Burn. Love. Bloom. Fight

Лучи заходящего солнца ласково пробегают по зеркалу моего туалетного столика, когда я в небрежном беспорядке пытаюсь собрать волосы в подобие конского хвоста. Парикмахерское искусство никогда не было моей сильной стороной, поэтому на десятой попытке я сдаюсь, откладывая гребень в сторону и оставляя россыпь рыжих прядей в покое. Для меня было всегда загадкой, почему я являюсь обладательницей огненного цвета волос, ведь из всей огромной выборки фотографий в семейном альбоме моего отца, никто даже и долю сотого процента этого оттенка не мог мне передать. Я откидываю голову, наблюдая за своим отражением в зеркале и одобрительно киваю, подметив очевидные схожие черты хотя бы с одним родителем. Небесная, бледно-голубая радужка в свете солнца становится почти прозрачной, и я невесело фыркаю, вспоминая глаза своей матери. Тут уж не поспоришь, даже идиот заметит эти аквамариновые блики вокруг зрачка. Мими как-то говорила мне, что даже эта бледная кожа и вздернутый нос, ее заслуга. Тогда это звучало довольно глупо, но чем дольше я изо дня в день всматривалась в ее лицо, тем чаще находила в ней себя. Кому-то покажется это прекрасным, довольно неудивительным замечанием, но иногда я не могу нормально воспринимать тот факт, что смотрю на взрослую блондинистую копию себя. Как могут настолько идентичные, почти под копирку выведенные внешности, быть в полной мере антагонистами друг друга в эмоциональном плане? Этот вопрос каждый раз застывает где-то внутри меня, когда я в очередной раз пытаюсь докопаться до истинны ее души, почти напрочь захлопнувшей перед моим носом тяжелые ставни огромных железобетонных дверей. Все мое детство прошло в сладкой сказочной дымке, так аккуратно наброшенной отцом поверх моих еще неокрепших от жизни плечей. Изо дня в день моему подсознанию предоставлялась инная версия Ребекки Уокер, более нежная, по-девичьи кроткая, ласковая. Папа всегда рассказывал, как она любила прогулки по нашему саду, встречи с друзьями и игру на гитаре, которой владела в совершенстве. Мой разум не может провести параллели между той Ребеккой, учительницей музыки, любящей женой и матерью со второй версией, непреклонной, властной натурой. Самым сильным ощущением после нашей первой встречи было непонимание, так по-детски отпечатавшееся на моем лице, и наскоро замеченное цепкими голубыми идентичными моим глазами. В тот момент хотелось провалиться под землю, забиться в самый далекий угол Школы и пролежать там до скончания веков, отсчитывая стенобитные звуки за пределами здания. Жизнь не потеряла краски, но устойчивый, нарисованный цветными карандашами силуэт такого, казалось бы, самого родного человека, смазался в огромное, бушуещее месиво клякс, неопрятно растекшихся по черепной коробке. Детский образ лопнул как мыльный пузырь, и на место всем ярким, приятным, лелеяным с самого рождения чувствам, закралась и обосновалась едкая пустота от несбывшихся детских мечт, выстроенных в великолепные воздушные замки. Я глубоко вздыхаю и лениво растираю лицо руками, пытаясь скинуть это цепкое ощущение ненужности в этот момент. Получается. Долгие дни тренировок, отзеркаливание такого же бесчувственного взгляда, запирание эмоций на ключ. Все это хоть и звучит ужасно, но помогает не сойти с ума от обреченности этих несложившихся, хотя таких желанных отношений. — Ты готова? Рыжая копна волос просовывается в дверной проём, и лучезарный малахитовый взгляд проскальзывает в отражении зеркала. — Да, идем, — произношу я, вставая из-за стола и направляясь в сторону выхода. — Ты в порядке? — спрашивает Ади, когда я захлопываю за собой дверь и прокручиваю ключ в дверной скважине. — В полном. Никакие плохие мысли не испортят мне вечер с друзьями. Проверено уже и не раз.

***

Из всего выпитого многообразия алкоголя на Земле я всегда предпочитала виски. Терпкий привкус зерновых культур в перемешку с нотками горечи всегда приятно саднил горло, а ощущение послевкусия легко будоражило нервные рецепторы. В этом мире единственным нектаром, способным затуманить сознание, является Глифт. — Знаете, на Земле напитком, который ассоциируется с Богом, всегда было красное вино, — сделав очередной глоток, я провожу языком по губам, слизывая оставшиеся капли жидкости, и размышляю, на что же больше он похож по вкусу. Может быть на джин? — Ой, мы знаем эти рассказы про реки крови, которые по велению Господа превратились в вино, — Ади запрокидывает голову, по-дуратски смешно встряхивая волосы. — Тогда почему даже в церкви священным напитков было и остается вино? — я с интересом подаюсь вперед. — Потому что какой-то не слишком осведомленный человек когда-то придумал россказни о том, что вино является кровью божьей. — Хм, а если задуматься, это неплохой маркетинговый ход. Ну, знаете, выдумать такое, чтобы твой продукт продавался еще лучше, — с усмешкой говорю я. — Сам напиток Всевышнего. — Вот теперь еще одна тайна для тебя раскрыта, не чувствуешь себя обманутой? — Ади с издевкой толкает меня в плечо, хитро прищурив глаза. — А почему должна? Если верить каждому слову, то можно совсем потерять свое мнение. На какой-то лекции в университете нам рассказывали о пастухе, потерявшем овцу. Он нашел ее за поеданием побегов неизвестной лозы с гроздьями ягод. Юноша сорвал плоды и показал находку хозяину, а тот выдавил из ягод вкусный сок. Однажды сосуд с виноградным соком забыли убрать с солнца, и он перебродил. Человек попробовал напиток и оценил его полезные свойства — хмельной сок разгонял тоску и веселил не хуже добрых вестей, — я отзеркаливаю его взгляд, вздергивая одну бровь. — Как тебе такой греческий вариант создания «божественного» пойла? — Чего только люди не придумают, — Мими вклинивается между нами и отбирает из моих рук графин с розовой мерцающей в свете звезд жидкостью. — Вам всегда нравится все приукрашивать? — Это говорит мне демонесса, любительница роскошных пеньюаров, броского макияжа и вечно чем-то приправленных интриг? Мими широко распахивает глаза, когда я застаю ее врасплох своим вопросом. Мне нравится такая реакция, и я хихикаю, прикусывая костяшки пальцев, чтобы не рассмеяться сильнее. — У-де-ла-ла, — как бы пробуя на вкус каждый слог, с неприкрытой насмешкой произносит Ади. — Хорошие задатки дьяволицы, — она рваным движением перекидывает волосы через плечо, как бы сбрасывания с себя эту секундную капитуляцию и, изрядно приложившись к бутылке, метает в меня воистину беснующийся взгляд пепельных глаз. — Компания друзей-демонов идет твоей светлой стороне во вред, крошка. Я так же ошарашено распахиваю глаза, как и Мими пару мгновений назад, и слегка отвожу взгляд. Эти перебежки между Адом и Раем раздражаю до мозга костей. Но есть толика правды в ее словах. Мое настроение изрядно меняется в присутствии ангелов или демонов, склоняя чашу весов к тем, кто именно находится со мной в этот момент. В компании Ади и Мими я инстинктивно подстраиваюсь под их шутки, язвительные колкости, но все меняется, когда я остаюсь с Дино или Мисселиной. Рядом с ними великое всепрощение за любое содеянное не кажется пустым звуков, а смирение даже иногда обретает больший смысл, чем может показаться на первый взгляд. Мне инстинктивно хочется прикрыться чем-нибудь, отгоняя мысли о непонимании своего положения, и я прижимаю крылья вплотную к спине. Этот жест не ускользает от внимания Ади, и он придвигается ближе, слегка отталкивая Мими в сторону. — Посмотри на это с другой стороны, Вики, — он закидывает одну руку на мои плечи, утаскивая меня в объятья. — У тебя есть право выбора, в отличии от нас. — А ты уверен, что другой выбор был бы для тебя подходящим? — я хмыкаю, удобнее устраиваясь на его плече. — Ну, может быть? — тянет он на выдохе, и я фыркаю от ноток сарказма в его голосе. — Если бы ему предложили все лавры этого мира, он бы точно никогда не стал ангелом, — Мими передает мне Глифт и закидывает ноги на бедра Ади. — Ни в этой, ни в какой либо из жизней. На секунду я задумываюсь, представляя его в белой рясе, на коленях перед алтарем и с усыпанным разными камнями золотым крестов в руках. Эта картинка заставляет меня одновременно расплыться в улыбке и съежиться всем телом. Мерзость какая-то. — Даже в теории это звучит ужасно хреново, — я наигранно изображаю рвотные позывы и под заливистый смех ребят отпиваю еще глоток. Следующий час, а может быть и два мы проводим за обсуждением всего, чего только на ум взбредет. Атмосфера располагающая, а легкое опьянение еще более расслабляет сознание и тело. Мне нравятся эти спокойные минуты уединения, когда можно не строить из себя невесть кого, просто безмятежно лежать на коленях у друга и перекидываться шутками, обсуждая, какой же мерзкий у Ости латексный костюм или как ужасно выглядит стрижка Фенцио. Я невольно обвожу взглядом пространство вокруг нас, восхищаясь величественными колоннами, возведенными от самого потолка до пола. Бесчинство зелени, тянущееся по стенам к перилам балкона, добавляет свежести, хотя и не скрывает заброшенности и старины этого места. Свечи, мирно подрагивающие в канделябрах, красиво отбрасывают наши тени на мраморный пол, и я погружаюсь в молчаливое размышление, кто же каждый раз зажигает их. Я прослеживаю взглядом вдоль потрескавшихся, хаотично развешанных картин, и останавливаю свое внимание на одной из них, безмятежно обосновавшейся почти у самой дальней колонны. Оставив двух демонов, эмоционально обсуждающих задницу какой-то незнакомой мне Непризнанной, я почти по-кошачьи, босыми ногами ступая по прохладным плитам, подхожу к холсту. И под впечатлением от увиденного протягиваю руку, проводя пальцами и стряхивая от пыли потрескавшуюся табличку с надписью. «Демон сидящий» Михаил Врубель, — тонкими, исцарапанными, готическими буквами выгравировано поперек всего золотистого листа. Я знаю эту фреску, но не могу даже и представить, при каких обстоятельствах с ней познакомилась. На очередном семинаре или среди верениц выставок, которые я с превеликим удовольствием посещала в компании своего художественного руководителя? Сейчас я даже и не вспомню хотя бы примерно, сколько их было в моей жизни. Мне предательски не хватает света, чтобы пристально разглядеть все мелкие детали, и я подношу позаимствованный с ближайшего выступа подсвечник вплотную к полотну. Медленным, профессионально скользящим взглядом рассматриваю все изгибы тела мужчины. Он сидит в синем одеянии, трагически сцепив руки перед собой, и смотрит куда-то вдаль печальными огромными глазами удивительного угольного цвета. Мышцы на загорелых руках выпирают, что в контрасте с юным лицом смотрится немного странно. Вокруг растут белые, по-нежному перламутровые цветы. За ним горная местность, окрашенная в алые лучи заходящего солнца. Я сосредоточенно всматриваюсь в композицию, подчёркивая стеснённость фигуры демона, будто бы зажатого между верхней и нижней перекладинами рамы. Мысли крутятся в голове, цепляясь за обрывки в памяти, и я отчаянно пытаюсь вспомнить слова преподавателя, красными огнями пульсирующие у меня в подсознании. Секунда, две, и я вылавливаю ускользающие от меня фразы. — Врубель утверждал, что его герой — «это дух, но дух не столько злобный, сколько страдающий и скорбный, и, при всем этом дух величавый и властный», — хрипло и в пол-голоса произносит миссис Дэвис, обводя рукой картину позади неё.  — Облику Демона свойственна противоречивость: одухотворенный лик и могучее тело. Герой погружен в меланхолическое созерцание гаснущих красок заката. Художник передает метаморфозы форм, в результате чего цветы становятся подобными кристаллам, — она на секунду останавливается, кидая грозный и предупреждающий взгляд кому-то из студентов за моей спиной. — Работая мастихином, Врубель словно соединяет приемы живописца и скульптора, что проявляется в создании форм, похожих на ограненные камни. В результате рождается монументальная техника, имитирующая мозаику. Тема Демона, олицетворяющего вечную борьбу мятущегося духа, стала главной в творчестве художника. Еще несколько минут я в полусогнутом состоянии исследую миллиметр за миллиметром, с восторгом пробегаясь подушечками пальцев по шершавой поверхности. Моя страсть к искусству увлеченно виляет хвостом где-то внутри меня, и я по-детски радуюсь тому, что без зазрений совести могу позволить себе не только взглянуть, но и ощупать все, что только охватывает мой взор. Никто же не запретит мне такую шалость, здесь уж точно эта картина не является чем-то настолько роскошным и запретным. Я склоняю голову, еще раз изучая Демона. Это понурое лицо, такой душераздирающий взгляд, устремленный в пустоту, заставляет мое сердце украдкой сжаться, пропуская несколько ударов. Такое совершенное в несовершенном, закованное в позолоту. Художники в большинстве случаев изображают приспешников Ада ужасными, омерзительно кровожадными сущностями. Но здесь, передо мной, такой отстраненный, почти человечный образ, что я даже теряюсь на миг, с изумлением сопоставляя у себя в голове все кусочки. Я прижимаю руку к груди, поглаживая солнечное сплетение, слегка ноющее из-за переполняющих чувств от этой картины. Взаправду превосходный человек писал ее, раз все эти эмоции, перенесенные на холст, сейчас переполняют меня изнутри. Я последний раз разглядываю название произведения и уже делаю несколько шагов в сторону Ади и Мими, как моё внимание привлекает заливистый женский смех со стороны балкона. У меня мурашки пробегают вдоль позвоночника, мы находимся здесь нелегально, никого не предупредив, и если хоть кто-то узнает, что наша «святая» троица прохлаждается вне кампуса в подобное время, то я даже не хочу представлять, какие последствия нас ожидают. Смех, хоть и не особо громкий, но все же продолжает доноситься из темноты глубокой ночи, и чем ближе я подхожу к перилам, тем сильнее улавливаю повышение децибелов. Я выставляю россыпь свечей перед собой, пытаясь хоть как-то подсветить хотя бы несколько метров в поле моего зрения. И когда уже почти выхожу из своего укрытия, а волосы начинают колыхаться на ветру, нещадна щекотя оголенную шею и скулы, смех стихает, и на смену ему приходит… Стон? Боже, такое ни с чем не спутаешь, я отчетливо слышу протяжные, глубокие стоны. Первая мысль проносится у меня в черепной коробке на бешеной скорости, без тормозов снося все остальные. Там кого-то избивают? Пытают? Я в безмолвной панике перекидываюсь через ограду, лихорадочно крутя головой по все стороны, пытаясь выцепить хоть какое-то подобие на движение. Мне хочется крикнуть, подозвать на помощь ребят, но я продолжаю молчать, а когда уже почти фокусирую взгляд на неопределенном объекте, осознание бьет меня жгучим хлыстом, заставляя слегка отпрянуть. Это стоны удовольстия. Надо сваливать отсюда, забирать этих двоих и не мешкая улетать прочь, но в тот же миг, когда такое здравое решение приходит на ум, я словно в графике на 1080p замечаю две фигуры. Девушка, запрокинув голову от наслаждения и распластавшись спиной на чем-то, похожим на скамейку, ритмично двигается, извиваясь под кем-то. Я завороженно смотрю на эту сцену, почти не дыша, пока двое сливаются вместе, придаваясь похоти в чем-то, похожим отдаленно на беседку. И через долгие секунды отчетливо различаю пару ярких красных глаз. Люцифер меняет позу, резким движением разворачиваясь лицом в мою сторону и припечатывая тонкое тело девушки поперек арки, выполняющей функцию входа. Она в последний момент хватается руками за резные кованые балки, выгибаясь навстречу его толчкам. У меня пересыхает в горле от страха, а ноги подкашиваются, и я, потеряв равновесие, отшатываюсь от ограждения, роняя на пол свой источник света. Звук стуканья металла о мраморную поверхность на мгновение оглушает, рассыпаясь мелким эхом, набатом распространяющимся по стенам. Я прижимаю в немом вскрике ладони к губам и быстро ныряю вниз, молясь всем известным мне богам, прося остаться незамеченной. Меня бьет дрожь, сердце ухает в самые пятки, и я в миллионный раз чертыхаюсь про себя, коря своё праздное любопытство и прося дьявола сжечь сейчас меня в адском пламени. Насколько глупо просить об этом, когда я еще минуту назад самолично подгладывала за сыном Сатаны? Я далеко не трусиха, но сейчас ощущаю себя максимально забившейся в угол от ужаса мышью. Что мне сейчас делать? Сидеть до скончания веков в тени своей собственной растерянности и паники из-за накатывающей жути? Какая вероятность, что он все же заметил мое присутствие? Я быстро кидаю взгляд через плечо на друзей, все так же спокойно ведущих беседу в метрах тридцати от меня, значит, они ничего не услышали. Люцифер еще дальше, нас отделяет на вскидку сотня метров точно. Вдох — выдох, Вики, повторяю я сама себе, растирая затекшие от нереально неудобного положения ступни. Очередной рваный полувыдох — и я выпрямляюсь словно туго натянутая струна, а когда стремительно дергаюсь с места, ощущаю обжигающий взгляд на своем лице. Даже не оборачиваясь, переходя на такой бег, словно сейчас выплюну легкие, я дикой ланью пробегаю эти злощастные тридцать метров. О, Шепфа, он все-таки меня заметил.