Из Швейцарии с любовью

      Вернувшись домой, Зоя начала готовиться к занятиям. Как бы то ни было, но нужно было как-то начинать жить без Владимира и пытаться зарабатывать деньги. Зная, что статьи приносили только копеечный доход, Зоя попыталась себя убедить в том, что не боги горшки обжигают и она, как человек, окончивший гимназию, вполне может быть учительницей. Удалось уговорить двух человек, которые занимались у Владимира, продолжить занятия с ней, поэтому Зоя, взяв себя в руки, начала давать уроки. Возможно, большее число учеников согласилось бы продолжить уроки с другим учителем, однако Зоя была настроена категорично: ученики должны приходить к ней домой, о таком варианте она когда-то слышала и решила, что в ее положении именно так будет лучше для всех. Далеко не все захотели ходить домой к учительнице, кого-то откровенно пугали двое маленьких детей, находящихся во время занятий в комнате, однако желающие заниматься нашлись. В глубине души надеясь на то, что можно будет поискать кого-нибудь на вечернее время, когда дома будет Геллер и детей можно будет оставить вместе с ней в комнате, Зоя решила, что попробует найти себе еще учеников.       Двое учеников, как прекрасно понимала молодая женщина, вряд ли бы могли поправить их материальное положение, однако Зоя с удивлением узнала, что уроки, оказывается, могут не пугать. Человек, сидящий напротив и желающий получить знания, только мотивировал научить его этим самым знаниям, и Зоя практически не вспоминала «ту самую мадемуазельку», которая так впечатлила ее в самом начале учительской карьеры.       Денег, вроде бы, хватало. Севастьян немного помогал деньгами Зое, каждый раз отвечая на возражения сестры, что это просто чуть-чуть на яблоки детям, под предлогом гостинцев и «купишь шоколадных конфет себе и свекровке» немного помогала деньгами дочери и Александра Витальевна, а еще трое бывших учеников Владимира, воодушевившись рассказами о том, что «молодая учительница ведет занятия не хуже мужа, а дети учебе не мешают», допускали для себя вариант возвращения уже к Зое. Во всяком случае, денег хватало даже на мясо, не говоря уже о чем-то более дешевом.       Занятия прошли легко и незаметно. С облегчением выдохнув, что еще два занятия проведены, деньги получены, а до следующих занятий еще целых два свободных дня, Зоя решила поиграть с Сашенькой.       Однако Саша неплохо играла сама с собой и Зоя только иногда предлагала ей кубики, газетные листы или ложки — Заяц и Медведь обедали.       — Зоя, — Эльвира Марковна позвала невестку ненадолго в коридор. — Ты дочерью-то занимайся. А то… — женщина замялась. — Володя в женском обличье вырастет.       — Если Сашенька будет похожа на своего отца, я буду только счастлива, — ответила Зоя. — И если она захочет продолжить его дело, я тоже против не буду.       — С дочерью занимайся, — бросила Эльвира Марковна и не захотела продолжать этот разговор. По мнению женщины, он был бесполезным.       Эльвира Марковна не представляла, как нужно правильно отвечать на вопрос, который явно вскоре заинтересует внучку: «Где папа?». Ответить «умер» не повернулся бы язык, кроме того, через двенадцать лет Саша бы узнала правду и испытала бы от этого настоящий шок. Конечно, в глубине души понимая, что Орловский централ — это вариант чуть ли ни хуже каторги и уж точно одна из самых худших тюрем России, и что слово «умер» через какое-то время может перестать быть обманом, Эльвира Марковна не допускала для себя варианта, что Владимир может не вернуться домой.       По мнению женщины, мать могла научить дочь еще более жуткому варианту. В мыслях Эльвиры Марковны он звучал как-то, вроде, «папа страдает за справедливость на царской каторге» или «папа не смог добиться своей цели и проклятая царская власть ему за это отомстила». Эта версия не нравилась Эльвире Марковне еще сильнее, нежели версия «папа умер». Невольно в голове всплыл разговор буквально двухдневной давности:       — Эльвира Марковна, что будете говорить внучке, когда она спросит об отце? — поинтересовалась Елена Игнатьевна.       — Отвечу, что папа сейчас в Орловской губернии, — ответила Эльвира Марковна.       — А если Саша спросит, что папа делает в Орловской губернии? — спросила инспектриса.       — Елена Игнатьевна, дорогая вы моя, вот много вы слышали таких вопросов от столь маленьких детей? — недовольно произнесла Эльвира Марковна. — Отвечу, что уехал.       «И ведь «уехал» — это только на ближайшие годы, а потом придется еще что-то говорить, — подумала Эльвира Марковна. — Вот что сказать? Что Транссибирскую магистраль строит?»       Эти мысли прервал стук в дверь. С некоторой опаской, не желая видеть кого-либо из жандармерии, Эльвира Марковна спросила:       — Кто?       — Мадам, пожалуйста, откройте, — раздался голос по ту сторону двери. — Агнесса.       Не сразу сообразив, что речь идет об Асе и попытавшись вспомнить какую-нибудь Агнессу из гимназии, потому что другой человек вряд ли бы стал называть ее «мадам» без фамилии, женщина какое-то время простояла в ступоре, а потом открыла дверь.       — К Зое? — сразу же спросила Эльвира Марковна, глядя на Асю.       — Мадам, я к вам, — ответила молодая женщина. — Буквально на секундочку, много времени не займу.       Эльвира Марковна удивленно посмотрела на бывшую ученицу.       — Мадам, пожалуйста, простите меня, — сказала Ася, начиная плакать. — Легко сказать, «простите меня», а вам-то как без Владимира! Взяла, значит, сбила человека с пути истинного, подбила на преступление, а сама сижу дома!       Эльвира Марковна опешила от таких слов, а Ася продолжала:       — Чья программа-то? Чей материал? А кто дома и кто в централе?       Ася замолчала, ожидая какой-то реакции. Больше ожидая чего-нибудь, вроде, «прочь с глаз моих, предательница», или другого возмущенного ответа, молодая женщина не услышала ничего.       — Цель визита? — безрадостно спросила Эльвира Марковна.       — Попросить прощения у матери человека, которого сбила с пути истинного, — ответила Ася.       — Сбить с пути истинного можно того, кто сам подобным никогда не занимался, здесь вопрос в том, кто кого больше с пути истинного сбил, — сказала Эльвира Марковна.       — Могу надеяться на прощение? — уже более уверенно спросила Ася.       — Надеяться можно хоть на что, — ответила женщина. — Например, на то, что Владимир вернется домой уже завтра. Только нужно ли?       Будто услышав себя со стороны и понимая, что вторая часть может звучать грубо, Эльвира Марковна добавила:       — Ася, обвинять вас в том, что Владимир сейчас там, где находится, я не вправе.       Ася ничего не ответила.       — Раз вы уж пришли и затронули эту тему, расскажите, что произошло на самом деле? — спросила Эльвира Марковна.       — Я изучила много литературы, написала хорошую программу, качественную, детализированную, — сказала Ася. — Потом в разговоре с Владимиром случайно обмолвилась об этом. Разрешила прочитать программу и переписать. До своего ареста даже не знала о том, что Владимир решил поискать людей для ее осуществления, для агитации и возможной подготовки цареубийства. А он, оказывается, искал людей в университете, нашел одного желающего, да не того — переписал себе программу да в жандармерию все сдал. Видать, испугался того, что написано, побоялась стать соучастником или недоносителем.       — И какой был смысл дважды устав нарушать? — сама себя спросила Эльвира Марковна. — Ну секли вас дважды за листовки и что? Зачем все это было нужно? Все равно идеи-то остались. Даже при муже-жандарме.       Пауза затянулась. У Аси чесался язык сказать, что этот самый муж-жандарм нанес ей смертельную обиду в жандармерии, что чисто теоретически ее отец может вызвать его на дуэль за оскорбление чести дочери. Правда, дуэли сейчас и непопулярны, и запрещены, но написание программы тоже запрещено, телесные наказания в гимназиях тоже отменены Бог знает когда… С другой стороны, она пришла извиняться, а не разводить скандалы.       — К Зое пойдете? — спросила Эльвира Марковна больше потому, что нужно было что-то говорить, а не потому, что хотела так сказать.       — Нет, мадам, виделись совсем недавно, — ответила Ася. — Я домой пойду. Просто понимаете… Если я помру при родах, ну всякое же бывает, у той же Зои все как-то не так пошло, а могло еще и хуже быть, я хотя бы попросила у вас прощения. А то будете меня исключительно непристойными выражениями вспоминать…       — Вот мысли такой не было, — сказала Эльвира Марковна.       Вернувшись домой и поняв, что ей стало чуть легче, Ася решила, что нужно как-то попытаться наладить отношения с мужем. Все-таки, о разводе дело не шло, а жить как-то дальше было нужно.       Когда Севастьян, вернувшись со службы, открыл дверь своей комнаты, он увидел там Асю, которая явно попыталась принарядиться: на единственное платье, которое сейчас налазило на супругу, был накинут красивый платок, а на лице находился такой слой косметики, которому бы позавидовала любая проститутка — Ася никогда не умела краситься.       — Скоро родится ребенок и у него должна быть отдельная комната, — сказала супругу Ася.