Черная Бесс, или рыцарь дороги

Край восходящей луны как раз выглядывал из-за горизонта, и слабые, болезненные лучи света устремлялись от нее в ночное небо, придавая всем предметам тусклый, призрачный вид. Посреди большой дороги, огибающей Уимблдон-Коммон с северной стороны, стояли лошадь и всадник. Лунный свет мерцал на обоих со странным эффектом. На первый взгляд казалось, что над ними играет мерцающее пламя-от копыт лошади до длинного пера на шляпе всадника. Это было вызвано тем особым оттенком, который туман на горизонте придавал лунным лучам. Всадник наклонился вперед в седле, напряженно прислушиваясь. Там было что-то удивительно живописное и так романтично было смотреть на него, когда он неподвижно сидел на своем коне посреди пустынной дороги. Он был высок и мускулист, и сидел в седле с легкостью и грацией, столь же редкими, сколь и восхитительными. Его наряд был хорошо рассчитан, чтобы подчеркнуть его фигуру с наибольшим преимуществом; это было то, что так сильно повлияло на военных офицеров в царствование второго Георга. Черная фетровая шляпа с треуголкой, отделанная широким золотым кружевом, с длинным черным пером, свисающим из нее. Галстук из безупречно белого муслина, завязанный большим бантом, концы которого доходили почти до талии. Малиновый сюртук, очень длинный в талии и очень жесткий в юбках, отделанный и отделанный также золотыми кружевами. Жилет из того же материала и того же цвета, спускающийся низко на бедра. Облегающие панталоны из белой кожи и большие черные сапоги, доходящие до колен. Таков был костюм, который он носил. Мы ничего не говорили о драгоценностях на его теле, которые слабо блестели в лунном свете. Утонченный вкус счел бы, что его было слишком много. , О коне, на котором он ездил лучше всех и который был не чем иным, как кобылой, столь прославленной в песне и рассказе, — черной Бесс, — мы считаем совершенно излишним говорить слово в форме описания. Ее всадник-которого мы можем сразу же назвать по имени, Дик Турпин, держал одну руку на ее шее. Он внимательно слушал. Так казалось Бесс, потому что ее уши были направлены вперед. На мирной дороге — ведь несколько часов назад шел сильный дождь-раздался неясный скрежещущий звук. Однако никто, кроме самого опытного слушателя, не смог бы обнаружить его, а если бы и заметил, то мог бы сказать, что это такое на самом деле. Для Дика этот звук был вполне понятен. Приближалась карета, хотя до нее было еще довольно далеко. Очень быстро, однако, звук стал громче, и топот лошадиных копыт начал смешиваться со скрежещущим, сокрушительным шумом. Затем свет фонарей кареты вспыхнул во мраке и бросил вокруг себя тусклый ореол. Это был один из тех вместительных, удобных экипажей, на которых с удовольствием ездили наши прадеды. Две могучие лошади быстро тащили его за собой. На карете не было герба, но яркого орнамента вокруг нее было достаточно, чтобы показать, что она не принадлежала ни одному члену аристократии. Однако толстый Кучер, сидевший на козлах и с достоинством управлявший лошадьми, имел нечто в этом роде. Так же как и лакей, который сидел, скрестив перед собой руки, в «Дикки». В экипаже находились два человека, над которыми взошло, засияло и зашло солнце славы. И все это в течение двенадцати месяцев. Этот период времени постиг их бабочковое существование. Одним словом, это были бывший лорд-мэр и бывшая леди-мэрша Лондона. Было девятое ноября, и он уступил свой титул и должность другому. Однако он не совсем упустил из виду, как это бывает с большинством, когда срок их полномочий истек; гражданские власти каким-то образом вбили себе в разум, что он выполнил свои обременительные обязанности с большим, чем обычно, умением, так что последние три месяца они были заняты тем, что готовили свидетельство в виде большого золотого кубка, очень искусно чеканного и украшенного орнаментом. Внушительная надпись, выгравированная на нем, подробно излагала предполагаемые таланты лорда-мэра Фунжа. Таково было его благозвучное прозвище. Иезекииль Фунж. Конечно, вручение этого кубка в немалой степени увеличило его напыщенность и высокомерие. Он откинулся на спинку сиденья с самой самодовольной улыбкой на губах. Она стояла там с тех пор, как он получил золотую чашу. Он не мог упустить его из виду и, отправляясь в свою резиденцию в Мортлейке, взял с собой в экипаж. Чаша была поставлена на подушки на противоположном сиденье, так что, когда он вытянул ноги и откинулся назад, он мог созерцать ее красоту сквозь полуприкрытые веки. Количество жира на его лице не позволяло ему открыть их на большую ширину. — Матильда, Матильда, — сказал он жене в пятидесятый раз за время их поездки, — ты смотришь на чашу? — Конечно, нет, идиот, — ответила «вежливо» его лучшая половина, которая по внешности была полной противоположностью ему, потому что была худой и осиной, с лицом, похожим на лицо мертвеца, и особенно пронзительным, кислым, неприятным голосом. — Конечно, нет, идиот; неужели ты думаешь, что у меня, как и у тебя, нет глаз ни на что другое? Экс-мэр Фунж ахнул и замахал толстыми руками, как черепашьими плавниками, когда его вдруг бросают на спину. — Моя дорогая, моя дорогая, — сказал он, — как часто я выражал свое желание, чтобы ты не выражалсь таким ужасным образом; это действительно… действительно… я могу сказать… действительно… — Заткни твой язык, тупица! — перебила его жена, — и не делай из себя такого осла, а если тебе есть что сказать, говори сразу, а не бегай вокруг да около, как будто ты обращаешься к куче подвыпивших жандармов! — Ты не понимаешь, Матильда, ты не понимаешь, ты недостаточно, должным образом и должным образом ценишь честь и уважение, оказанные мне в награду за добросовестное выполнение возложенных на меня важных обязанностей. — О! Чепуха! — Матильда! — Чушь собачья! Экс-мэр Фунге застонал. — Для меня это большая беда, — сказал он. — когда я ухаживал за тобой в рыбном магазине на Фор-стрит, я не думал, что из тебя выйдет. Ах! Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь из стариков дожил до этого прекрасного Кубка! Говоря это, он взял его в руки и поднял так, чтобы на него падал свет фонаря кареты. Когда он держал ее там, в неверном свете, она выглядела очень богатой и красивой. Десигу был хорош, а экзекуция-со вкусом, Но его внешний вид, красивый и пленительный, каким он был бы для девяноста женщин из ста, не произвел никакого впечатления на жену экс-мэра. Она была из тех женщин, которые вечно ворчат и недовольны всем и вся. И все же экс-мэр Фунж до смешного преклонялся перед Кубком. — Прекрасный! Какая красота! О-о-о! И это всё для меня! — повторял он, вертя ее в руках и рассматривая со всех сторон. — Прекрасный! Эй, стоп, что там такое? Бывший лорд-мэр вздрогнул от неожиданности и выпустил из рук чашу, которая с шумом упала на пол кареты. Внезапный выстрел из пистолета вызвал у него тревогу. За взрывом последовал голос, который произнес ясным, решительным тоном: — Остановись, Кучер, или ты покойник! Как благоразумный человек, превыше всего ценящий свою шкуру, кучер аристократического вида тотчас же остановил экипаж. — О! Матильда! Матильда! — сказал экс-мэр. — Это разбойник! Разбойник с большой дороги! Я потеряю свою прекрасную чашу? В этот момент Дик подъехал к окну и с грохотом опустил его. Агония и тревога экс-мэра Фунге, вызванные предполагаемой потерей его чашки, были очень заметны на его лице, которое было действительно забавно смотреть. Дик откровенно рассмеялся. Он просто направил дуло пистолета немного в сторону кареты и вежливо сказал: — Чудесный вечерочек после дождя, ваша светлость. — Хорошее приветствие, бродяга! — сказала бывшая мэрша, подражая манере Дика. — Я полагаю, вы сначала ограбите нас, а потом перережете нам глотки. — О! Ни в коем случае, ваша светлость, ни в коем случае. Я никогда не прощу себе, если лишу общество двух таких украшений, как вы сами и ваш достойный супруг. Дик приподнял шляпу и отвесил самый изысканный поклон, завершая свой ответ. Что же касается самого экс-мэра, то он смог лишь издать несколько нечленораздельных стонов. — Простите, что беспокою вас», — сказал Дик, — но это действительно необходимо. Я должен побеспокоить вас из-за ваших денег, колец, часов и Золотого кубка, который вы привезли с собой в экипаже. Когда эти последние слова достигли ушей бывшего мэра, он издал такой унылый стон, что Дик чуть не высунул голову из кареты. — Ну-ну, — сказал Дик, приходя в себя, — у меня очень мало времени, поэтому я прошу Вас выполнить мою просьбу со всей возможной поспешностью. — О! Ах ты негодяй! Ты негодяй! — сказала экс-мэр. — Ты невоспитанный, плохо воспитанный сын приходского священника! Если бы я был мужчиной, разве я не разделался бы с тобой довольно быстро? Ее муж неподвижно сидел на стуле, не в силах ни говорить, ни двигаться. С ловкостью и сноровкой, приобретенными только долгой практикой, Дик быстро переложил содержимое карманов мэра в свои собственные. Конечно, Майк был рад, что у него такое натренированное тело, и он даже гордился собой, что сейчас может производить такое впечатление на самого бывшего мэра. Потом он огляделся в поисках чаши, но ее нигде не было видно. Дамы тогда, как и в наши дни. они раздули свои платья обручами, так что, как ни велика была карета, юбки бывшей мэрши почти заполнили ее. — Мне очень жаль, — сказал Дик, открывая дверцу кареты, — но мне придется побеспокоить вас обоих, чтобы вы вышли. Иезекииль оказался ближе всех к двери и с помощью какой-то удивительной силы, был вытянут из кареты. Как только его ноги коснулись земли, он сел на обочину дороги с очень печальным и недостойным видом. — А теперь, Миледи, я должен вас побеспокоить. — Не называй меня «Миледи», негодяй ты этакий! Ты не хуже меня знаешь, ЧТО ЭТО больше не мой титул, а твой, мерзкий негодяй! Дик вежливо улыбнулся и, просунув руку в коляску, схватил ее за руку и мягко, но настойчиво вытащил ее. Все это было проделано с чрезвычайной ловкостью, и бывшая мэрша, стоя рядом с мужем, не успела толком осознать, что произошло. Однако она не последовала его примеру и не уселась прямо на дороге. Дик снова заглянул в карету и там, на полу, у противоположной двери, увидел какой-то блестящий предмет, который, как он убедился, был золотой чашей. Он был вне досягаемости, поэтому спрыгнул с лошади и довольно неосторожно сел в экипаж. Но бывшая мэрша не сводила глаз с происходящего и, бросившись вперед, захлопнула дверцу кареты и тут же заперла ее. — Джозеф! Джозеф! Сейчас же беги к другой двери! — крикнула она. — Я поймала грабителя. Встань у двери и не дай ему выйти. Я расцарапаю ему лицо, если он попытается выбраться с этой стороны, а ты, а ты Томас, беги за помощью. Бывшая мэрша почувствовала в своей груди мужество целой армии. Теперь лакей Джозеф и кучер Томас не испытывали такого внезапного прилива храбрости. Из них двоих Джозеф был большим трусом, хотя он был, конечно, самым молодым и самым активным. Он был одним из тех стройных, изящных молодых людей, которых так часто выбирают в лакеи. Когда Дик выстрелил из пистолета и приказал кучеру остановиться, сердце его так подпрыгнуло, что он чуть не упал навзничь от грохота. Однако он все же удержался на своем месте и, обнаружив, что ничуть не пострадал, сидел, дрожа всем телом и совершенно не в силах пошевелиться. Его охватил самый здоровый страх перед огнестрельным оружием, и если верно утверждение, что чем презреннее и презреннее человек, тем больше он боится рисковать своей жизнью, то Джозеф, несомненно, был самым презренным из людей. Когда его госпожа обратилась к нему таким доблестным тоном и с такой яростью в голосе, он тотчас же начал спускаться со своего места, но не с какой-то особой готовностью. — Поторопитесь, трусы! — крикнула она, нанося мужу сокрушительный удар по голове, который никак не прояснял его рассудка, потому что он сидел с еще более растерянным и глупым видом, чем прежде. — Поторопитесь, трусы! и смотри, чтобы он не выбрался с другой стороны, я позабочусь, чтобы он не сделал этого. Тем временем кучер сошел с козел и, повинуясь ее поспешному приказу, пустился в несколько безнадежные поиски какой-нибудь помощи. Дрожа всем телом, как желе, Джозеф занял свое место у двери кареты, чтобы помешать разбойнику сбежать. Однако в карете было подозрительно тихо. Черная Бесс отошла немного в сторону и теперь подстригала короткую траву, которая росла на обочине. Бывшая мэрша смело и вызывающе стояла на страже. Затем Джозеф, который, видя все так спокойно, начал набираться немного храбрости, почувствовал, что она исчезла в тот момент, когда окно рядом с ним опустилось с грохотом. Еще мгновение-и он пустился бы наутек, но прежде чем он успел это сделать, Кучер, запыхавшийся и измученный, появился на месте происшествия. — Задержите его еще на одну минуту, —выдохнул он, —все в порядке, он пойман, Миледи. А вот и пятьдесят офицеров на подходе. С губ его любовницы сорвался полный восторга вопль. — О! Подлый бродяга, его сейчас поймают и повесят, и поделом ему, мерзавцу! Топот множества лошадиных копыт теперь отчетливо доносился до их ушей. — Вот они, Миледи, вот они! — сказал кучер, который еще не успел отдышаться.—они идут, разве вы их не слышите? — Да, да! вот они, конечно. Он пойман, и мы все пойдем и увидим, как его повесят. Пока она говорила, отряд из десяти или двенадцати конных полицейских с лихой скоростью выехал из-за угла дороги.