Из Швейцарии с любовью

      Ася сидела в своей комнате и с грустью смотрела в стену. Единственное, что ее как-то успокаивало, были частные уроки. Казалось, даже удалось не растерять учеников, большинство вполне поверило в легенду о том, что учительница немного приболела. Конечно, часть из них отсеялась — некоторые родители вполне обоснованно посчитали, что учительница сначала приболела, потом родит, потом ей нужно будет время, чтобы прийти в себя после родов, однако человек шесть до сих пор оставалось.       Их отношения с Севастьяном были какими-то непонятными. О разводе не говорил ни один из них, однако когда Ася сказала, что хотела бы спать с мужем в разных комнатах, эта просьба была сразу же исполнена. Общение со свекром и свекровью сводилось к пожеланию доброго утра и спокойной ночи.       Ася слышала, что это поведение Александра Витальевна объясняла тем, что «она сейчас как бы неадекватная, но через месяц-два снова станет прежней», однако не соглашалась с этой точкой зрения, хоть и не опровергала ее.       Где-то за стеной послышался голос Зои: по-видимому, подруга решила навестить родителей. Все так же за стеной послышалась фраза свекрови: «А что Ася, она всю беременность какой-то не такой была, что говорить про сейчас?» Подумав, что речь, скорее всего, идет об их первом скандале с Севастьяном, Ася приоткрыла дверь, чтобы было слышнее, о чем говорят неподалеку — выходить к подруге не хотелось.       — Да не лезла бы ты к человеку, она не в себе, — раздался голос Александры Витальевны.       «Ну хоть не сказала про умалишенную, уже хорошо», — вздохнула Ася и увидела, что дверь осторожно отворяется и к ней заходит Зоя.       — Мама сказала, что ты последние месяцы дурная, — сразу же сказала Зоя.       — Только ради этого пришла? — спросила Ася.       — Не только, — ответила Зоя. — Чего на Севастьянку дуешься?       — Он меня ударил в жандармерии, — сказала Ася.       — Забыл, что ты не просто подследственная, а его супруга, — ответила Зоя. — Потом извинялся?       — Извинялся, — кивнула Ася. — И в жандармерии, и после. Я его на словах простила, а в душе не могу.       — Точно, ты дурная какая-то, — изумилась Зоя. — То сама говорила, что пусть ударит, лишь бы простил, а когда свои руки распустил — уже не пойми сколько обижаешься.       Оглядев комнату, Зоя спросила:       — Это будет детская?       — Да, — снова кивнула Ася.       — А сама куда пойдешь? — поинтересовалась Зоя. — Обратно к Севастьянке?       — Могу и к нему, — ответила Ася. — Не домой же.       — Тебя тут обижают? — спросила Зоя. — Ты такая грустная сидишь…       — Нет, не обижают, — сказала Ася. — Обижали бы — уже давно бы ушла. Просто не хочу Севастьяна видеть.       — Ты же его любила, — изумилась Зоя.       — Любила, — кивнула Ася.       — А сейчас? — спросила Зоя.       — Не знаю… — вздохнула Ася. — Вроде, люблю. Вроде, он меня любит. Не любил бы — за адвоката не стал бы платить, да и вообще, не стал бы его искать. Хотя… Может, он погоны себе решил сберечь, а не меня жалел?       — Сберечь погоны можно было и проще: развод после суда, — ответила Зоя. — А что будет с тобой, уже не столь важно.       Ася тяжело вздохнула.       — Вы что там затеяли? — спросила Зоя. — Я же совсем ничего не знаю…       — Я написала программу, — нехотя начала Ася. — Хорошую такую, как положено. Цель, задачи, методы… Целью было свержение самодержавия, опора на агитацию и террор. Если в двух словах, то нужно было разъяснять рабочим, что нужно не просто сидеть и ругать за самогонкой мастера, какой он сволочь, а предпринимать более активные действия. Не работать за гроши, например. Массово причем отказываться работать. Если хотя бы один цех встанет и никто не выйдет, это уже будет ощутимо. Всех не поувольняют и с улицы нужное количество людей тоже не наберут. Тем временем, нужно организовать цареубийство. Но не такое дурное, как уже было, а более подготовленное. Чтобы рабочие не сидели, будто зрители в ложе, молчаливо все наблюдая и одобряя, а с криками: «Царя нет и ты иди отсюда куда подальше» погнали своих эксплуататоров. Когда процесс пойдет на местах, допустим, хотя бы в отдельно взятом городе, остальные сами подтянутся. Я понимаю, Зойка, идеи грандиозные, мне одной это все не осуществить, поэтому и отложила свои мысли подальше. А тут, однажды, иду я с урока, встречаю твоего Владимира, а он меня и спрашивает: как дела, что нового? Слово за слово разговорились, от учеников перешли к возвышенному и я сказала, что читаю умные книги, пишу программу. Он зацепился за эту идею, упросил меня сначала дать почитать эту программу, а потом попросил разрешения переписать. Я разрешила. Знаешь, Зойка, как на меня вышли?       — Как? — с неподдельным интересом спросила Зоя, замечая, что Ася все оживляется и оживляется.       — Не чистую теорию писала, а окрестные местечки упоминала, — ответила Ася. — Так вышли на местность, где стоит искать виновных. Гимназию нашу упомянула. И, что самое обидное, «А.Ю.» на обороте было написано. Я-то на обратках писала, а Володя решил, что в этих «А.Ю.» есть какой-то тайный смысл и тоже переписал. Кто ж знал, что та обратка будет чуть-чуть исписана и со второй, чистой стороны? Так что, видать, по инициалам да по кругу общения и знакомств как-то вычислили. Ну и твой Владимир сказал, что нашел эту программу, когда она валялась на лавочке. Чистейшее вранье, но намек на то, что не он автор, был понят. К счастью, в суде не доказан.       — Так что Володя успел сделать? — поинтересовалась Зоя.       — Переписать программу и закинуть удочки в университет, поискать там желающих. Один откликнулся. Все внимательно прочитал, попросил разрешения переписать, а потом отнес листы в жандармерию. Видать, испугался, что соучастником пойдет.       — Так Володя же, по сути, ничего не успел сделать! — возмущенно воскликнула Зоя.       — Поэтому его осудили по двести семьдесят второй на двенадцать лет крепости, а не по двести семьдесят первой к высшей мере, — ответила Ася. — Умысел ведь был! Да и меня бы за соучастие к тому же приговорили бы. А если бы узнали, кто был идейным вдохновителем…       Ася замолчала, а потом спросила:       — Про Гельфман [1] знаешь?       — Слышала такое имя, — ответила Зоя.       — Вот помогли бы мне умереть при родах, — сказала Ася. — И ребенку бы помогли умереть.       Зоя тяжело вздохнула.       — Как Соня там? — спросила Ася, решив сменить заведомо неприятную ей тему.       — Врач говорит, что вырастет обычным ребенком, — ответила Зоя.       — Это хорошо, — сказала Ася. — Геллер еще из гимназии не выгнали?       — А ее-то за что? — изумилась Зоя.       — За сына-крамольщика и недоделанного цареубийцу, — ответила Ася. — За то, что нужно сначала своих детей нормально воспитать, а потом пытаться лезть к чужим.       — Владимир — уж точно совершеннолетний человек и вправе делать то, что посчитает нужным, — сказала Зоя. — Это я… Как бы совершеннолетняя, а как бы и нет [2]. Как бы замужем и обладаю всеми правами, а как бы малолетняя еще.       — Зойка, как настроение у Геллер? — спросила Ася. — Если я пойду к ней извиняться, она меня не выставит из дома с матами?       — Плохое у нее настроение, — честно ответила Зоя.       — Выставит из дома с матами — ее право, — вздохнула Ася. — Я даже обижаться не буду. Когда она домой приходит?       — После обеда, — расплывчато ответила Зоя. — Приходи ближе к ужину, она уж точно будет дома и успеет отдохнуть после службы.       — Покажешь мне Сашеньку с Сонькой? — спросила Ася.       — Покажу, — улыбнулась Зоя. — Пошли к маме, они сейчас там. [1] Геся Мировна (Мееровна) Гельфман — российская революционерка, агент Исполнительного комитета «Народной воли». Предположительно, умерла от заведомо неправильного ведения родов. [2] Возраст совершеннолетия в Российской империи — 21 год.