Хотеть не вредно

Все наверняка слышали истории о том, как отцу сына хотелось до одури, потому попытки зачать наследника старого дивана и раздолбанной тачки совершались до победного, даже если одни девки пёрли? Все почему-то думали, что в семье Дёминых именно так. Не мудрено, глядя на Лёшку и трёх его старших сестёр. И только в самой семье знали: нифига подобного. Лёшкиному отцу вообще никогда и ничего не хотелось, кроме водки с селёдкой и баньки с рыбалкой. Сочетать в любых пропорциях, можно всё сразу и без хлеба. А вот желания матери были сильнее. Особенно одно — не выходить из декрета на работу. Другую причину рожать четверых детей с перерывами в два-три года при стабильном доходе отца в тридцать-сорок штук разглядеть трудно. Да Лёшка и не пытался, тут не до гляделок, только клювом щёлкнешь — остался без вкусного. Лёшке всегда казалось, что родители его недолюбливают. Как раз за то, что пацаном родился. С девками удобно: донашивали друг за другом одежду, менялись ленточками и заколками, и вроде как покупать особо ничего не нужно — экономия. А тут сюрприз, пацан, лишние траты и геморрой. Ну то есть как — мама особо не парилась, как Лёшка выяснил, заглянув лет в тринадцать в семейный альбом: он в Викиной розовой коляске, он же в Викиных красных колготках, он же, блядь, в Викиной пижаме в цветочек. Спасибо, что платья её носить не заставляли, это уже Лёшка сам, когда постарше стал, видимо, по зову природы и сформировавшейся с детства привычке. Ну а что? Приучили за сестрой донашивать — так нечего и ругаться теперь. Странно, что Вика, Поля и Катя, сёстры Лёшкины, друг друга не поубивали. У них конкуренция страшнейшая была, но всё новое только старшей, Вике, доставалось. И любовь вся, как Лёшке казалось, тоже. Видимо, единственный желанный, а не рождённый ради выгоды ребёнок получал тот максимум, на который способны были родители. На остальных ресурсов не оставалось. У всех в их семье нищенские бзики по-своему развивались. Поля, как ей восемнадцать стукнуло, укатила учиться в другой город и домой ни ногой: один раз только приехала с бабой какой-то на дорогой тачке. Довела мать до истерики объявлением, что «они с Леной любят друг друга и будут жить в Москве», подкинула денег, явно у своей зазнобы взятых, и усвистала с концами. Лёшка завидовал ей страшно: он тоже хотел в Москву или в Питер, да куда угодно, в общем-то, только подальше от дома. Следующей сорвалась Катя, тоже едва дождавшись совершеннолетия. Выскочила замуж за одноклассника и переехала к нему в дом. Лёшка, на свадьбе когда гуляли, едва не прослезился, глядя, как мать жениха Катюху обнимает и говорит, что всегда о дочке мечтала. Молодец сеструха — хорошо пристроилась. Лёшка и от такого варианта бы не отказался, только вот его одноклассники, если бы узнали о его нежно-голубой натуре, разве что отпиздить бы могли, а то и убить. Единственной, кто из дома уезжать не торопился, была старшая сестра — Вика. Да и нафига ей, плохо, что ли? Родители с ней, как с писаной торбой: образование в лучшем вузе их Мухосранска оплатили, отец на работу к себе пристроил, а потом и жених с этой самой работы у Вики завёлся. Да такой, что половина подруг Викиных позеленела от зависти, а вторая, видимо, лопнула, потому что общаться они перестали. Виктор Петрович, как вежливо называл будущего зятя и по совместительству своего молодого начальника отец, словно сошёл с обложки эротического журнала, на которые Лёшка подрачивал. Чёртов идеал: высокий, строгий, красивый, зараза, да ещё и обходительный. Сразу мать любезностями засыпал, с отцом уважительно разговаривать стал, даже Лёшке, и тому, руку пожал и приставку в подарок приволок. Когда Лёшка смотрел на Виктора, ему казалось, что в нём нет никаких несовершенств, кроме одного: висящей на его руке и сияющей, как начищенный медяк, Вики. Чёрт, ну почему снова она?! Даже их имена по-идиотски рядом смотрятся: Виктория и Виктор. Вот Алексей и Виктор — совершенно другое дело. Размечтавшись, Лёшка едва не пропустил стратегически удобный для манёвра момент. Виктор вежливо поинтересовался у отца, пока мать с Викой вышли, где ближайшая аптека, мол, голова разболелась. Отец уже начал путано что-то объяснять, но Лёшка, вовремя подсуетившись, вскочил на ноги. — Я провожу! А то украдут ещё по дороге, где мы второго такого жениха найдём? Отец даже ругать Лёшку за болтовню не стал — только рукой махнул. Он всегда, в общем-то, так делал, воспитательный процесс был пущен на самотёк. А Виктор хохотнул и взлохматил Лёшке волосы, отчего у парня вдоль позвоночника прямиком к копчику пробежала толпа мурашек. — Ну пойдём, раз ты решил побыть сегодня моим телохранителем. — Я бы твоё тело охранял как надо... Лёшка ляпнул, а уже потом подумал и, чтобы скрыть неловкость, принялся её забалтывать, как всегда делал. Обычно усугубляя положение. — А ты, кстати, таблетки от головной боли со вкусом клубники брать будешь или дыни? А размер какой? XXL? Ты не подумай, я просто о сестре беспокоюсь. Лёшка не знал, какой ждать реакции от Виктора, потому на всякий случай шагнул в сторону, а то вдруг ещё пропишет. Но Виктор снова удивил: ответил коротко и по существу, как будто совершенно не смутившись. — Предпочитаю L и не затягиваться полностью. А вкус меня не интересует, возьму разных. — Я бы взял яблочный, люблю их, особенно зелёные. Виктор притормозил на секунду и окинул Лёшку непроницаемым взглядом. О чём думает — неясно. Но Лёшка ощутил, что его прощупывают со всех сторон, и как-то сразу неловко стало: и за джинсы вытянутые, и за волосы торчком, и даже за трусы драные, которых Виктор точно видеть не мог. Пауза затянулась, и Лёшка уже хотел неловко шуткануть, но Виктор вдруг заговорил и прибавил ходу: — Яблочный так яблочный, раз ты советуешь.

***

Как вообще девчонки это делают?! Лёшка, матерясь и плюясь, второй час пытался побрить ноги и пах. Историю с эпилятором и восковыми полосками он забыл сразу — от боли чуть на стену не полез, а на его крики сбежалась родня и пришлось врать, что он головой о сушилку треснулся. Родители сразу потеряли к происшествию интерес, а Лёшка смог продолжить экзекуцию. Чтобы бритва скользила нормально, пришлось стянуть у отца пену. Оставалось надеяться, что тот не заметит и не станет ругаться. Но на всякий пожарный у Лёшки была отмазка: начала расти борода. Звучит неправдоподобно, конечно, Лёшка в свои шестнадцать на мужика только кадыком торчащим похож был, если не раздевать, но хоть какое-то оправдание. Закончив экзекуцию и тщательно убрав следы преступления, Лёшка прокрался в комнату. В отъезде сестёр оказались свои плюсы — теперь не приходилось жить с родителями в одной. Достав припрятанную заранее одежду и косметику, Лёшка взялся за дело, предварительно заперев дверь и ещё два раза проверив, чтобы наверняка. Нельзя было, чтобы кто-то вошёл и его застукал. Лёшка столько раз видел, как малюют себе лица сёстры, что ему казалось — дело плёвое. В итоге на то, чтобы накрасить ресницы и губы ушло полчаса, и на остальные изыски Лёшка плюнул. И так не узнают. Закрепив на голове стыренный у Вики шиньон, Лёшка влез в её «маленькое чёрное платье» и кое-как водрузился на шпильки. Совершенно не женскую шею скрыла широкая бархатная полоска с висюлькой-жемчужиной и, кажется, у Лёшки даже появились шансы не спалиться. Из зеркала на него смотрела симпатичная девчонка с хитрющими глазами, блестящими пухлыми губами и чуть угловатой, но в целом неплохой фигурой. Удовлетворённый результатом, Лёшка снял каблуки, закинул их в пакет и на цыпочках пошёл на выход из квартиры. Предки легли спать, Вика тусила в клубе с подругами, а Лёшка был обязан использовать свой шанс и не донашивать за сестрой Виктора, а завоевать его в честном (или не очень) бою. — Эй, красотка, угостить коктейлем? Пойдём, потанцуем? Заскучала, детка? Лёшка за сегодня получил столько внимания, сколько за всю жизнь не имел. Ничего себе, оказалось, что быть девчонкой очень даже здорово. Каждый мачо-хреначо считал своим долгом отвесить неловкий комплимент, угостить или на крайняк хлопнуть по заднице. Последнее раздражало, поэтому Лёшка задницу примостил на диванчик и выжидательно сканировал взглядом помещение. Вика сболтнула, что сегодня Виктор придёт в этот бар смотреть футбол с друзьями. А друзья, по словам Вики, жуткие бабники и постоянно подначивают Виктора на измены, но он, как настоящий рыцарь, держится. Вот и посмотрим, удержится ли в этот раз. Лёшка сделает всё возможное и невозможное, чтобы не удалось. Даже если у них ничего не выйдет, Лёшка точно знал, с кем хочет лишиться невинности. А если Виктор после этого сдаст назад, у Лёшки как минимум появится приятный опыт — уже победа.

***

— Смотри какая цыпочка. Тебе улыбается, хватай, пока тебя не окольцевали, потом — несолидно. Лёшка напряг слух и с трудом, но расслышал слова тыкающего Виктора в бок приятеля. Следующие секунды растянулись в вечность, как slow mo: Виктор обернулся, серьёзное выражение лица сменилось недоумённым, затем проступило беспокойство и, как обухом Лёшке по голове, узнавание и шок. Виктор с грохотом отодвинул стул и поднялся — Лёшка подумал: сейчас будут бить. Виктор не производил впечатление гомофоба, но вдруг пришла мысль, что взрослый мужик отмудохать его может за голубизну и фокусы с переодеванием. Подойдя к Лёшке, Виктор больно схватил его за локоть и дёрнул с дивана, поднимая на ноги. Лёшка ойкнул и начал упираться, теперь всё выглядело так, словно здоровый мужик пристаёт к хрупкой девчонке. В сторону Виктора выдвинулось несколько «спасителей», но он, предугадав свару, рявкнул на них: — Вон пошли, это бр...лядь... сестра моей невесты... Троюродная... и ем... ей шестнадцать. Мужики, видя, что Лёшка не сопротивляется, стоит, понурившись, отступили, а Виктор потащил «бр...лядь» на выход, бросив приятелям через плечо, чтобы не ждали. Те радостно загоготали и вслед посыпались просьбы познакомить их с родственниками невесты поближе, но Виктор на это не реагировал, целенаправленно таща Лёшку на улицу. Такси возле баров паслось даже в Мухосранске, особенно в дни крупных матчей, поэтому Лёшка немедленно был впихнут в машину, куда следом плюхнулся злой как чёрт Виктор, от которого неожиданно сильно пахнуло алкоголем. Странно, Лёшка не заметил, чтобы Виктор успел много выпить, может, пару стаканов виски. Но кто знает, принимал ли он на грудь до похода в бар. Ругаться в такси Виктор не стал, хотя смотрел на Лёшку так, что сквозь землю хотелось провалиться. Ловя сумрачный и суровый взгляд Виктора, Лёшка понимал: его ждёт скорее порка, чем секс. Не то чтобы он был против, если пороть будет Виктор, но чёрт, эротики в его действиях явно не будет. Вытащив Лёшку из такси, к счастью не возле их с родителями дома, чего тот тайно опасался, Виктор потащил его за собой, всё так же молча. Честно, это уже пугало. Впихнув Лёшку в квартиру, чёрт, даже на первый взгляд шикарную, с евриком, Виктор запер дверь и, наконец, заговорил. — Ты какого хуя творишь? Больной? У вас за такое убивают, а ты вырядился и в общественное место пошёл. Жить надоело? Распекал Лёшку Виктор совсем не за то, за что ожидалось, и это вселяло надежду. Ну хотя бы крошечную, ведь они с Виктором сейчас одни, судя по всему, на съемной хате, и тот пьян, а, значит, возможно, есть шанс. — А зачем мне жить, если ты на меня орешь или внимания не обращаешь? Зачем ты меня сюда притащил? Оставил бы тому, кому нужно. Или тебе нужно, ну хоть немного? Лёшка двинулся вперёд, практически загоняя Виктора в угол и, потянувшись вверх — каблуки разницу в росте не компенсировали — прижался к его губам. Ударит, так ударит. Не в первый раз. Окаменевший поначалу Виктор шевельнулся и упёр руки в плечи Лёшке, чтобы оттолкнуть, но как-то хило, неубедительно. Тем более что язык его в этот самый момент вовсю хозяйничал во рту Лёшки. Решив не ждать, когда Виктор очухается, а действовать решительнее, Лёшка сразу полез тому в штаны, ловко расстёгивая ширинку и принимаясь массировать бодро реагирующий на ласку член. Ого, блин, правда крупный — не врал Виктор насчёт размера резинок. Интересно, у него сейчас есть? Лёшка обо всём подумал, а об этом почему-то нет. — Шустрый какой, а. Или какая? Ты у нас как, мальчик или девочка? Виктор, кажется, с катушек летел, причём с завидной скоростью. Лёшке нравилось, и даже запах алкоголя, смешавшийся со вкусом мятной жвачки, которой Виктор бухло зажёвывал, не раздражал. — А как ты хочешь? Для тебя могу быть девочкой, тебе же нравится? Ответил Виктор невербально, подхватив Лёшку под попу и усадив к себе на бёдра. Лёшка не растерялся и повис на Викторе, как ловкая обезьянка. Пока они до комнаты шли, Лёшка локтями и коленками все углы собирал, но не жаловался, очень хотелось Виктора, и целовался тот так, что крыша текла. Шлёпнувшись на кровать, Лёшка сам платье задрал, подумав: как девчонкам удобно всё-таки, не надо время тратить на раздевание. Виктор сверху навалился и снова целовать начал — Лёшке жуть как нравилось с ним, от страсти голова кружилась. Раздеваться, Виктор, походу не собирался, член торчит и ладно. Но Лёшка додумать эту мысль не успел, потому как Виктор в трусы ему полез и соображалка отключилась. Обнаружив под платьем кружевные трусики, Виктор рыкнул голодно и, вставив пальцы между кружевом, разорвал их, добираясь до маленькой сжатой дырочки. Нащупав её и слегка придя в себя — дитё же совсем, осторожно нужно — Виктор принялся шарить по тумбочке в поисках резинки и смазки. Лёшка застонал жалобно и крутанулся, становясь на четвереньки и отклячив зад, напрашиваясь, как похотливый сучонок. Такого испытания на выдержку Виктор не перенёс. Выдавив на пальцы кое-как найденную смазку, он круговыми движениями принялся ласкать дырочку, слегка надавливая, уговаривая расслабиться и пустить его внутрь. — Вот так, моя девочка, расслабь попку, тебе понравится. Покажи мне, как сильно ты хочешь... Ох, Лёшка и показал: он метался по кровати, дёргал бёдрами, а когда Виктор засунул в него палец, сам пытался насадиться сильнее, забив на дискомфорт. Лёшка читал, что в первый раз приятно не бывает, но хотелось до того сильно — чихать было на предупреждения. Второй палец пошёл ещё ничего, на третьем Лёшка вцепился зубами в подушку и дал себе слово не вякать и не орать. Шёпот Виктора успокаивал, и называл-то он Лёшку так нежно: солнышко, девочка моя, малышка. Непривычно это было, и в груди тепло разливалось — на пожар в заднице уже как-то и забить можно было. — Яблочных нет, малышка, в следующий раз... Виктор куснул Лёшку за загривок, отчего по телу искры побежали, и начал медленно, но неотвратимо, протискиваться в попку. Подушка Лёшке прямо лучшим другом стала — снова пришлось кусать её, правда помогло не сильно. Хер у Виктора оказался в деле ещё больше, чем наощупь или для Лёшкиного зада слишком большой. Чувствуя, как напрягся Лёшка, Виктор остановился и сдал назад, оставив внутри только головку. А Лёшка, испугавшись, что его сейчас вообще трахать передумают, захныкал и попробовал сам глубже толкнуться, отчего тут же взвыл. — Тише, тише, не дёргайся, дай попке привыкнуть, потужься чуть-чуть, чтобы раскрыться и расслабиться, вот так... Виктор целовал Лёшкины плечи, гладил его и как-то постепенно и почти незаметно протискивался внутрь, замирая при каждом жалобном писке. Что ни говори, а с таким первым разом повезло Лёшке, не зря он Виктора выбрал. Чёрт, совсем не зря. Особо это Лёшка прочувствовал, когда Виктор в попривыкшем к королевским размерам заде двигаться начал, и что-то такое он задевал при этом, что на стену лезть хотелось, а лучше глубже на член насаживаться. Почувствовав отклик и подхватив осмелевшего Лёшку под бёдра, Виктор усилил напор и долбился в орущего от восторга Лёшку до тех пор, пока тот не кончил от лёгкой стимуляции ладонью. Ебать его Виктор тут же прекратил и додрачивал Лёшке на голый зад, точно попав на сокращавшуюся после пережитых ощущений дырку. Что там дальше происходило, Лёшка помнил смутно: кажется, Виктор его раздел, вытер чем-то, но главное — крепко обнял перед тем, как Лёшка окончательно провалился в сон. И таким счастливым себя Лёшка в этом сне чувствовал — не передать. Как будто счастье с ним его личное, а не на ночь украденное.

***

Вика ревела белугой, а мать с отцом бегали вокруг и утешали её, рассказывая, какой Виктор мудак и как сильно пожалеет, что их кровиночку бросил. Отец пытался блюсти нейтралитет — начальник всё-таки, но получил от матери затрещину и теперь поддакивал, явно жалея, что никуда свалить не может. — Его с какой-то шалавой малолетней люди видели, может он вообще этот… педофил! Радуйся, дочка, судьба отвела. Вика радоваться не пыталась, понимала: такого жениха в их Зажопинске хрен найдёшь, а поднять жопу и в столицу поехать лень было, там-то самой крутиться придётся. Лёшка и стыдиться, вроде как, должен был, но не выходило никак. И мысли все не о разрушенном счастье сестры были, а совсем о другом... Виктор утром извинялся долго, а когда Лёшка целоваться к нему полез, — отстранился. И серьёзно так сказал, чтобы Лёшка своё время на него не тратил. А на кого тратить-то? И для чего... такая тоска на Лёшку тогда накатила, что он молча оделся в принесённые Виктором нормальные шмотки, бросил измазанное платье и порванное бельё в квартире и ушёл. Ясно же было сразу: не выйдет у Лёшки с Виктором ничего, а надежда всё равно не оставляла. Глупая, прямо как сестра Лёшкина и как он сам. Первый день Лёшка думал, что умрёт прямо у Вики на свадьбе, когда ей Виктор любовь и верность обещать будет. А потом Вика в слезах домой прибежала и стала рассказывать, что Виктор её бросил и в Москву уехал, и Лёшка понял — стало ещё хуже. Так у него хоть шанс был Виктора видеть, а теперь где он его найдёт? Хотелось вычудить какую-нибудь гадость, чтобы хоть так родители обратили на него внимание, чтобы Виктора хотя бы полиция вернула, как угодно, лишь бы ещё раз увидеть. Вроде Лёшка и добился того, чего хотел: жених Викин ему достался, хоть и на одну ночь, а ей свадьба обломалась. Только удовлетворения не было, одна тоска глухая и сожаления, что не удержал Виктора, не настоял на разговоре, не навязался, в конце концов. Слушать Викины завывания никаких сил не было, и Лёшка, растерев в очередной раз до боли засос, что ему Виктор на груди оставил, вышел из квартиры. Родители даже внимания на него не обратили — носились со своей вазой фарфоровой, куда ему. Что дальше делать, не было ни единой мысли. Как искать Виктора — тоже. Мысль сходить на отцовскую работу возникла внезапно, когда Лёшка шёл мимо. Если Виктор там начальник, его контакты могут знать. Лёшке повезло, отец иногда брал его с собой на работу, если мать просила пощады и защиты от шебутного сына, поэтому тётеньки, работающие в отделе кадров лет по сто — с основания фирмы, принимали Лёшку как родного. Слух о том, что московский хлыщ бросил несчастную Вику, расползлись по всей фирме и при виде Лёшки каждый считал своим долгом выспросить животрепещущие подробности. А Лёшка на них не скупился, врал (или не очень) напропалую, пользуясь версией родителей — Виктор изменил Вике с какой-то малолетней шалавой и укатил в Москву. Тот факт, что этой самой шалавой был Лёшка, оптимизма не прибавлял. Угостившись чаем с печеньем в отделе кадров, Лёшка завёл жалобную песню о жестоком Викторе и необходимости швырнуть ему в рожу обручальное кольцо. — Вика сама не будет, я бы съездил и поговорил. Дайте адрес, тёть Маш, я никому не скажу. Вот что Лёшка умел — это делать глазки. Без такого навыка в его семье не выжить. Иногда даже мать оттаивала, чего уж говорить про взрослую бездетную женщину. Лёшке и адрес был выдан, и печенье оставшееся, ещё и рулет домашний вдогонку. Вот тут-то Лёшке стыдно стало: не перед сестрой, не перед родителями, а почему-то именно перед тётей Машей, проявившей искренние заботу и доброту. Вернувшись домой с заветным адресом и увидев, как мама готовит Вике блинчики, чтобы зажрать горе, Лёшка мгновенно всё хорошее настроение растерял. А получив по рукам, когда один блинчик попытался тиснуть и отповедь, что у «Вики горе — ей нужнее», Лёшка взбесился не на шутку. Кидая вещи в сумку и написывая параллельно Поле в WhatsApp с просьбой приютить на время, Лёшка одну за одной перебирал все детские обиды и всё чётче понимал, что дома он больше оставаться не хочет. Школа окончена, идти в местное ПТУ желания нет, искать себе парня в гомофобном городке не вариант, да и родакам он нахуй не сдался. Они и терпели-то его, кажется, потому, что до восемнадцати выгнать не могли. Когда от Поли пришло пусть скупое, но согласие на визит Лёшки, он закинул сумку на плечо и выполз в коридор. Отец сидел в своей комнате, как обычно пялясь в телевизор — надо ж отгул «с пользой» применить. Мать всё ещё хлопотала на кухне. Немного помявшись, решая, стоит ли говорить о своём отъезде, Лёшка всё же решил поиметь совесть: — Мам, пап, я в Москву уехал, пока у Поли поживу, потом поступать буду и работу найду. Отец поднялся с дивана, мать блинчики бросила и в коридор вышла, а вот Вика, в горе своём и этого не сделала. На Лёшку посыпались советы и напутствия, кажется, против его отъезда никто и не думал возражать. Мать денег немного сунула и Викины утешительные блинчики, Лёшка обнял её крепко, остро пожалев, что так и не смог найти, с казалось бы самым близким человеком, контакт. Отец пару раз руку Лёшке тряхнул и вернулся в комнату передачу досматривать, мать до двери проводила и всё... Трясясь в поезде и поедая перепавшие по случаю отъезда блины, Лёшка с грустью смотрел в окно и думал, что вряд ли мужику, который живет по адресу, внушающему трепет провинциалу, «Тверская, 17», сдался ничем не примечательный пацанчик, пусть и получивший в наследство от матери смазливую внешность и хорошую фигуру.

***

— Ну и что ты ссышь, раз уж припёрся — иди. Поля, которая обзавелась пирсингом в носу, ярко-красной чёлкой и брехливой псиной невнятной породы, пинала Лёшку три дня. За это время он раскидал документы в интересные ему вузы, сгонял на одно собеседование, где получил от ворот поворот и даже не думал пойти к Виктору. Сестрица всё у Лёшки вызнала в первый же вечер, назвала дебилом, но из солидарности, не иначе, сильно пилить не стала. — Он меня один раз послал и снова пошлёт, если ничего не придумаю. А мыслей у меня ноль, кажется, вся фантазия дома осталась. — Да ну так уж и вся. Выряжаться в чужие шмотки ты мастер, значит, а мужское начало не включается? Ну тогда используй женское, раз у нас в семье четыре девочки. Лёшка молча показал сестре фак, но задумался, а может и правда? Клюнул же Виктор один раз на Лёшку в платье, может, и второй раз в таком виде не прогонит? Слушать не станет, ну хоть трахнет, Лёшке страсть как понравилось в прошлый раз. — Тогда шмотки одолжи, только нормальные, а не твои, пацанские. — Я у Лены попрошу, она маленькая, тебе как раз подойдёт её платье. Но бельё и чулки сам себе покупай, фетишист, на такое я не подписывалась. Тут Лёшка пригорюнился. Хорошее бельё страсть как дорого стоило, у него пока таких денег не было, а поразить Виктора в самый пах хотелось. Заметив кислую мину брата, Поля сжалилась. — Есть у меня одни стринги нераспечатанные, леопардовые. Я такое не ношу, мне друзья подарили, дорогая вещица, хочешь? Лёшка радостно закивал и обнял Полю, за что чуть не оказался сожран мелкой, но очень внушительно тявкающей шавкой, вцепившейся ему в рукав.

***

— Нифига себе красота! Лёшка замер перед домом, к которому его привёл навигатор, и открыл рот от изумления. Уверенность, подкреплённая исключительно красивым макияжем, блескучим платьем и сильно врезавшимися между булочек стрингами, начала медленно улетучиваться. Точно он Виктору не нужен, а Лёшка дурак — Викин брак расстроил, могла бы хоть она нормально жить. Наверное, знала за кого хвататься, не то что брат тупенький — за понравившимся мужиком поволокся, ничего о нём толком не узнав. Побродив вдоль дома и убедившись, что во двор доступа нет, только через охрану, которая ни в жизнь Лёшку не пропустит, он совсем пригорюнился. Тоска такая взяла и злость — ну что за мужик такой. Трахнул и сбежал, не поговорил даже нормально. Заметив мамочку с коляской, идущую к калитке, Лёшка быстро поцокал в немного маловатых туфлях за ней, придерживая запиликавшую решетку и радостно защебетав, какой у неё хорошенький малыш и как же она сама справляется со всеми дверями. Девушка, явно замотанная, поблагодарила Лёшку за помощь, а он потащился провожать её до подъезда, чтобы избежать внимания охранника. Пропустив свою спасительницу в подъезд, Лёшка рванул к другому, нужному ему, и там столкнулся с новой проблемой. Как попасть в подъезд Лёшка не имел понятия. У них почти везде рядом с дверью были написаны или выцарапаны коды, здесь же всё было чистенько и гладенько — внутрь не проникнуть. Ноги в жмущих туфлях болели, стринги натирали задницу, Лёшка только сейчас понял, почему Поля их так легко отдала, а настрой становился всё пессимистичнее. Потоптавшись немного возле подъезда, Лёшка решил позвонить Виктору по домофону. Не захочет разговаривать — пошлёт сразу, и дураком себя выставлять не придётся. Подождав ещё с минуту и подумав, что Виктора нет дома, Лёшка собрался уходить, когда домофон пиликнул, в динамике просипело короткое «Проходи», дверь поддалась и открылась. Пока Лёшка ехал в лифте, пытаясь собрать мысли в кучку, он успел ободрать несколько блестящих кружков с платья и грустно подумать, что теперь ещё и за него будет должен. Дальше думать не получилось — стоило Лёшке выйти из лифта, на него выдвинулся небритый, помятый и сильно воняющий алкоголем Виктор. Почти традиционно схватив Лёшку под локоть и сильно сжав, Виктор затащил его в квартиру и хлопнул дверью так, что стало не по себе. — Ты? Приехал или абсент чешский подействовал? Лёшка сглотнул, становилось всё напряженнее. Виктор явно бухал не первый день, и чёрт знает что от него можно ожидать. В опасной ситуации нужно успокоить агрессора, вспомнил уроки ОБЖ Лёшка и заговорил очень мягко, совсем не так, как собирался. — Приехал, Вить. Не прогоняй меня, ладно? Давай я тебе помогу, а потом поговорим, пожалуйста. Вообще Лёшка ехал скандалить, да так, чтоб аж стёкла звенели. Но увидев Виктора, явно по-своему переживающего шокирующий опыт связи с малолетним братом невесты, скандалить Лёшка расхотел. Вместо этого появилось другое желание: привести Виктора в порядок, позаботиться о нём и, если не прогонит, остаться. Покачнувшись, Виктор схватил Лёшку за плечи и, пройдя пару шагов, вжал того в стену, обшаривая, будто обыскивал. Нащупав край чулка, Виктор тихонько хмыкнул, пальцы скользнули выше, и он обнаружил тонкую полоску стрингов, а потом полез искать, куда она уходит, застонал уже Лёшка. И вовсе не от страсти. — Вить, натёрло так... Виктор замер, убирая руку и ткнулся губами Лёшке в шею: — Идём. Потянув Лёшку в спальню, Виктор, почти как в их первый раз, собрал все углы, на этот раз собой. Лёшка глазеть по сторонам особо не успевал, хотя посмотреть было на что. Квартира у Виктора оказалась шикарной. Как и кровать, на которую Виктор Лёшку завалил. Кое-как спихнув с гудящих ног туфли, Лёшка полной грудью вдохнул алкогольные пары, распространяемые Виктором, и устало прикрыл глаза, чувствуя, как тот снова полез ему в трусы, как выяснилось, чтобы стянуть их. Последнее, что Лёшка услышал перед тем, как Виктор вырубился, заставило сердце забиться чаще. Вдруг простит и не прогонит, не шепчут же тем, кого хотят выгнать: «Тебе кружево больше идёт, куплю потом подходящие».