Во власти амплуа

      Читая глупые рассказы о любви, поддержке и взаимопонимании, Роуз смотрела на все эти романтические жесты и действия сквозь стеклянную призму реальности, сравнивая написанное с тем, что видела перед собой. Ни одна знакомая ей парочка не засыпала друг у друга на плече, не считала звёзды и не срывала лепестки с ромашек, да и вообще, многие по каким-то причинам предпочитали вести себя скрытно и не выставлять своё счастье напоказ. Во всём этом Розмари видела здравое зерно, но, как она потом догадалась, вся эта романтика так или иначе делается не для посторонних глаз, — она убедилась в этом сама тем же вечером, не говоря уж о ночи.       Оказывается, влюблённые могут долго, до смены полуночных часовых спорить на нейтральные темы, могут молча смотреть вверх, в упор не видя друг друга. Оказывается, все эти сонные воспоминания, переплетения пальцев, согревание чужих ладоней — не выдумка. Оказывается, можно прижиматься друг к другу телами, случайно схлестнуться взглядами и поспешно отстраниться, словно от удара. От удара совести? Или осознания, что это уже вряд ли пройдёт?       Они не знали.       И были не в силах ничего с этим поделать.       Раз за разом они прогоняли уже выученный сценарий: переплетённые пальцы, чужая ладонь, взгляды и даже поцелуи — сколько душе захочется. Вроде четыре части всего, а длилась эта игра в «правду или вызов» около пяти часов.       Дни, в противовес ночам, иногда были тревожны, иногда трагичны, иногда ничтожны — но всегда стремительны, пронизываясь сквозь пальцы, точно песок. Пытаться замедлить их бег так же бесполезно, как пытаться перепрыгнуть через стену.       Поэтому, наверное, чернильно-чёрные ночи для них обоих — навес золота: тихие, длинные и звёздные.       И всё-таки Розмари очень хотелось знать, что это за переговоры такие, для которых капитану Разведывательного корпуса нужно тащиться в место, которое, кажется, даже бог когда-то обошёл стороной. Вторая сторона медали, тёмная часть их прошлых лет — так что же произошло столь невообразимо важного, если Леви даже не рассматривает вариант не поехать?       Сперва он сказал, что устал и не в настроении отвечать на её вопросы, снял с себя все ремни и стал долго, тщательно сматывать их в идеальный тугой узел. Розмари едва ли не усмехнулась, вспомнив, что свои ремни она срывает с себя не расстёгивая, после чего кидает куда-нибудь под кровать, лишь бы поскорее уткнуться лицом в подушку и заснуть, — но вовремя сдержала себя, потому что, наверное, ему это не очень понравится.       В процессе Роуз получила мягкий намёк на то, чтобы переместиться в комнату, смежную с капитанским кабинетом — небольшую, но такую же изящную и минималистичную. Одежда и другие вещи умещались в платяном шкафу, на котором — Аккерман была уверена — за всё время его проживания здесь не лежала ни одна пылинка. Этим намёком она с радостью воспользовалась, несмотря на небольшое смущение, охватившее её просто от того, что впервые в жизни кто-то и вправду захотел поделиться с ней, а не с кем-то другим чем-то приватным, личным. Сложно, но, наверное, ко всему можно привыкнуть.       Потом Розмари снова спросила, уточнив, что она — не пятилетний ребёнок, который забудет интересующий его вопрос через пару минут после того, как он его задал и по каким-то причинам не получил ответа, либо ответ его не удовлетворил. Ривай посмотрел на неё снисходительно-терпеливым взглядом и в очередной раз промолчал, а когда Роуз вновь начала возмущаться — просто не дал ей этого сделать, вовлекая в лёгкий, ни к чему не обязывающий поцелуй, сильно отличающийся от его обычной манеры. — Тебе придётся целоваться со мной всю-ю-ю ночь, если ты думаешь, что я отступлю, — предупредила она спустя несколько минут. Они удобно расположились на его кровати, Розмари была практически готова лечь и уснуть прямо сейчас, но после слов Леви о том, что у него хроническая бессонница и спит он не больше трёх часов в сутки, желание отоспаться как рукой сняло. Пускай — даже если ей придётся не спать до рассвета, в ней накопилось слишком много всего, чтобы вот так вот оставить это, не обговорив.       Ривай расслабленно выдохнул, явно собираясь что-то сказать, и Роуз застыла в томительном ожидании, прислонившись щекой к тёплой поверхности лоснящейся рубашки, которую мужчина накинул на себя просто чтобы ей не было неловко перед ним. Тонкая, приятная ткань совсем не походила на бумажные тренировочные рубахи, поэтому для Розмари это было чем-то вроде подтверждения неформальности обстановки. — Каким бы не сложилось твоё детство, родители всё же вырастили тебя нормальным ребёнком, так ведь? Тебе не приходилось голодать неделями, смотреть на простреленные трупы, валяющиеся около твоего дома, калечить людей до полусмерти просто для того, чтобы никто не сделал того же с тобой, — мрачным тоном начал он, положив ладонь на плечо Розмари. По одному только взгляду, ни с того ни с сего остекленевшему и замёрзшему, она поняла, что для Леви это всё очень болезненно и серьёзно, и лучше его не перебивать. — Моя мать умерла, когда я был маленьким, и всё стало ещё хуже. Но потом появился человек, которому почему-то было не всё равно, — холодная кисть скользнула по волосам, сегодня на редкость послушным — коричневые пряди дружно сомкнулись в ненавязчивые волны, настолько отяжелевшие, что даже уличная влага не смогла заставить их распушиться. Роуз нетерпеливо помотала головой, мол, продолжай. Иногда ей казалось, что, если бы Леви не был таким скупым на эмоции, усмехнулся бы ей в лицо — по-доброму, без злобы, просто потому что некоторые её детские замашки совсем не подходили для общения с вечно-холодным капитаном. Странно, кстати, что он до сих пор этого не сделал. — Он вроде как… исполнял роль отца некоторое время. Научил драться, добывать еду — основы жизни в катакомбах. Однако потом вдруг исчез, словно его и не было. И я снова остался наедине с собой и своими мыслями. — Исчез? — монотонно повторяла Роуз шёпотом, задумчиво уставившись в одну точку. Её немного потряхивало — но это всё от того, что за окнами хлестал ливень и бушевала гроза. Утром наверняка весь штаб будет залит так, что на улицу не выйти. — Да. А теперь я должен найти его, выпытать некоторую информацию и убить.       Убить. Убить. — Чего? — Розмари резко отпрянула назад, нахмурившись. — Зачем? И что за информация? — О королевском роде, о титанах в стенах. Может, ещё что-нибудь… — равнодушно отозвался Ривай так, будто не он только что говорил об убийстве, черт возьми, человека — такого же, как они сами, способного на жизнь. — Класс, а почему ты решил, что он знает? — Роуз снова уронила голову на грудь мужчины и недоверчиво уставилась на него снизу вверх. — И ещё: зачем убивать, если он так тебе помог и поможет снова, дав какие-то сведения? — Он работает в тайном отряде Военной полиции и периодически постреливает своих же. Этот человек лишён всех моральных принципов, и он почти наверняка попытается убить меня. Можешь считать, что снова вернулась в Подземный город и здесь действует закон «если не ты, то тебя». — Ну хорошо, — Розмари в очередной раз передёрнуло от десятого за вечер раската грома, такого громкого, словно он происходил у них прямо под окнами, — но я всё равно мало что поняла. Только то, что ты, кажется, не хочешь его убивать. Просто тебе приходится.       В ответ Леви коротко кивнул. — Знаешь, у меня тоже есть человек, который вытащил меня из ямы и всё такое, — голос из прошлого. — Серьёзно? — Ага, — голос соглашается с воспоминаниями, складывая мозаику тех событий, которые, кажется, произошли так давно, когда на деле не прошло и нескольких месяцев. — Ну, знаешь, сначала узнал, что я в корпусе незаконно, потом как-то отрыл мой паспорт — и я всё ещё не знаю как, — шантажировал, ловил на краже, завлекал в ещё более незаконную деятельность, вытаскивал из-за решётки, а потом насильно выдал меня за себя. Типичная ситуация, наверняка у тебя такое же было, — рассмеялась Роуз, разрядив обстановку до такой степени, что заливистый смех уже не ставил её в неловкое положение, наоборот — будто сближал с каждой секундой на пару миллиметров.       Наверное, никогда и ни с кем у неё не возникало такой гармонии, в какой оба находились сейчас — пьянящей и успокаивающей.       Розмари закусила нижнюю губу почти до красных отметин, после чего — уже как-то по инерции — перекатилась на спину, с размахом откинувшись на подушки. Это было что-то вроде сигнала, мгновенно понятого Леви: она почувствовала, как холодок проходится от запястий до ключиц, а затем и по всему телу, отчего захотелось либо с головой укутаться в плед, либо раздеться насовсем — среднего не дано. Раньше это чувство она никогда не испытывала, но, кажется, всё прекрасно понимала и без этого. Да, она определённо понимала, что это значит.       Леви тоже поменял своё положение, так что теперь они могли смотреть друг другу в глаза и продолжать посылать молчаливые сигналы, которые непременно будут поняты и истолкованы правильно. Но всё же было одно но, о котором Роуз никогда не говорила и, если честно, понятия не имела, как это сделать. — Погоди, — пробормотала она плохо слушающимися губами, глядя на часы, которые показывали почти два часа ночи — куда угодно, лишь бы не на него.       Мужчина мгновенно замер и вопросительно кивнул, мол, что не так. Впрочем, судя по его реакции — такого ответа он не ожидал от слова совсем: — Я не… ну, это… первый раз короче… — Розмари процедила это сквозь зубы, но каким-то уж слишком дрожащим голосом, чтобы было понятно: её эта тема не очень радует и заострять на этом внимание не стоит. — Девственница? — для него, уже такого опытного, это была очень значимая новость, не укладывающаяся в голове. По крайне мере, так показалось Роуз. — Как видишь…       Конечно, его это удивляло, как порой и саму Аккерман. Когда ты молодая и вполне себе миловидная разведчица, твои мысли так или иначе вертятся вокруг этого, ведь ты чётко понимаешь: каждый день может стать для тебя последним, а успеть хотелось ещё многое, испытать самое испытание — сумеешь или нет. И хотя Микаса преданно и верно ждала своего Эрена, а Петра — милейшее создание — когда-то говорила ей о том, что согласится исключительно после свадьбы, — об остальной женской части штаба Розмари слышала довольно многое. Странно было думать, что и о ней скоро пойдут такие же разговоры — пошлые и неуместные, но почему-то всегда пользующиеся популярностью.       На большее, чем мысленные осыпания ругательствами себя самой, не хватало концентрации. Она до конца не понимала, что подействовало на неё сильнее: признание своей неопытности, сам по себе первый раз или то, что расстояния между их телами практически не было, и всё её нутро горело от ожидания и стыда одновременно.       Роуз резко втянула воздух и не смогла выдохнуть, смотря в его тёмно-серые глаза, настолько спокойные и невозмутимые, будто ничего такого и не происходило — простая обыденность. Возможно, такой подход и был более правильным, нельзя же всё время сидеть, как на иголках. Руководствуясь этим, Розмари, не выдержав гнетущей тишины, выжидательно глянула на него ещё раз, а затем, уже ничуть не смущаясь, стащила с себя свободное поло, которое одолжила у Нифы ещё утром ввиду того, что запачкала рубаху. За ним, пусть и более неловкими движениями за счёт стеснённого положения, последовали бежевые армейские брюки.       Ей нравился тусклый свет лампы — с ним было уютно и спокойно. Нравился шум дождя за окном и то, что между ними Роуз чувствовала полное равенство, коего почти никогда не было: в звании, статусе, даже в возрасте. Нравилось это своеобразное уравнительство того момента. Нравилось ощущать себя взрослее.       Леви, в отличие от неё, был всё ещё одет, но ей почему-то нравилось быть перед ним обнажённой. Он поцеловал её один раз, затем второй — глубже и неистовее, точно наконец позволил себе расслабиться; однако в какой-то момент Розмари вдруг осознала, что он тоже уже давно гол, хоть она и не заметила, как он разделся, — и там, под простынями, каждым миллиметром своего тела уже соприкасается с её.       Она хотела было тактично попросить о сдержанности, но оказалось, что он и на это уже давно ответил, потому как, когда она набралась смелости и спросила, он произнёс: — Я услышал, Роуз, ты ведь уже просила. — А, точно…       Под его пристальным взглядом она отвернулась, зная, что покраснела и выглядит глупо, но не выдержала и вновь посмотрела на него — пускай смущает, лишь бы сам не опускал глаз.       Какой долгий путь они прошли с тех пор, как произошла вся эта история с гражданством, тюрьмой, женитьбой… И вот они здесь, и хочется стоять на этом перепутье вечно, потому что назад пути уже не будет.

***

      Всё случилось совсем не так, как предполагала Роуз или строила своё мнение на основе рассказов других девушек её возраста и с долей болезненного неудобства, испытав которое, она постаралась максимально переключить внимание на поцелуи в шею, какие-то слова, объятия и всё в таком духе. В определённый момент она даже хотела остановиться, но Леви заметил и спросил её об этом раньше, чем она подала хоть один признак того, что ей некомфортно. Она не ответила — точнее, не знала, что ответить. Казалось, целая вечность прошла между её нежеланием принять решение и его инстинктивным желанием сделать это за неё. — Откуда у тебя шрамы? — тихо спросила Роуз, проводя пальцем по самому большому, располагавшемуся прямо под ключицей. Леви молча перехватил её руку и стал плавно проводить по каждому, попутно рассказывая историю их появления. — Этот — подрался, когда был подростком, — дрожащие подушечки пальцев коснулись шеи, — этот, — рука опустилась до уровня плеч, — напоролся на нож. Всё, что на животе, — Роуз смущённо сглотнула, ощущая под своей ладонью стальной пресс, но глаз не отвела, — получил в ходе тренировок. Ничего интересного. — Мужчину шрамы украшают. Я бы вот всё отдала, чтобы избавиться от этого… — она указала на свою пока ещё единственную травму, портившую ей настроение изо дня в день.       Ривай осторожно закрыл повреждённую пористую поверхность кожи ладонью, осторожно, едва касаясь, — после чего опустился и поцеловал. — Ай… — случайно вырвалось в воздух после затяжного вздоха. Второй, третий и четвёртый поцелуи пришлись на нижнюю часть живота.       Плавные движения, глубокие толчки и упор ладонями в изголовье кровати — сколько бы раз Розмари ни представляла подобное, по яркости ощущений происходившее в реальности не шло с этим ни в какое сравнение. Она ловила оставшийся в комнате воздух зацелованными губами, тяжело вздымалась грудь. Осознание всего ещё не пришло: вместо мыслей в голове плавало тягучее сладкое марево, которое не хотелось отпускать.       Не выглядела ли Роуз чересчур недовольной?       Ривай посмотрел снисходительно. Очевидно, он всё прекрасно понимал и восторженной реакции не требовал. — Поспи, если хочешь, — сказал он.       Возможно, это были самые успокаивающие слова за весь вечер. Его рука лежала на её плече, а Роуз, как бы уговаривая себя, мысленно настраивалась на то, что к утру всё это болезненно-убийственное состояние пройдёт, и она сможет как ни в чём не бывало вернуться в казармы, соврав что-то о том, что заснула на складе или лежа на стогах сена недалеко от штаба, где гуляла и смотрела на снующих туда-сюда лошадей.       Она обняла его, закрыла глаза. — Ты смотришь, — пробормотала Розмари, не открывая глаз. Ей нравилось ощущать на себе его взгляд, но это порядком мешало сосредоточиться на сне.       С одной стороны, ей хотелось, чтобы Леви оказался как можно дальше, — тогда она придёт в себя и не будет производить впечатление человека, несколько дней подряд отработавшего на пашне без сна и отдыха; с другой — хотела, чтобы он был рядом, на случай, если станет совсем плохо, да и в целом идея оставлять его одного не прельщала.       Интересно, она тоже когда-нибудь переживёт столько смертей друзей и товарищей, что потеряет возможность нормально спать? Или погибнет на вылазке и будет являться кому-то в кошмарах, отравляя сон? Не исключено, что этим кем-то станет Леви, или Нифа, или даже Микаса… Как-то неосознанно это стало одной из причин, по которой она была обязана прожить как можно дольше — дольше и счастливее.

***

      Утром разлеплять глаза совершенно не хотелось. Похоже, Леви задёрнул шторы, поэтому ни свет, ни какой-либо шум не мотивировали Роуз это сделать; она лежала неподвижно, приложившись щекой к его груди, и тихо посапывала, не подавая других признаков жизни. Всё это было так спокойно и расслаблено, что Розмари едва не усмехнулась: когда она ночует в казарме, может запросто проснуться от возмущений Микасы, которую пнула во сне, или от того, что случайно свалилась с кровати и приземлилась прямиком на каменный пол. Забавно было бы, случись так после ночи с Риваем. Даже не столько забавно, сколько неловко. — Доброе утро, — донеслось откуда-то сверху и как будто издалека. Розмари по-прежнему не могла найти в себе сил поднять голову, лишь сильнее укуталась в одеяло и пробормотала что-то вроде «доброе». Сразу после этого она почувствовала, как по виску скользят длинные холодные пальцы, перебиравшие спутанные пряди.       Его тепло — словно побег от той реальности, в которой у неё был ворох проблем и в которой её не отпускало собственное мрачное прошлое, крепко стискивая мысли. Теперь добавилось ещё и то, что она проснулась в постели абсолютно голая с будущим убийцей-не-по-своей-воле и человеком, с которым у них была связь наподобие фиктивного брака. Почему-то до этого утра она даже не задумывалась над тем, что с точки зрения всех моральных и фактических законов это может повлиять и на неё.       Розмари перекатилась на спину и распахнула глаза, чувствуя, как плечи и всё тело заодно накрывает волной мурашек. — Как твоя бессонница? — мягко спросила она, подставляясь под очередные ласки. — Лучше, когда делишь её с кем-то, — Леви лениво провёл рукой по её носу, и тут Роуз заметила контраст по сравнению с ним вчерашним: казалось, будто с его плеч упал огромный груз, и он вдруг ни с того ни с сего задышал жизнью, начал смотреть на мир не так отягощённо. Впрочем, дело было скорее в длительном отдыхе от многодневной работы, а не в том, что Розмари бесстыдно ему отдалась, мысленно надеясь на то, что следующие разы будут куда приятнее и переноситься легче. — Нифа меня убьёт, если узнает, — промычала она, опустив голову, — а она точно узнает. Поймёт сразу, как только я вернусь туда. — Напротив, — тыльная сторона мужской ладони коснулась сначала её руки, а затем напрочь взъерошила волосы, заставив Роуз дёрнуть головой, — она просила меня тебя поберечь, морально и физически, — безапелляционно отозвался Ривай. — Ненавижу вас обоих, — выпалила она прежде, чем перекатилась обратно на спину и, не удержав равновесия, неуклюже скатилась на идеально вымытый пол.