We apreciate power

Anacondaz - Бойня номер шесть

      Путь до школы занимает куда меньше времени — Фрэнк проходит расстояние пешком за десять минут, входит в пустой класс и опускается на стул, тут же укладывая голову на парту. Он чувствует себя чертовски неправильно, хотя остаться там, в спальне Джерарда, сделать вид, что все именно так, как и должно быть, и задержаться еще на пять минуточек в теплой постели, и столкнуться носами в поцелуе — негласном пожелании доброго утра, ему кажется еще более неправильным, но таким нужным одновременно. Поэтому не хочет даже отрывать голову от столешницы, просто закрывается руками и слушает, как кабинет наполняется гулом и голосами все прибывающих и прибывающих одноклассников.       — Ты же помнишь, что сегодня весенние танцы?       Бесцеремонным, но негрубым толчком его сдвигают на стуле. Джерард с видом совершенно обыденным, как будто не Фрэнк всего каких-то полчаса назад выбежал из его спальни, не оглянувшись ни разу, приземляется рядом. Их бедра прижаты друг другу вплотную, и сами они близко настолько, что Фрэнк чувствует запах кофе и корицы, и сигарет, и холодного мартовского утра. Это обескураживает совершенно, и пока он барахтается в ощущениях, Джерард мягко тянет его ладонь под парту и переплетает его пальцы со своими.       — Джерард, отпусти, — и хочется, и колется, но начинает вырываться тут же — неубедительно даже для самого себя. Потому что где-то на подкорке вертится мысль, что прикосновение сухой и холодной ладони ему приятно до чертиков. И, наконец высвободив руку, кладет ее на парту и ерзает, толкается локтями, пытаясь спихнуть Джерарда на пол.       — Не бойся, никто ничего не видел. Так, ты…. Пойдешь со мной?       Голос Джерарда мягкий, но как всегда безапелляционно настойчивый. И Фрэнк при самых первых нотках этой настойчивости привычно с упрямством поджимает губы. Такая у них игра, и правила не меняются, что бы ни происходило. Вот только Фрэнк чувствует, что начинает сдаваться. И надеется, что Джерард не видит в нем этого ни когда встает все-таки со стула и облокачивается на парту, ни когда смотрит на него внимательным и пристальным взглядом. И Фрэнк хотел бы сказать, что бесит, чертовски бесит эта слепота и глухота, и упрямство, так сейчас ненужное — отпусти ты просто, забудь. Но еще больше бесит холод, которым обдало его уже нагретое от тесно прижимавшегося к нему другого человека тело.       — Какого цвета будет твой галстук? Я подарю тебе бутоньерку в тон.       Вопрос звучит совершенно по-идиотски, и Фрэнк мог бы рассмеяться в ответ, но упрямо молчит, вызывая этим у Джерарда лишь улыбку.       — Джерард, тебе пора на литературу, — звучит откуда-то из-за спины Уэя-старшего, и Майки мягко толкает его в сторону двери, с притворным недовольством закатывая глаза, когда слышит привычное уже «увидимся за ланчем», обращенное к Фрэнку.       — Ну так… — Майки садится на свое место, беспокойно закусывает губу. Волны неловкости исходят от него, вызывая у Фрэнка нервную дрожь. Им неловко обоим, но не из-за того, что Майки видел утром, но из-за того, что хочет спросить, но не знает как.       — Не надо, Майкс, — еле слышно выдыхает Фрэнк, качая головой и прикрывая глаза. — Это…       Хотел бы он сказать, что это ничего не значит. Хотел бы он сказать, что это произошло не потому, что он этого хотел. Но врать у Фрэнка никогда не получалось, ни самому себе, ни кому-то еще.       — Фрэнк, послушай… — Майки мнется, сжимает в пальцах карандаш почти до хруста — дело серьезное, значит. И смотрит Фрэнку прямо в глаза. — Мой брат не плохой человек. Он ведет себя как придурок и перегибает палку, когда дело касается жестокости, но…       Фрэнк и сам прекрасно знает, что последует за этим «но». Что Джерард заботливый, Джерард чуткий, Джерард внимательный. И пальцы сжимают стул, чтобы не дать Фрэнку упасть от осознания, что его мысли уплыли совершенно не туда, и что помимо всего этого у Джерарда еще и самая прекрасная улыбка и самое красивое лицо, что он видел с тех пор, как переехал сюда. И самые ласковые пальцы, и…       — Прости, Майки, — он вскакивает со стула, едва не опрокидывая его, и сгребает в рюкзак свои вещи. И, не говоря ни слова, выбегает из класса.

***

      Он врывается в дом ураганом, несется по лестнице в свою комнату и распахивает шкаф. Бросает кое-как, не заботясь об аккуратности, свою одежду, собирает книги и остальное и бросает туда же. Быстрее, быстрее, потому что знает, что может передумать в любую секунду. Но он не может сдаться, не должен.       Дышит часто, и за звуками собственного дыхания не слышит, как распахивается дверь, и оборачивается лишь на голос, резкий и ни разу не звучавший здесь с тех пор, как он поселился в этой самой комнате.       — Почему ты не в школе, Фрэнк? И почему не ночевал дома?       Анна стоит в дверном проеме, с хмурым недоумением на лице и руками, скрещенными на груди. «Только ее здесь не хватало».       — Твоя мечта сбылась, — только и отвечает он. — Я уезжаю.       Она вскидывает брови, но в ее взгляде — не радостное удивление, а что-то больше похожее на шок.       — Но куда? А… А как же твой отец?       — А что мой отец? — Фрэнк даже не ждет, что она найдет, что ответить, просто хватает сумку, рюкзак и гитару и протискивается мимо нее. — Прощай, Анна.       Он хочет двинуться сразу на автовокзал, но понимает, что не может не зайти попрощаться с Элис. Это будет нечестно: нельзя позволить ее сердцу разрываться от тоски и непонимания, почему подросток, которому она отдала столько тепла, просто взял и исчез. Он должен хотя бы сказать ей, что уезжает, пообещать, что они обязательно увидятся снова. Пусть и не уверен, сможет ли свое обещание сдержать.       Они встречаются взглядами, едва он подходит к дому. И Элис, держащая в руках охапку срезанных еловых веток, роняет их, увидев Фрэнка, и на лице ее — удивление и совершенно невыносимая даже для самого Фрэнка боль.       — Я уезжаю, Элис, — говорит он прежде, чем она успевает озвучить свой вопрос. — Я… мне просто... — решимость куда-то ускользает, и хочется выпустить все из рук, бросить затею к чертовой матери и просто остаться с ней. Помочь убраться в саду, выгулять собак и, усевшись в кресло-кактус, выпить чай с облепихой и ореховыми бисквитами.       — Ну что ж. Спасибо, что зашел попрощаться, — спустя бесконечно долгие секунды молчания только и говорит она. Медленно, сцепив руки в замок, подходит к нему, а затем осторожно берет под локоть. — Пойдем в дом, я дам тебе кое-что.       Она открывает дверь и впускает его внутрь. Собаки тут же набрасываются на Фрэнка, и чтобы принять объятия каждой, он опускает свои вещи на пол и сам в конце концов теряет равновесие и падает, когда собачья свора начинает дружно тыкаться носами ему в лицо.       — Вот, — Элис протягивает ему несколько сложенных банкнот и маленький листок бумаги. — Я бы очень хотела быть уверена, что ты не пропадешь и не уедешь в неизвестность. Поэтому если ты вдруг захочешь… Моя сестра с радостью примет тебя.       Она отворачивается, и у Фрэнка болит сердце, когда он видит в отражении зеркального шкафа, как капельки Тихого океана, что она хранила в себе, одна за другой скатываются по ее щекам.       — Куда бы ты ни шел, ты берешь с собой себя, — тихо, скорее себе, чем ему, задумчиво произносит она и, всхлипывая, машет рукой, так и не повернувшись. — Не забывай меня, негодный мальчишка, и доброго тебе пути.

***

      Желающих прокатиться до Гранбери, штат Техас, оказывается не так уж и много, и, взяв билет, он дремлет в зале ожидания до тех пор, пока не объявляют посадку на его рейс. Занимает место в самом конце, у окна, и когда автобус наконец отправляется, смотрит, прижавшись щекой к стеклу, на мелькающие дома, на школу, в честь танцев украшенную цветочными гирляндами и яркими в наступающих сумерках огнями. Видит Джерарда, стоящего на парковке и кого-то (его?) ждущего, и даже кажется, что они на мгновение встречаются взглядами, и сердце колет невыносимой болью.       Но автобус везет его прочь, миля за милей, и под убаюкивающий гул мотора Фрэнк засыпает. Без надежды увидеть приятные сны, но с верой в то, что его ждет что-то хорошее. С обещанием самому себе, что он обязательно навестит Линду, когда придет лето. Привезет ей истории о новой жизни, расскажет, чему он научился и каким стал. Как ему ее не хватает. И что он, как и обещал ей, остался сильным и не сдался.       Потому что не сдаваться — не всегда значит не прогибаться под напором людей и обстоятельств, раз за разом пытающихся тебя сломать. Ведь в том, чтобы выглядеть в глазах других терпеливым и стойким, не всегда есть истинная сила. Но она есть в том, чтобы, наплевав на неуверенность в самом себе и страх, бросить все и быть готовым шагнуть в неизвестность, пугающую и грозящую лишениями и абсолютным одиночеством. И в том, чтобы не дать себе почувствовать, привязаться настолько, чтобы человек стал чем-то совершенно необходимым. Без чего нельзя и что он, в конце концов, все равно потеряет.