, ты должен понимать, что везде есть свои границы, даже в дружеском общении. — Что ты хочешь этим сказать? — ровно спросил я, не поворачивая головы. — Я только хочу предостеречь тебя от возможных ошибок. Каким бы близким он тебе ни был, это другой человек, и у него своя жизнь. Личная жизнь. Я почувствовал, как ей неловко и даже неприятно говорить всё это, и меня пробрало хинным смехом и раздражением. Интересно, она действительно не догадывалась или только делала вид? На мгновение захотелось проверить. Открыто, жёстко высказать всё ей в лицо. Лишь бы не чувствовать, как холодные, полные безразличия слова режут тупым ножом тоскующее сердце. Но это наваждение быстро спало, оставив мысли течь спокойным потоком. Моя любовь не стоила никаких пустых слов и не стала бы слабее от чужого осуждения, не смогла бы уйти или забыться. Я был честен перед самим собой и в этой правоте ощущал свою силу. Я поднял на неё глаза и ответил: — Понятия не имею, о чём ты говоришь. Мама с несколько секунд выдерживала мой немигающий взгляд, а затем отвернулась к окну. — Будь осторожен, Лёва. У меня насчёт него плохое предчувствие.

***

Бобруйск встретил меня незатейливой жизнью спокойного промышленного городка и мелким холодным дождём. Казалось, здесь всё всегда шло своим чередом, а о случайном дорожном происшествии могли говорить всю оставшуюся неделю, потому что новостей посущественнее не было и быть не могло. Мне очень скоро полюбились его тенистые скверы и широкие проспекты, пестреющие палатками с мороженым и газировкой. А когда я принимался скучать по шуму и непрерывному движению родного Минска, живо напоминала о себе новая работа на заводе. Теперь ей было занято всё прежде свободное время, и даже больше. Сам того не заметив, я окунулся во взрослую жизнь по уши и быстро пресытился ей сполна. Неизвестно откуда свалились вдруг чуждая ответственность, постоянный страх облажаться, выставить себя в плохом свете. Всё было неизвестным и оттого пугало — гремящие станки, которые видели ещё пресловутого лысого дедушку, отца великого социализма, мрачные работники цеха, угрюмо косившиеся на меня из-под низких касок. Сам воздух был тяжёлым и спёртым, я весь до корней волос пропах свербящим запахом железа и горячей резины. Вся оставшаяся энергия уходила на поддержание статуса самоуверенного профессионала, а нашей музыке и Шурику доставались её жалкие крохи. Стыдно признаться, нашими общими ночами я мог просто отключиться в процессе и пропускал всё самое интересное. Иногда отключался Шура. Мы никогда не укоряли друг друга, а моя нежность к нему становилась всё сильнее. Я уже не мог представить себе жизнь без него. Исчезни он однажды — я знал — я просто умер бы от горя и одиночества. Он поддерживал меня во всём. Заглядывал в гости во время смены, направлял неумелые руки. Даже пробовал уговаривать меня переехать жить к нему, уверяя, что родители только обрадуются. Я отшучивался, что уже слишком подружился с местными тараканами. По правде говоря, в старом общежитии было не так уж и плохо, и никаких тараканов там не было и в помине. По утрам на кухнях крутили сводку последних новостей и даже неплохие зарубежные песенки. Соседи мне попались тихие, в стены никто не стучал и по кроватям не прыгал. Наверное, такие мысли приходили в голову только мне одному. Среди немногочисленных жильцов я был практическим самым юным. По вечерам «Братья по оружию» — так, с моей подачи, Шура окрестил нашу новую группу, собирались в концертном зале Дома культуры, принадлежавшего шинному комбинату. Зал был небольшим и тёмным, со скрипящими от старости полами и деревянной полукруглой сценой, которая всадила в наши мягкие места не одну занозу. Но как мы были счастливы! Наконец, у нас были возможности и средства, чтобы осуществить задуманное, и наша детская мечта начала принимать очертания долгожданной реальности. Когда во время одной из репетиций к нам завалился жутковатого вида бугай — похлеще даже обычных Шуркиных друзей — и милостиво разрешил называть его Костылём, я почувствовал приближающийся приступ мигрени. Весь в наколках, с чёрными от гуталина пальцами, здоровенный, как шкаф. Он оказался бывшим выпускником исправительной колонии для несовершеннолетних. Но при всей внешней суровости, Костыль обладал на удивление высоким и задорным голосом, что мне сразу приглянулось. Я почему-то решил, что именно таким фальцетом нужно исполнять наши песни. Так Костыль повысился до вокалиста. Шурик шутил, что принцип «сам себя не похвалишь — никто не похвалит» работает на нас, как нельзя хорошо. Упиваясь внезапно подступившим взрослением, я исписывал толстые тетради целыми стопками. Стихи получались надрывные, злобные и непременно о любви. Парням это дело очень нравилось. А, может, им было всё равно, о чём петь. Песни наши больше напоминали крики и вопли на грани самовлюблённого экстаза под разъярённою какофонию Шурикова баса и духовой секции. А большего разгорячённым сорвиголовам и публике под стать и не нужно было. В конце концов всё это безобразие переросло в «Берег истины», а у нас случились первые в нашей карьере гастроли по стране. Вместе с нами, в дребезжащий прокуренный автобус уместились двухнедельный запас спиртного, который хитрец Рачо раздобыл невесть где, тяжеленный гроб и гора подушек — часть сценического представления, в котором я самозабвенно вживался в роль армейского стриптизёра. Инструменты были бережно запрятаны в чехлы и переложены мягкой плёнкой. Шурик примостился на соседнем сидении и всю дорогу бессовестно тискал меня за коленки, не обращая внимания на то, что я пихал его в бок и опасливо поглядывал на парней. Они не знали. Не знал никто. По крайней мере, мне хотелось в это верить. За пролетевшее время мы сумели привыкнуть к игре на публику и даже выработали целую стратегию поведения в кругу друзей. Только свою трепетную нежность мне так и не удавалось скрыть. Поначалу парни втихаря посмеивались, глядя, как мы с Шуриком мостимся на одном подоконнике или крадём друг у друга куртки и сигареты. Но со временем привыкли все без исключения, а Рачо на вопросы о наших якобы тёплых отношениях флегматично отмахивался: «Это у них дружба такая!». Лишь стены в тесной Шуриной комнате знали, как пылко и собственнически он умеет дружить, когда между нашими телами исчезала последняя преграда.

***

Одним осенним ранним утром мы лежали в его постели и курили в открытое окно, пользуясь редким случаем. Родители давно были на работе, а у нас впервые на неделе выдался свободный день, который мы собирались посвятить друг другу. Затушив окурок в пепельнице на полу, Шура потянулся ко мне, ложась грудью сверху. От его обнажённой кожи шло мягкое тепло. Я задумчиво запустил пальцы ему в волосы, расчёсывая гладкие отросшие пряди. За последние месяцы он как-то быстро и незаметно повзрослел, превратился из язвительного мальчишки в ошеломительного парня, который теперь настойчиво тёрся об меня бёдрами, намекая на совершенно взрослые последствия. Я затянулся, медленно выпустил дым в потолок. Шура облизал губы, выхватил у меня сигарету и в две затяжки докурил до фильтра. Не дал мне и вздохнуть, чтобы возмутиться — пачка у меня была последняя. Скользнул языком в мой рот, настойчиво сминая губы, шумно задышал в щёку. Я послушно поддался его напору, а затем перевернулся, подминая его под себя. Шурины руки обвили меня за плечи, сцепились в замок за шеей. — Лёвчик, нам надо поговорить, — выдохнул он, глядя на меня томными глазами. — Сначала купи мне новых сигарет — и поговорим. — Это о нашей музыке. — Ну, это всё меняет, — съехидничал я, но, увидев, как посерьёзнело его лицо, притих. — Шурка, ты чего? Шура задумчиво поглаживал мою спину, скользя коленом вдоль бедра. Во мне вдруг проснулось яростное, ревностное желание всегда защищать его, прятать от любых невзгод. Такой он был нежный и открытый в эту тихую минуту. — Я хочу, — медленно проговорил он, глядя мне прямо в глаза, — чтобы ты начал петь свои песни. Я подумал, что ослышался. Но мой друг смотрел на меня совершенно спокойно, без тени улыбки. — Шурик, я ведь никогда не занимался голосом, — со смешком попробовал я. — Ты представляешь, что это будет? Куча полуголых парней, блюз рваных подушек и я со своим мяуканьем. Он спокойно пожал плечами. — Я буду работать с тобой. Главное — желание, Лёвчик. — Моё или твоё? — А есть разница? Хмыкнув, я встряхнул головой, отбросил с лица длинную чёлку. Легко шлёпнул его по ягодице, признавая поражение. В ответ Шура приподнялся на локтях и мягко ткнулся лбом в мой. — Никто не споёт твои песни лучше тебя, — сказал он шёпотом, как-то болезненно искренне, а я потёрся об его нос. — И это не обсуждается. У меня… есть кое-что для тебя. Я долгим взглядом проводил его покатые плечи, стройные ноги, когда он выбрался из постели и принялся рыскать в столе. В Шурике было, на что залипнуть. Беззастенчиво любуясь его смуглой кожей, я не заметил, что он обернулся и смотрит на меня насмешливыми глазами. — Ты во мне дыру пропалишь, Бортник. — Сам виноват, — невозмутимо ответил я, но взгляд всё-таки отвёл. — Шур, ты такой красивый. Он ухмыльнулся и сел рядом, протянул мне плотный конверт. — Я знаю, Лёв. Открывай. Со вздохом, я вскрыл картон и вытащил два синих, хрустящих билета. Похлопал ресницами. Взглянул на Шуру. — Ты же не серьёзно? Шура молчал, только тёмные глаза довольно поблёскивали в полумраке. — Шурик, это же Альянс! Это… это же!.. — от восторга я потерял дар речи. — Ты пойдёшь со мной? Завопив, я кинулся к нему в объятия, опрокинул на спину и прижался к его губам. Шура лениво отвечал на поцелуй, а потом потянул мою голову вниз, расставил коленки и выгнулся навстречу…

***

Стадион поразил меня своими масштабами. Повсюду толпились люди, стоял невообразимый гам. Одуревший от шума и света, я едва успевал за Шуриком. Для верности я вцепился в его руку и не отпускал, пока мы не оказались на местах. Отсюда открывался отличный вид на сцену и трибуны. Я плохо запомнил концерт. Свет слепил, воздух разрывало от грохота. Музыка текла сквозь меня, и я, дрожа от наслаждения, орал во всё горло вместе с Шурой:

«На заре голоса зовут меня На заре!»

Осознание, что всё закончилось, пришло ко мне не сразу. Я очнулся от эйфории, когда Шурик тащил меня куда-то по высоким ступеням. — Стой, туда же нельзя! — испугался я, косясь на компанию охранников неподалёку. Проход перед нами был заманчиво свободным. — Такой шанс бывает раз в жизни! — сердито зашипел на меня Шура, и я увидел, как горят у него глаза. Почти умоляюще. — Они там в полном составе! Бежим, ну чего же ты? И мы решились. Ох, как мы драпанули! Вслед нам разъярённо завопили, а мы расхохотались, задыхаясь от волнения и восторга. Железная лестница, несколько тёмных коридоров — быстрее, быстрее! — мы чуть не сбили кого-то по дороге и неожиданно вылетели за сцену. Я оторопело затормозил, впечатавшись в Шурика. Ребята из Альянса… Они самые, так близко! Они преспокойно курили в уголке, переговариваясь друг с другом. Вокруг шныряли рабочие, собирали оборудование. У меня предательски задрожали пальцы. — Шурик, куда? — зашептал я, ухватив его за рукав, но Шурика неумолимо несло к цели. — Привет! — взволнованно пискнул он, а музыканты с удивлением уставились на нас. — У вас такая крутая музыка! Журавлёв моргнул и растерянно улыбнулся. — Вы откуда тут, пацаны? — Мы — местные, — смешно загордился Шура и подтолкнул меня вперёд. — Дадите автограф моему другу? Я во все глаза пялился на Игоря. Он оказался совсем невысоким, щуплым, по-юношески забавным. Вряд ли он был намного старше нас. И било от него ощутимо живым таким задором. — А он что, язык проглотил? — засмеялся кто-то из музыкантов. — Олег, — мягко одёрнул его Журавлёв. Затем взглянул на меня, уже внимательнее. — Ты не видишь, что ли? Ребята ведь из наших, чай легенды будущие! Ну, иди сюда, — и выудил из кармана кожанки позолоченную авторучку — раритет! Сглотнув сухость в горле, я машинально протянул ему левую руку. — Тебя как зовут, а? — Лёва. А это — Шурик. Он хороший, правда. Только наглый. Шура покраснел. Игорь весело рассмеялся. — Чудные вы, парни. Но мне нравитесь. Музыку любите? — Любим, — я завороженно наблюдал, как он выводит на моём предплечье витиеватую подпись. — И вас тоже любим. Мы вас когда-нибудь на свой концерт пригласим. Журавлёв странно глянул на меня. Серьёзно так, со скрытым одобрением. — А можно вопрос? — не удержался Шурик, от нетерпения переминаясь с ноги на ногу. — Вам нравится Sting? — Sting? — Игорь ухмыльнулся. — Да он же полный отстой! Шура завис. А я, не вытерпев, расхохотался вслед за «Альянсом». Никогда ещё мой бедный друг не был так близок к провалу.

***

Стадион стал единственным светлым событием по возвращению в родной Минск. Родители приняли меня почти прохладно, задав для вежливости несколько дежурных вопросов о здоровье и деньгах. Потом отец ушёл в гараж и застрял там до поздней ночи. Мама сидела на кухне за книгой, в квартире стояла странная неуместная тишина, хоть ножом режь. Старая комната встретила меня слоем пыли на полках с драгоценными машинками. В моё отсутствие никому в голову не пришло за ними приглядеть. Я опустился на кровать и долго смотрел в пустоту, поневоле вслушиваясь в шум ветра за окнами. Я вдруг осознал, как сильно отдалился от семьи за последние несколько месяцев… лет? Словно они никогда и не были мне родными людьми, словно всё хорошее и тёплое, что хранили полароиды в старых альбомах, было не со мной. Я не чувствовал горечи, не было тяжести в сердце. Мне только жаль было того мальчишку с леденцом и самодельной гитарой, задорно улыбающемуся мне из старой фоторамки. Как будто он только что навсегда лишился всех своих сокровенных и отчаянных мечтаний. Пропал навсегда, сбежал в выдуманную страну, где всегда есть место непредвзятому счастью. А вернулся кто-то совсем другой. И этому другому было ровным счётом всё равно, что он не оправдал возложенных на него надежд. Ему это было не нужно. Нет, я никогда не умел врать самому себе. Родители не просто не понимали меня — они и не пытались. Мне вдруг стало легче. Так, словно долгий груз обязательств и ненужной привязанности к прошлому наконец оставил меня. Я сидел в сгущающейся темноте и прощался с собой прежним, прощался навсегда. Дороги назад уже не было. Шура тоже понимал это, и я был до дрожи благодарен ему за молчаливую поддержку. Мы сидели на кухне в его квартире, переплетя на столе пальцы. Когда я уходил к нему в ночь, отец застал меня в коридоре и внезапно устроил настоящие разборки. — Ты уже дома и спать не хочешь? — ощетинился он, глядя, как я невозмутимо натягиваю куртку. — Куда ты собрался, я тебя спрашиваю? — К Шурику. Я буду ночевать у него. — Опять твой… патлатый? Отец взглянул на меня исподлобья, переступив с ноги на ногу. Глаза у него были злые и абсолютно чужие. — Ты, может, и в кровати с ним в одной спишь уже? Ты себя со стороны видел? Глядишь ему в рот, таскаешься за ним хвостом, как последний сукин сын-… — Не смей говорить так о нём. Я сам не понял, когда оказался так близко к отцу, а голос превратился в хрип. На ругань из спальни вышла мама, застыв в дверях безучастным привидением. Я не ждал от неё слов поддержки и почувствовал себя лишним в тесном, пропитанным отторжением коридоре. Отцовская рука вдруг ухватила меня за воротник, а он заговорил угрожающе тихо: — Ещё раз ты попробуешь говорить со мной в таком тоне — я тебя вышвырну за дверь. Вырастил, на свою голову. Пошёл вон отсюда, подлец. И отпихнул меня к двери. Мама всё так же подавленно молчала. Я плохо помнил, как добрался до дома Шуры. Он только взглянул на меня — и сразу всё понял, без слов. Стянул болтающийся шарф, взял за руки и долго смотрел в глаза. Потом повёл за собой на тёмную кухню, налил что-то в стакан, и я послушно опрокинул его в себя, жмурясь от жжения в горле. В эту минуту, кажется, родились мы. Родились «Би-2» — наперекор всему, из нашей любви, из верности к нашей музыке. Из нас самих, когда мы, повинуясь общему порыву, вскочили из-за стола и крепко обняли друг друга. Шура спрятал мою голову у себя на груди и шептал в затылок что-то очень важное, конечно. Но я не слышал. Я слушал только гулкий стук его сердца, глубоко внутри. Так начинались мы, и подходила к концу история нашей страны. Но она тоже, как и всё прежнее в наших жизнях, стала никому не нужной.