На заре

Первое письмо Шуре я написал, лёжа в кровати в полной темноте. Мысли путались, рука съезжала с тетради, я дико волновался. Текст получился сумбурным и надрывным. Через томительную неделю ожидания мама принесла мне заветный конверт с почты. Я сидел на кухне и угрюмо зубрил скучный учебник. Отец шумел посудой в настенном шкафу, раздражающе бубня себе под нос шансоновский напев. — Опять счета и открытки, — рассеянно вздохнула мама, перебирая бумажки. — И ещё письмо. Из Бобруйска? — я замер на её словах. — Лёв, сынок, это тебе. — С кем это ты переписываешься, герой-любовник? — хмыкнул отец, отпивая чай. — С Шуриком, — невозмутимо ответила за меня мама, успевшая заметить имя отправителя. — Они же переехали недавно, забыл? — Шурик твой… — проворчал он и отошёл к окну. — Неугомонный он пацан. Таким голову быстро сносит. А потом расхлёбывают последствия. — И что с того? — запальчиво спросил я, крепче сжимая в пальцах конверт. — Он мой лучший друг, и таких больше нет. — Таких-то уж точно. Отец искоса посмотрел на меня и покривил губы. — Будь с ним поосторожнее, понял? — неожиданно холодно произнёс он. — Эти его увлечения до добра не доведут. Вместо ответа я ушёл и запёрся в своей комнате. Там я подрагивающими пальцами вскрыл плотную бумагу и выхватил заветный листок. На нём было всего несколько коротких строчек, но сколько же они принесли мне радости! «Лёвчик, друг. Спасибо за твоё письмо, я перечитал его дважды. Сейчас почти утро, а я не спал всю ночь, думал над новой песней. В старой квартире стены будто давят на меня, за окном — сплошная тоска. Ты только не волнуйся, ладно? Со мной всё в порядке, правда. Знаешь, я устраиваюсь работать на шинный комбинат. Это грязно и наверняка ужасно скучно, но у завода есть неплохой ДК, на который у нас с ребятами планы. Я сейчас прямо вижу, как ты сник. Я понимаю, это не то будущее, о котором мы с тобой мечтали, но я верю, что оно всё ещё впереди. Я верю в нас. Прошу, пиши мне. Не забывай меня. Мы скоро увидимся, обещаю. Я так сильно скучаю по тебе. Шура». Упав на кровать, я прижал лист к груди и забылся в тревожных грёзах.

***

Не прошло и месяца, как я остался совсем один. Карась уезжал в Израиль. Я пришёл провожать его и, как ни пытался, не мог скрыть тоски. Он был настроен решительно, много говорил мне о чужой и непонятной стране, но слова летели мимо: я был расстроен и подавлен. Видимо, всё-таки заметив это, он оттаял, ободряюще хлопнул меня по плечу. — Ладно, малой, выше голову. Сам однажды прилетишь, не успеешь оглянуться, как время пройдёт. К Шурке уедешь, он ждёт не дождётся. Я вдруг понял, что он всё знает. И всегда знал. Я аж покраснел под его добродушной усмешкой, спрятал глаза на полу. — Время покажет, — рассудил он напоследок. — Вот что, малой, случится чего — ты не мешкай — пиши. Вот тебе адрес и телефон на всякий последний. Я хоть и не всемогущий, но кое-что могу. Давай, присядем на дорожку. Он тепло, по-отечески обнял меня. Потом были какие-то незнакомые мне люди, такси, чемоданы. Я прощально махал рукой вслед уезжающей машине. Мог ли я тогда знать, какими похожими окажутся судьбы двух самых близких мне людей?

***

Дни потекли медленно и горько. Я подолгу пропадал в городских парках, где мы любили гулять вдвоём. Лежал на животе и бездумно смотрел в неспокойную воду. На душе у меня было так же: тревожно, темно. Дома я по обыкновению запирался в своей комнате, корчась над старой тетрадью. Стихи получались тяжёлые, чаще про одиночество и смерть. Моя тоска поедала меня заживо. Шурик часто снился мне долгими одинокими ночами. Его тёмные глаза, его смех — я знал наизусть каждый его штрих, и мне так отчаянно не хватало его тепла. Из его коротких писем я узнавал, что ему удалось устроиться на завод. Работа была грязной и тяжёлой, и после смены он валился с ног от усталости. А ещё он принялся собирать группу. Сначала я взвился: без меня?! Но потом понял, что так было правильно. Мне спокойнее было оставаться в его тени, поддерживать любое его начинание. Димка Буров, крутившийся то там, то тут, с его подачки, искал ему талантливых ребят со всего Бобруйска. Их общий энтузиазм и врождённые пробивные способности выросли в отличный союз. А я писал для него тексты. Хорошие, плохие, но главное — искренние. И много думал о нас. «Шурик, милый! — быстро выводил я чернилами между тетрадных клеточек. — Прости, что так долго не отвечал. Я должен был многое обдумать. Я по-прежнему волнуюсь, пожалуйста, береги себя. Хотя бы ради меня? Ты ведь знаешь, я пишу тебе только по ночам. Ночью меньше пустоты, потому что она глубока и наполнена смыслом. А днём… дом невозможно пустой без тебя. Знаешь, впервые в жизни я задумался о том, что это такое для меня. Это совсем не место, но ощущение. Мне кажется, этому меня научил ты. Это желание заботиться, что-то для этого делать. Вчера ночью я думал о том, как мы будем жить. Мы с тобой такие похожие и такие разные люди. Но абсолютно родные, и ты это знаешь не хуже меня. Мы чувствуем одинаково и понимаем друг друга в самом важном. Но мне страшно за то, что будет. Мне хочется, чтобы оно поскорее случилось. Одно я знаю наверняка. Ты для меня абсолютная судьба. И я в тебя очень верю. Верь и ты мне. Шурик, ты должен знать. Нет ничего важнее тебя и твоей музыки. И если тебе тяжело, вспомни о том, что я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда. Вот то единственное, что имеет значение. Когда я увижу тебя снова, я буду доказывать тебе эту теорему, пока ты не поверишь в неё, и она станет аксиомой. Я часто вижу тебя во снах. Там ты много улыбаешься и всё время дразнишь меня. Но мне нравится, знаешь? Будь всегда таким, оставайся собой. Об остальном буду заботиться я. Как наша группа? Я набросал список разных названий, выбери самое ужасное, а потом придумай своё. Ты всегда так делаешь. У меня готова пара новых текстов, но я пока должен осмыслить их. Поэтому я нарисовал для тебя кое-кого, ты его сразу узнаешь. Он один смотрит на меня так. Приезжай скорее, я прошу тебя. Я тоскую по тебе, Шурик. Я очень жду тебя, слышишь? Твой Лёва».

***

Когда я услышал, как отец недовольно фыркает в телефонную трубку, я сразу всё понял. Вылетев в коридор, я с аханьем отпихнул его в сторону и вцепился в холодный пластик: — Шура, Шурка, это ты? — Лёвчик… — выдохнул он в ответ, а я бухнулся на стул рядом. Отец взмахнул руками и направился в зал, попутно хлопнув дверью. — Телефон только сегодня поставили, батя с работы обычно говорил. Ты слышишь? Лёвка, прошу, не молчи! Я прикрыл глаза, чувствуя, как стучит сердце. — Ты в порядке, Шур? — тихо спросил я. Он принялся что-то рассказывать, заполошно, взволнованно. Завод, музыка, концертный зал ДК, который ему удалось выбить благодаря своим организаторским способностям… А я молчал, впитывал его далёкое тепло. Неожиданно, он оборвал себя: — Я тебе звоню, чтобы тебя послушать. Наверное, сидишь на полу и сопли размазываешь? — И ехидно ухмыльнулся. — Конфетка. Не сдержавшись, я грязно отшутился в ответ. Знал бы Шурик, как он близок к правде — и я бы просто сгорел со стыда. Из кухни на мой смех выглянула мама и строго блеснула очками. Запоздало зажав рот ладонью, я спрятал глаза в потолочном плинтусе. — Я скоро приеду, — серьёзно сказал он, а я неслышно вздохнул. — Веришь мне? — Ты уже столько раз обещал мне, как я могу не верить? — Ты что, обижаешься? — Ничего я не обижаюсь! — Блять, я обидел ребёнка, как мне спать теперь? — На шёлковых простынях, в обнимку с совестью, — фыркнул я, весёлый и слегка пристыженный. Не хотелось показывать свою слабость. Она и так забралась уже слишком далеко. И тут его голос зазвучал хрипло, до дрожи интимно, да так, что меня пробрало сладостными мурашками: — Совесть я тебе не обещаю, а вот простыни… Ты дождёшься меня? — Пальцы не натри, — мрачно прошептал я. — Запиши мой телефон, — моя рука сама выводила цифры на подвернувшемся клочке бумаги. — Мои дадут мне по башке, если узнают, что я прожигаю деньги по межгороду. Позвони мне в пятницу вечером, они должны уйти в гости. — Я люблю тебя, — едва слышно выпалил я и бросил трубку. Мама что-то сердито гудела из кухни, ей вторил отец. Я сидел, уставившись в пространство, и счастливо улыбался.

***

Но приехать он смог только в конце сентября. Родители решили на несколько дней заглянуть в прежнюю квартиру, забрать некоторые вещи и навестить друзей. Шурик отработал три дополнительных смены сверху собственных, только бы выбить себе долгожданные выходные. Как я ждал его!.. Не в состоянии найти себе места, я метался по квартире, хватал гитару и бездумно дёргал струны, потом бросал её, зарывался в бумажные черновики недоработанных песен. Всё это время я считал не просто дни — часы, минуты. Несколько месяцев — огромный, страшный срок. И пока я мучал себя вопросами о том, всё ли между нами осталось прежним, узнаю ли я завтра своего Шурика, ночь медленно и неуловимо перетекала в рассвет. День встречи проходил скомкано и мучительно. Я едва смог дождаться вечера, когда косые лучи солнца спрятались за тяжёлыми облаками. Выудив из кухонного шкафа припрятанную отцом бутылку вина — дорогого, московского, которое досталось ему по блатным кафедральным талонам, я утащил её в свою комнату и втихаря уговорил почти половину. Немного полегчало, сердце перестало отбивать в груди болезненным набатом. Раздевшись догола перед зеркалом, я долго рассматривал себя со всех сторон, машинально проводя пальцами по погустевшим за последнее время волосам на подмышках, паху, словно впервые себя увидел. В дверь неожиданно постучали. — Лёва, ты занят? Чертыхнувшись, я кинулся напяливать на себя штаны, одновременно с этим запинывая бутылку под кровать. — Лёва, тут телефон! — снова позвала мама, по-хозяйски подёргав ручку. Я выскользнул из комнаты и схватился за трубку. — Я дома, — просто прошептал он, и дальше пошли короткие гудки. Я так и сел, как стоял, на подвернувшуюся полку шифоньера. Потом, на слабых ногах, рванул в ванную под маминым подозрительным взглядом, и там схватился за бритвенный станок…

***

Дома у Шуры всё осталось по-прежнему. Красные узорчатые обои, постоянное шипение старого радиоприёмника на кухне. Только волшебный запах творчества казалось, навсегда ушёл из маленькой квартиры и никогда уже больше не возвращался. Мы сидели на кухне за накрытым столом, тётя Инна, расцеловав меня, суетилась над нами с тарелками, но аппетита не было. Её радостное щебетание и звон чайных ложек летели мимо нас. Мы смотрели друг на друга, жадно, неотрывно. Я разговаривал с Шурой одними глазами — его были странно грустными, очень взрослыми, но нежность в них осталась всё та же. Заострились только черты, отросли волосы, и теперь он модно зачёсывал их назад. И пальцы постоянно подрагивали, когда он тщетно пытался сцепить их в замок. Я протянул вперёд ногу и коснулся его ступни своей. Шуру как подбросило. Рывком вскочив из-за стола, он сумбурно извинился перед удивлённой мамой, схватил меня за запястье и потянул в свою комнату. Я смог перевести дыхание только когда за нами с хлопком закрылась дверь. Он повернулся ко мне, поблёскивая своими тёмными глазами. С минуту мы молча смотрели друг на друга, а затем одновременно подались ближе, позволяя телам наконец встретиться в объятии. Шура вжал меня в свою грудь, с силой проходясь ладонями по спине, а я льнул к нему, пряча лицо в изгибе его шеи. Потом мы поцеловались, мокро и торопливо, покусав друг друга до боли. И ещё раз, и ещё… Шурик потянул меня за собой на диван, и мы опустились рядом, не разрывая кольца рук. Молчали, бесконечно долго глядя друг на друга, а за окнами спускалась ранняя осенняя ночь. Застучал в стекло дождь, гитары так и стояли в углу забытыми. Шурины пальцы коснулись моих и переплелись с ними. Он резко повернулся ко мне и выдохнул полной грудью. И было нечто в его горящем взгляде, манящее и острое — как голодный, я потянулся к нему, на ходу расстёгивая пуговицы рубашки. Шура положил ладони мне на талию, сжал их, но нам обоим этого было уже недостаточно. Дурея от собственной решимости, я взобрался к нему на колени, заставив его откинуться спиной назад. Меня потряхивало от предвкушения и щемящего страха, но Шурик вдруг скользнул пальцами мне на ягодицы и разом стиснул их. Я прикусил губу от робкого восторга. И опустил глаза, в оцепенении глядя, как он медленно расстёгивает ширинку на моих джинсах. В горле моментально пересохло от смущения: никто ещё не касался меня там. Шура игриво вздёрнул брови, одаривая меня широкой ухмылкой. Я был возбуждён, и тонкая ткань белья этого не скрывала. Я вздрогнул и крепче вцепился ему в плечи, когда его рука нырнула под плотную резинку и обхватила мой член. — Лёвчик, — хрипло прошептал он, прижимая меня ближе и облизывая мои губы. — Я… я не могу больше… А дальше? Дальше я запомнил только, как запустил руки ему в штаны, потираясь о его бёдра, как он ласкал меня, долго и упоённо зацеловывал в шею. Как мы оба кончили друг другу на животы, и в полумраке не было видно наших пылающих щёк. Шура стянул с меня всю оставшуюся одежду и прижался со спины, жарко дыша в затылок, по-хозяйски просунул ногу между моих. И я провалился в счастливое, одуряющее забвение.