Мальчик в перьях

Школьная жизнь, как известно, никогда не меняется. Если ты вошел в нее неудачником, быть им ты перестанешь только выпустившись. Учебные будни Ньюта не могло изменить ничего: ни поддержка в виде престарелой подруги, ни странные личные разговоры с Эдди на последних этажах заброшенного дома, ни Тереза, которая иногда липла с разговорами о химии. Адамс мог с девочкой только молчать, на химию из их класса ходила она одна. Никакие события не тревожили, казалось, привычный уклад жизни. Ньют считал шаги, проходя по собачьему переулку. Считал предчувствия. Опасность не наступала. Все-таки что-то изменилось. С момента их ночевки мальчик ни разу не возвращался из школы грязным и бегом. – Мне нужен шприц. – пробормотала Ава, когда Ньют дотолкал ее кресло к солнечному месту в саду, – Это последняя моя просьба. Адамс задумался. Шприц звучал остро и опасно. Каждый раз, когда мама ставила ему уколы, было отвратительно. Будто под кожу пробралось членистоногое и впрыскивает свои яды. А когда тонкая игла вонзается в твою десну, и без того ноющую от боли, хочется расцарапать лицо противному врачу и вырывать каждый новый зуб, который посмеет покрыться кариесом. Бывало, Ньют подслушивал разговоры мамы, когда та возвращалась поздно ночью с тяжелой смены. Садился на лестнице и просовывал нос меж перил. В их больницу привозили совсем стариков или неизлечимо больных. Им почти всегда тяжело и невыносимо больно. На это тяжело смотреть, говорила она. Они постоянно просят облегчить их страдания. Не совсем понятно, что это значит. Разве им не дают лекарства? – думал Ньют, прислушиваясь изо всех сил. “Ну я и вколола ей комплекс по протоколу. Умерла быстро. Каждый раз так колотит перед инъекциями, хотя сколько уже работаю, а все равно…” – Вам больно? – спрашивает он. – Ты не можешь представить. – коротко кивает головой старуха. Ее лица, как обычно, не видно. Но не требовалось на него смотреть, оно наверняка ни капли не изменилось. Когда Томаса бьет отец, его лицо тоже ни капли не меняется. Так он сам рассказывает. Ньют не понимает, сидя на той же самой крыше под слепящим апрельским солнцем. Адамса бьют только враги, чужие. Дома с ним многозначительно молчат, иногда вопросительно кричат, а вне дома неловко бормочут. У Эдди наоборот. Тот пропускает школу все чаще, потому что ему все труднее молчать, когда отец открывает рот. Вообще, признается Томас, один только вид авторитетной рожи отца вызывает в нем желание материться. – Я убегу. Рюкзак вот собрал, лежит под кроватью. Только в школу дохожу неделю. Ньют слышал это в марте, услышит и в мае. Эдди трус, он не убежит – даже ночевать в заброшенном доме не смог. Да и куда он побежит? Где он будет жить, что будет есть? Адамс задает эти вопросы почти без страха. Томас слабак на самом деле – это ясно, как небо над их напечеными головами. Ньют уж всяко другой. Да, он смелее и гораздо умнее. Скоро он себе это докажет. По пятницам мама уходит на работу вахтой, это значит, что ее нет 36 часов. Полтора дня Ньют предоставлен себе, а ему предоставлен дом. Она думает, что ее сына после школы забирает отец и отвозит на присмотр к своей новой жене. Не то чтобы она совсем обманывается – раньше эта договоренность была и исполнялась в полной мере. Но чем больше Донна брала смен, тем чаще Ньюту звонил с извинениями отец. Так мальчик стал оставаться один и был этому очень даже рад. Маме он не сдавал отца, а тому обещал, что предупредит первую. Светит солнце, жарит белобрысую голову. В руках Адамс тащит жилетку, надетую утром по наказу мамы. Под воздействием жары она будто стала каменной, при этом не переставая пахнуть потом с ладони Ньюта. Часть тела, закрытая ремнем, особенно вспотела. Голову так и клонило то вниз, то вбок, а очки не помогали лучше видеть – только ловить отблески лучей прямо в глаза. Кажется, его даже начало тошнить. – Э! В спину бъет струя холодной воды, тут же перемежается на затылок, потом на лицо, когда мальчик резко оборачивается. Пытаясь уклониться, падает на землю и пачкает зад штанов о только что образовавшуюся грязь. – Ну че, Рапунцель, полегчало? – смеялся Эдди. Его смех нервировал. Такой раскатистый, звенящий, почти наигранный. И абсолютно неуместный, по мнению Адамса. Последний месяц этот малолетний преступник (так его называла Ава из-за серьги в ухе и бритой готовы) навязывал Ньюту свою компанию в любую свободную минуту в школе. Не то чтобы раньше блондин отдыхал от его рожи, но теперь все стало как-то иначе. Без страха. Опасения перестали сбываться, никаких угроз Ньют не слышал довольно давно. Хотя настороженность никуда не делась. Даже сейчас ощущалось совершенно естественным готовиться к моральному или физическому нападению, несмотря на то, что холодный душ помог избежать теплового удара. Ньют поспешил встать и пойти домой, чтобы застирать штаны, прежде чем всё успеет впитаться. – Да ладно тебе! – Эдди спешит следом, – Что делаешь сегодня? – Ничего, отстань. – Так интересно, я тоже хочу. – Я сказал отстань! Мальчик собирался заняться просьбой Авы. В их доме имелась приличная аптечка, в которой хранились средства на все случаи жизни. Пачка уколов точно должна быть. И дай бог маме в ближайший год не понадобится ничего колоть, тогда никакой логической связи между ее сыном и вскрытой упаковкой не образуется. Просто спишет на свою забывчивость. А если и понадобится, Ньют бы купил в аптеке идентичный набор и подменил. Целую неделю он ждал этой пятницы, совсем не для того, чтобы одноклассник-прилипала испортил ему всё дело! – У тебя там мамка злая или в чем дело? Я ей вроде нравлюсь. – Ньют сдерживается, чтобы не вмазать по нахальной улыбке. – Ты мне мешаешь! У меня дела! А если ты не понимаешь, я тебе врежу! – Полегче, Рапунцель! Я ничего не сделал. – Ты мне штаны испачкал. – Враньё. Ты сам упал. – Тоже упасть хочешь? Они уже успели дойти до дома. Адамс состроил наиболее грозное выражение лица из доступных ему. Светлые брови устрашающе не выглядели. Да и маленький рост не помогал. Эдди не уходил. – Пойдешь за мной - вызову полицию. Скажу, что ты проник к нам в дом, чтобы обворовать. Это сработало лучше. Удивленный, одноклассник отшагнул от забора. Ньют прошмыгнул за деревянную дверцу и закрылся изнутри на щеколду. Вся ситуация разозлила до чёртиков. Мальчик даже забыл, что собирался стирать штаны, забыл про аптечку. Он стискивает зубы до боли и изо всех сил пинает траву, пока идет до крыльца. С грохотом захлопнул дверь. Раньше злость не бушевала в нем. Только назойливо зудела в горле и руках. Сейчас она захватила все тело, превращая его в натянутую струну. Ньют упирается руками в стену и изо всех сил двигает, желая что-нибудь сломать. Либо кости, либо камень. Силы закончились быстро, кровь от головы отхлынула. Адамс пошел в ванную, умылся ледяной водой, попил прямо из крана, затем кинул брюки в тазик, насыпал порошка (слишком много для одной вещи). Он хотел залить все это дело горячей водой, для надежности, но понял, что идет только холодная. Опять отключили. Эта неожиданность снова подняла в нем волну злости, которая не была направлена ни на кого конкретно. Ньют ударил ногой по ванной, не ожидая, что будет настолько больно. Слезы подкатили к горлу и стали стремительно литься из глаз. Это были злые слезы. Ньют сполз на холодный кафель, на который попало немного воды. Почему это происходит с ним? Почему именно сегодня Эдди было нужно испортить ему день? Хотя, глупый вопрос. Но мальчик надеялся, что их приятельское общение вдали от глаз одноклассников положит конец издевательствам. На какое-то время дышать стало действительно легче. И Адамс на секунду почувствовал превосходство над своим обидчиком. Он хотел доказать, что лучше, смелее, умнее. А теперь сидит и рыдает в ванной без штанов. Какой позор. Нужно взять себя в руки, доделать дело. Все же, у него есть обязательство перед одной очень доброй старушкой в доме престарелых. И если она что-то попросила, Ньют не сможет вернуться к ней с пустыми руками. За все время Ава Пейдж для Ньюта стала не более понятной, чем родная бабушка, которая умерла еще до его рождения. Однако мальчик, сам того не понимая, благоговел перед ее фигурой. У нее была тяжелая судьба, – догадывался Адамс. Ее глаза, несмотря на постоянно недовольное выражение лица из-за глубоких межбровных морщин, отдавали печалью. Может оттого, что были постоянно красными и влажными. Но Ньют в них видел жизнь, полную горя. В доме престарелых у нее не было приятелей, как у других его постояльцев. Наоборот, все ее сторонились, либо насмехались над ней. Её не навещали родственники. Можно подумать, что самой старухе все равно, но Ньют отлично знал, каково это; и как стойко можно носить внутри тоску от постоянного одиночества. Он жалел ее так, как жалел бы самого себя. И делил с ней те мысли, которые самому себе было страшно озвучивать. Как он злился на мать, что она не проводит с ним время. Как презирал отца за любое проявление его мягкотелости. Как он подло хотел положить кнопки миссис Купер (“Кэтрин, просто Кэтрин”) на стул, чтобы ей стало больно. Или как на несколько секунд перед сном засмотрелся на футбольный мяч в углу комнаты, представляя, что они с Эдди по-дружески пинали бы его на площадке после школы. В какой-нибудь параллельной реальности. Он рассказал ей, как хотел шагнуть с крыши Дома Порока, чтобы сломать себе что-нибудь. Тогда папа и мама сидели бы возле него в больнице, постоянно спрашивая, как он себя чувствует. Они бы приходили каждый день с чем-нибудь вкусным или сладким. Мама бы почитала ему вслух, ведь Ньют не смог бы взять книгу сам. А папа рассказывал бесконечные истории про дедушку, солдатиков которого мальчик так любит раскрашивать. Может, к нему бы зашел кто-то из одноклассников, чтобы принести домашнюю работу. И после выписки его бы спросили, где он пропадал. Может, после такого трагического события, у него бы завелись друзья. Или даже один друг. Было бы так славно. – Ничего из этого не стоит твоего здоровья. И твоей жизни. – сказала тогда Ава. Ньют смиренно принял ее мнение. Хотя нечто в нем желало услышать другой ответ. Последняя встреча их выпала на среду. В школьной сумке спрятался шприц. Адамс ехал в маршрутке весь взвинченный. Весь месяц его терзал вопрос, для чего Пейдж собирает эти вещи. Какие планы хранились в ее вечном молчании? Каково было ее прошлое на самом деле? Почему в моменты приступов она выкрикивала какие-то имена? Он намерен расспросить ее сегодня. И не отступится, пока та не согласится ответить. До сих пор от него не поступало ни одного “глупого”, с точки зрения пожилого человека, вопроса, и Ньют считал, что тем самым заслужил уважение. Сзади его сидение то и дело ритмично пинал Эдди. Ждал, когда одноклассник обратит на этот дискомфорт внимание. Но сегодня все мысли Адамса унеслись в Дом Порока, к тем фотографиям, которые за несколько визитов он смог хорошо запомнить. Люди на них выглядели искусственными и жуткими. Наверное оттого, что перед съемкой всем накрахмалили одежду и вычесали до блеска волосы. А еще, наверное, велели не шевелиться под страхом страшного наказания. Ньют разглядывал одну из них, с Авой, сидящей в углу нижнего ряда, и пытался придумать, кем могли быть остальные запечатленные люди. В основном, конечно, там были дети. Разных возрастов, с совершенно непохожими друг на друга лицами и фигурами. Интересно, где они сейчас? Они живы? Есть ли среди них ребенок из жуткой городской легенды, которую ему рассказывали одноклассники? Но больше интересовало, кем им всем приходилась Пейдж. Воспитательницей, или медсестрой. Может, она была директором, раз ее журналы хранились в таком большом и серьезном кабинете. Была ли она еще кому-нибудь другом, каким стала Ньюту? Частичка малодушия в нем хотела, чтобы он был первым, или даже единственным мальчиком, к которому она проявила такое участие. Их связь должна была быть особенной. Вскоре они подъехали к парадному входу и дети стали неохотно вылезать. Мисс Уолкер, как обычно, вышла первая, чтобы проконтролировать количество учеников. И туда и обратно должно быть ровно 10. Адамс воспользовался заминкой. – Мисс, – он застенчиво вскинул руку, чтобы привлечь ее внимание. Женщина улыбнулась и слегка наклонилась к нему. – А вы не знаете, сюда потом можно еще приходить? – Конечно. Напомни мне перед отъездом, я запишу тебе адрес и часы посещения. Ньют кивнул и поспешил отойти от нее. Другие могут заметить их общение. Ладони потели на коротком пути к двери. Мальчик репетировал вопросы в голове, стараясь придать им более лаконичную форму. Не хотелось заикаться или запинаться, иначе его бы посчитали несерьезным. Сегодня в доме престарелых плановый день процедур, значит, Ава будет с ним общаться из кровати. Адамс сразу отделился от группы и направился по знакомым коридорам. Их интерьер не отличался лаконичностью от гостинной, все те же пестрые цветочки на стенах и на подоконниках. К ним сложно привыкнуть, но не невозможно. Теперь его даже не раздражал нафталиновый душок, которым пропитались все возможные ткани в доме. Дойдя до нужного номера, он потоптался, прежде чем постучать. Из вежливости, ответа все равно ждать не приходилось. Он заходил, даже если старуха спала, и потом покорно дожидался ее пробуждения, сидя на стуле почти не шевелясь. Сегодня Пейдж была бодра. И даже поприветствовала Ньюта улыбкой. Мальчик поспешил закрыть дверь и поздороваться. – Ты… – Принёс. Ньют подрагивающей рукой вытащил шприц. Тонкий, всего на 5 единиц, с зеленым колпачком, защищающим стерильность иглы. Ава шустро забрала его у Адамса, которому, признаться, этот предмет доставлял дискомфорт одним только видом. – Ты чудесный. Ты молодец. – она посмотрела на Ньюта так тепло, что у того дрогнуло сердце. Нельзя сказать, была ли в ее измученных глазах лишь благодарность, но мальчик еще долгие годы будет помнить, с какой заботой она провела дрожащей рукой по его волосам. Она смотрела на него, как мать на свое новорожденное дитя. – Сегодня, – продолжила она, – Сегодня, когда Ирма придет ставить мне уколы, ты должен увести ее из комнаты. На пять минут, нет, даже на минуту. Отвлеки ее, хорошо? Адамс насторожился. Несомненно, он сделает, как его просят. Но теперь чувствовалось нечто зловещее в ее просьбе. Он не мог объяснить себе, откуда взялось его предчувствие, но оно было явно недобрым. – Зачем? Глаза Пейдж вновь похолодели. Она поджала невидимые губы. – Я была уверена, что могу на тебя рассчитывать. – Нет, я… – вдруг Ньют понял, что чем меньше он скажет слов, тем быстрее вернет расположение старухи, – Вы можете. Я отвлеку её. Она снова улыбнулась и Адамс осознал себя в ловушке. Вся решимость устроить допрос улетучилась. Теперь его занимало новое поручение. Настенные часы мерно отсчитывали минуты, проведенные в тишине маленькой комнаты. Ньют волосами на затылке ощущал каждую секунду. Уши ловили любой внешний шорох, в голове вертелись все возможные мысли одновременно. Он понятия не имел, что делать. Он умеет обманывать только по телефону, но стоит встретиться глазами – любой узнает правду. По прошествии 15 минут в коридоре послышался тяжелый, неторопливый шаг, сопровождаемый скрипом маленьких колесиков. Ирма. Сделав пять или шесть шагов, она останавливалась на несколько минут, затем возобновляла свой путь. Ньют соврет, если скажет, что совсем не боится медсестру. Ее высокая и тучная фигура с мясистыми руками и неповоротливым телом производила угрожающее впечатление. Голос был низкий и совсем не ласковый, как водится у женщин. Она любила повторять, как мало ей платят для того, чтобы она терпела капризы пожилого населения дома. Её работа – обеспечить прием лекарств и уколы вовремя, а уж насколько кому дует из окна, и как Беатрис из пятой комнаты не нравится местное картофельное пюре, её не интересует. И, конечно, Ирма лучше всех была обучена вскрывать маленькие уловки своих подопечных, к которым они прибегали, чтобы не совершать необходимые процедуры. Дешевой пантомимой её не проведешь. Вот шаги уже совсем близко. Ирма в соседней комнате, уговаривает Беатрис выпить таблетки от давления. Её зычный голос слышно за стенкой. Адамс покрылся холодным потом. Кажется, ему стало нехорошо. Он волнуется больше, чем в первый день в доме жены отца. Что ему делать? Никаких шансов, что медсестра поверит ему, если он скажет, будто заболел. Проверит лоб ладонью и всё поймёт. Попросить показать, где туалет, тоже не вариант – за целый месяц все дети туда разочек, но сходили. А про что еще лгать, мальчик не имеет представления. Ему и не хотелось. Плохое предчувствие зудело в груди, на затылке, в висках, в животе. Шаги добрались до их двери. Медсестра с привычным уставшим выражением на лице открывает дверь и, придерживая одной рукой, закатывает железную тележку в комнату. На ней – все необходимое для инъекций. Резкий запах больницы. Ньют блюет на пол. – Господи! – вскрикивает неественно высоко Ирма. Бросает тележку возле кровати Авы и подлетает к Адамсу. Тот не особо соображает, что сейчас происходит. – Что же… тебя мне еще не хватало. В бессознательном состоянии медсестра выводит Ньюта из комнаты по направлению к ближайшему умывальнику, который расположился в туалете. Тот, поддерживаемый чужой уверенной рукой, еле перебирает трясущиеся ноги. Иногда в нос попадал запах блевотины с уголков рта и заставлял морщиться. Потом Адамса умыли, налили стакан воды прямо из того же крана и заставили проглотить лекарство. Наверное, что-то от отравления. Стало свежо, свободнее дышать, с глаз спала пелена. Стало возвращаться тревожное ощущение, какое настигло его в Доме Порока. Ощущение приближающегося конца чего-то неосязаемого. Тогда Ньют гипнотизировал взглядом прохладный свет луны, встречающийся в оконном стекле с теплым светом уличного фонаря и почувствовал, как тяжесть расползается в груди, словно липкое пятно. Невозможно было оставаться на месте, тянуло на воздух. Поднятие по лестнице на крышу не воспринималось реальным. Ньют будто наблюдал за своим телом со стороны. Как оно постепенно подходит все ближе к краю, ведомое черным пейзажем города. За свою недолгую, но тягомотно тянущуюся жизнь, мальчик не был властен ни над одним событием. Спрашивали ли его, куда он хочет поехать на каникулах? Что он думает о том, что отец теперь любит не его, а каких-то незнакомцев? И, в самом деле, нравится ли ему ежедневное игнорирование в классе? А испачканные в яблоках брюки? Из всех бесконечных вопросов для ответа доступен был лишь один: будет ли он жить завтра. И в ту ночь Ньют искренне не знал ответа. Инстинкты били тревогу, пока носки ботинок находились вплотную к краю белого кирпича. Если бы Эдди не оттащил его, тоска, съедающая внутренности до сих пор, могла бы остановиться. Плотная ладонь легла на плечо, мальчик посмотрел на медсестру. – Встань, пройдись. Голова не кружится? Ньют сделал, как велели, и кивнул в знак того, что все хорошо. Они двинулись обратно в комнату Авы. Адамс еле поспевал за широкими перевалочными шагами. Старуха все также лежала в кровати, только глаза ее были закрыты. При близком рассмотрении на лбу виднелись капельки испарины. Лицо, бывшее и без того всегда белым, теперь напоминало оттенком замерзшую землю. При одном взгляде на нее у мальчика все сжалось. Осознание вступило, словно головная боль. Ирма подошла к сморщенному телу, дотронулась до дряблой руки, но в ту же секунду отдернула свою. Кожа была прохладной. Уверенными быстрыми движениями медсестра принялась прощупывать пульс и проверять дыхание. В ладони Авы обнаружился тот самый шприц, наполненный прозрачной жидкостью неизвестного состава. Женщина, разжав затвердевшие пальцы, выругалась в голос. Затем кинула взгляд на Ньюта. Тот застыл на месте и таращился перед собой. – Мне жаль. – только и сказала она. Но мальчик не реагировал. Уши заложило грохотом сердца, голова вновь закружилась. Картинка окружающего пространства смазалась. В следующее мгновенье он обнаружил себя бегущим по коридору, мимо звенящих плафонов и мерцающих цветов на обоях, мимо уродливых картин, мимо зала и поста охраны, мимо зеленого газона и криво подстриженных клумб. Он почти выбежал на пустынную проезжую часть, но ноги подвели и подкосились. Слезы крупными каплями падали на одежду. Он убил её.