Во власти амплуа

      Никогда прежде Розмари не думала о том, что способна проявить такую молниеносную реакцию, едва услышав, как кто-то касается дверной ручки и потихоньку тянет дверь на себя; потому что, как только и она, и Леви замерли в ожидании появления того, кто решился нанести капитану столь поздний визит, в её голове зажёгся красный огонёк. Нужно было срочно что-то предпринять.       Роуз откинулась в противоположную сторону от той, где сидела ранее, попутно поправляя одежду и хватая со стола чашку остывшего чая. Суетиться с волосами нужды не было — они и без того большую часть времени выглядели растрёпанными, если она не собирала их в высокий хвост или не заплетала косу. Оставалось только привести дыхание в норму и молиться, чтобы человек, открывший злополучную дверь, ничего не заподозрил просто оттого, что Розмари в принципе находится здесь, а не в казарме. — Добрый вечер, капитан, — Микаса шагнула в комнату уверенно и твёрдо, но отдаляться от порога дальше, чем на полметра не стала, — возможно, по субординации, которую Роуз никогда в жизни не соблюдала. — Розмари, я за тобой.       «Неужели она ничего не увидела?» — Как ты узнала, что я здесь? — наигранно усмехнулась Аккерман, надеясь скрыть волнение в голосе. — Нифа сказала. Она, кстати, за дверью, — как бы между прочим добавила Микаса, прикусывая нижнюю губу. — А она откуда?..       Азиатка молча перевела равнодушный взгляд на Ривая, который, в отличие от Роуз, вообще не проявлял никакого интереса к происходящему. Казалось, он даже разочарован таким щадящим исходом событий, тогда как сам ждал чего-то более… громкого? Взгляд Аккерман говорил ясно: «Это он сказал».       Микаса никогда особо не ладила с капитаном, как казалось Розмари, ввиду стопроцентного сходства в их характерах, которое сама брюнетка не замечала или не хотела замечать, — поэтому, сказав, что подождёт у двери, она преспокойно покинула кабинет, притворив дверь плотнее, чем стоило бы.       Розмари опустила глаза и посмотрела на свою рубашку: к её ужасу, три верхних пуговицы были небрежно расстёгнуты, а подол рубашки предательски выправлен, что случилось как-то само собой из-за лишних телодвижений. И это при том, что она не собиралась выходить за рамки, раздеваться и заходить дальше поцелуев. По крайней мере, сегодня. Заметила ли это Микаса? Конечно — не могла не заметить.       Вот почему она предложила подождать за дверью. Вот почему вышла из комнаты. Роуз ударила себя ладонью по лбу. Как они могли быть такими неосторожными, такими невнимательными и глупыми? Конечно, она всё видела. — Замок закрывать не умеешь? — она резко обернулась и уставилась на Леви взглядом, каким, должно быть, на него не посмел бы смотреть никто другой во всём Разведкорпусе. Впрочем, она проделывала нечто подобное и тогда, когда только-только поступила на службу, не обращая внимания на реакцию высших чинов и сослуживцев. — Забудь, ей глубоко наплевать на всё, что не касается Йегера, — мужчина демонстративно вскинул голову, и Розмари лишь убедилась в том, что никакого волнения произошедшее у него не вызывает, а если быть точнее, не вызывает вообще ничего.       Ей следовало научиться вести себя так, как вёл себя он. Пожать плечами и забыть: едва не попались — кому какое дело? Но это было не про Роуз. Ей никогда не пришло бы в голову просто сказать себе: «Ну видела и видела. Зато теперь знает». — Тебя ждут, — напомнил Леви. — Помочь? — Не надо, — Аккерман живо подскочила на ноги и, небрежно схватив куртку — она даже не была уверена в том, что эта куртка принадлежит ей, — направилась к двери, но потом отчего-то передумала и, вернувшись, встала прямо напротив Ривая на расстоянии десяти сантиметров. Что-то изнутри подстёгивало поцеловать его ещё раз, как бы на прощание или в качестве пожелания спокойной ночи. В принципе, это не сложно.       Губы легонько коснулись губ, и Леви, на удивление, отнёсся к её действиям с крайне несвойственной ему осторожностью, медленно проводя языком между ними и проникая в полуоткрытый рот Аккерман, уже ничуть не смущённой. Правда, закончилось это так же быстро, как и началось — всё-таки у входа её по-прежнему ждала Микаса и, по всей видимости, Нифа. — Завтра я должен ехать в Хлорбу на пару дней, — предупредил он прежде, чем Роуз произнесла «увидимся завтра». — Я, Эрвин и мелюзга в качестве помощи. Справишься? — Конечно, — кивнула Розмари. — А в катакомбы?.. — Когда полностью восстановишься. — Ясно… Ну, я тогда пойду? — Да, пожалуй.       Последний неловкий взмах рукой — мол, увидимся, — и Роуз выскочила в коридор, где мгновенно почувствовала порывистые удары ветра по окнам и холодок, гуляющий туда-сюда благодаря им. Переход из лета в осень происходил даже быстрее, чем она могла бы себе представить, но в корпусе едва ли можно было найти человека, которого бы это обрадовало.       Чтобы не слишком выдать себя перед всезнающей Рей, Розмари нарочно не смотрела на Микасу и не пыталась взглядом вытянуть из неё правду. Хотела — да, но только тогда, когда они останутся наедине. — Роуз, не хочешь к нам в казармы вернуться? — с ходу выпалила Нифа, опуская тёплую ладонь на плечо Аккерман. От утренней «строгости» не осталось и следа, что несказанно радовало последнюю. — Думаешь, кто-то всерьёз променяет отдельную комнату на переполненные бараки и тесную кровать? — оборвала её Микаса, видно, будучи не в курсе того, что хотела предложить Рей. — Нет, но на белый шоколад… — Нифа искренне рассмеялась, заметив, какое у Розмари сделалось лицо — воодушевлённое и озадаченное вопросом: «Откуда?», — точно согласится. Да ведь? — Он ещё и белый бывает? — благовейным шёпотом произнесла Роуз. — Ага, — Рей гордо вскинула аккуратный носик так, будто наличие элитных продуктов в корпусе — целиком её заслуга. — Вряд ли такое когда-нибудь повторится, так что мы оставили немного для тебя. — Лучше бы мясом накормили, — вставила свою не столь восхищённую реплику Микаса. — Всяко лучше глупых сладостей. — Эй, ты ведь час назад самолично уплетала его за обе щеки! — Нифа закатила глаза и звонко рассмеялась, и смех её волной прошёлся по всему коридору, обладающему на редкость хорошей акустикой.

***

      В казармах толпились новоприбывшие солдаты, набранные вместо тех, кого Разведкорпус потерял в последние недели своей бурной деятельности, касающейся Эрена. Розмари про себя отметила, что такое столпотворение она наблюдала лишь в первое время перед той вылазкой, когда полёг весь отряд Леви, в том числе и Петра, — в те времена корпус имел множество талантливых и умелых бойцов, а сейчас у Роуз — и не только — создавалось впечатление, будто ей снова пятнадцать, и она — одна из новобранцев Кадетского корпуса. — С местами не густо, но и не пусто, — Микаса протиснулась сквозь всё это сборище и опустилась на одну из кроватей, при этом положив на соседнюю одежду Розмари. Возможно, от переизбытка людей некоторые кровати теперь были сдвинуты между собой, почти как двуспальные, а у стен тянулась череда новеньких — из них даже запах дерева ещё не выветрился толком. — Так нам теперь что, вместе спать? — удивилась Роуз, присаживаясь рядом. Если всё так — это была невероятная удача. Особенно в их ситуации. — Получается.       Эта самая «ситуация» напоминала их с Риваем хитросплетённые отношения в целом: одно ведёт к другому, дальше и дальше, а порой — к чему-то совершенно непредвиденному, и когда ты уже ждёшь окончания, внезапно появляется что-то новое, потом — что-то ещё, и так до тех пор, пока ты вдруг не осознаёшь, что вернулась туда, откуда начала.       «Нужно спросить сейчас, — неустанно вертелось в голове Аккерман. — Что ж, это не так уж и трудно…» — Слушай, Микаса, — Розмари поджала губы и незаметно осмотрелась — где там Нифа и не услышит ли она того, чего слышать не должна, — а ты это… ну… — Это не моё дело.       У Роуз мгновенно отпал дар речи. Микаса и раньше умела трактовать то, что кто-то не мог или не хотел произносить вслух, но после таких непринуждённых бесед и нулевой реакции — могла ли она так хорошо скрывать эмоции, или ей действительно было всё равно?       Она собралась было с духом, чтобы спросить ещё кое-что, но, едва открыв рот и не успев издать ни звука, услышала холодное, как лезвие меча: — Не бойся, не скажу.       Так неужели, будучи настолько проницательной, она ничего не заметила раньше, не подчеркнула, что её неформальная интонация и смягченное обращение к капитану не что иное, как тяга понравиться собственному командиру? Что долгое время она из кожи вон лезла, лишь бы заслужить его одобрение? Что за своей дерзостью она скрывала то, что, как ей казалось, никто не замечал? Заметила ли она? — Ты какая-то мрачная, — хмуро произнесла Розмари после минутного молчания, из которого она вынесла, что возвращаться к разговору они не станут ввиду несговорчивости одной Аккерман и простого нежелания другой.       Но то, что она сказала было правдой и бросилось в глаза весьма быстро. Микаса вытянулась, выделилась из толпы «сто четвёртых», шагнув в кабинет Ривая по-взрослому серьёзной. В её глазах больше не читалась надежда на светлое будущее, во взгляде не было былых красок. Она явно думала о худшем. — А ты — надоедливая, — пожала плечами азиатка.       Будь Роуз младше лет на пять, она бы непременно показала Аккерман язык или вроде того — за то, что не желает признавать очевидное.       Но ей девятнадцать, она просто задирает нос.       То, о чём думала Микаса, Розмари не беспокоило совершенно. Она точно знала, что вернётся: с распоротым плечом, возможно, с дырой в груди, со сломанными ногами — но вернётся. А чего она хотела? Играть в героев опасно, если ты солдат Разведкорпуса. Заиграешься, и не поможет ни Леви, ни вознесённые в ранг святых друзья.       Возможно, дело было в Эрене. Роуз не один год пыталась понять природу их отношений, да и все их общие знакомые, имеющие глаза и уши, делали то же самое, но никто из них не был уверен, возможно ли это вообще. Впрочем, нет гарантий, что они сами хоть что-нибудь понимают: сегодня — злятся друг на друга, а завтра с дрожащим дыханием и тремором в пальцах зализывают раны, уже, наверное, по инерции. Просто у Эрена понятие морали было стёрто из памяти, границы дозволенного чуть размыты, а Микаса отчаянно жаждала стабильности, спокойствия, ровного сердцебиения у себя в груди.       Эрен для Микасы — отравленный воздух. Её вздохи выжигали последние зачатки жизни, а противогаза нет. Но она этим воздухом дышит, и с каждым разом сильнее и глубже, чем раньше, хоть и знает, чем это чревато.       В тот момент Розмари окончательно поняла: она готова на всё, чтобы они с Леви не стали такими же, как эти двое.       Она смотрела на его жизнь трезво и пристально, заглядывая в самую душу — туда, где ещё что-то живо, что-то отчаянно прорывается на поверхность, почти задыхаясь от дыма и сажи; и от этого взгляда не уйти, да он и сам с неё глаз не сводит. Боль в груди — как напоминание, что он, Леви Аккерман, величайший воин человечества, ещё жив. Ещё дышит, хоть воздух вокруг и выжжен, отравлен по всем статьям. А Роуз — его личный противогаз.

***

      Следующие четыре дня были исключительно восстановительными, направленными на то, чтобы к приезду Леви боль целиком и полностью утихла. Плавные передвижения, тугие повязки и какие-то травы — чем только ни занималась Розмари, надеясь, что, чем быстрее они отправятся в катакомбы, тем быстрее она перестанет тонуть в не самых приятных своих воспоминаниях и пребывать в довольно меланхоличном настроении, ей несвойственном.       Распространяться о предстоящей поездке не хотелось — лишнее напоминание о том, что она не такая, как другие разведчики, и что такой, как они ей никогда не стать. Но Нифа всё разузнала раньше, чем сама Роуз, и это лишь накладывало новый отпечаток, а кроме того ужасно бесило. Но хуже всего было то, что при всём этом Аккерман периодически охватывало чувство ностальгии: её тянуло назад, в грязь, в пыль, в сигаретный дым. Для неё всегда было и остаётся загадкой, как и за какое время Леви смог выстроить вокруг себя свой собственный мир — мир чистых постелей и дорогой одежды; и что сподвигло его сейчас, спустя столько лет, вновь вернуться в это печально известное место с давящими стенами и каменным потолком.       Дурацкий шрам поперёк живота с каждым днём становился всё менее красным и болезненным на вид, но Розмари не устраивало даже это. Хотелось избавиться от него, скрыть так, чтобы ни она сама, ни кто-либо другой больше никогда его не увидел и не испытал того отвращения, которое испытывала Роуз, смотря в зеркало или просто опуская голову, меняя бинты — теперь уже собственноручно. А ещё, смотря на него, Аккерман стало казаться, что она стремительно теряет мышцы, которые росли и крепли с тех пор, как она перешагнула порог Кадетского корпуса и стала тренироваться каждый день до полного изнеможения. Видеть изменения во внешности для неё почему-то было особенно неприятно.       Но всё это подождёт. Сейчас главное — полностью выздороветь. И у Роуз это прекрасно получалось. — Эй, — сказала Нифа надтреснуто, когда у неё было особенно херовое настроение, — завязывай уже, а? — С чем? — Розмари подняла голову, медленно, с трудом, словно внезапно пожалела о собственных мыслях. — С самобичеванием, конечно. Да и не припомню, чтобы у тебя случилось что-то ужасное, из-за чего ты так убиваешься. — Не могу, — тяжёлый вздох. — Я очень хочу к родителям, но и… не знаю… такое чувство, будто если я поеду, мне станет только хуже. Понимаешь?       Конечно, ни черта Рей не понимает, да и в утешениях она полный ноль.       У Микасы получилось бы лучше, но сейчас она занята — Ханджи который час выносит им с Эреном мозги, почувствовав свободу действий, ведь Леви в корпусе пока ещё нет. Розмари всегда удивлялась тому, сколько энергии умещается в этой женщине и как долго она могла работать, не покладая рук, словно машина, в которой бак до краёв заполнен топливом, и этого топлива ей хватит на два, а то и больше дней. Судя по их практически суточному отсутствию на виду у товарищей, Роуз сделала вывод, что какое-то время к Микасе лучше не приставать. А больше у неё никого не было.       Весь день она сражалась с острым желанием удрать, через дверь или окно — не имеет значения. Атмосфера прямо-таки располагала к мимолётным знакомствам, выпивке и случайным дракам, а Розмари в этом была настоящий профи. — Сука, — холодный шёпот мигом доносился до каждого из присутствующих — до тех, кто в очередной раз пришёл взглянуть на то, как Аллен получит от местного хулигана и сына какого-то пьяницы.       Другие дети вздрагивали, словно от удара, а некоторые соседи прижимались лицами к окнам, лицезрея не самую приятную картину. Роуз пихалась, сыпала проклятьями и упиралась ногами в пол, а пацан и не думал отпускать — грубо тащил за шиворот, иногда выбивая из неё стоны сапогами.       Вернувшись домой, она улыбается матери разбитыми губами и машет сломанными пальцами правой руки. И всё это — сквозь подступающие слёзы.       Розмари невесело усмехнулась. Она всегда выделялась на фоне своих горе-друзей, которых даже друзьями-то назвать было сложно. Своей решительной позой, сосредоточенным взглядом, безрассудной смелостью — всем, что привлекало самых отбитых мальчишек с нижних уровней. В этом она видела своё главное отличие от Микасы: темноволосая слишком занята своими мыслями и тайнами, а Роуз задавлена их тяжестью в буквальном смысле.       Аллен бьёт наотмашь — сильно, яростно, не щадя зубов и носа, разбивая лицо точными ударами. Она абсолютно спокойна и в то же время в бешенстве.       Джейкоб облизывает губы, сплёвывает кровь и смотрит, дразня, исподлобья. Как и любой противник, потерпевший поражение, он дышит чистой, пряной до остроты злостью; а Розмари ставит ногу на его колено, надавливая на проткнутое ей же бедро. Можно сказать, она его пытает. Пытает и мстит. — Не устала ещё? — присвистывает он.       Мальчик лет тринадцати явственно ощущает переломы, выедающий горло привкус свежей крови, треснутую перегородку носа и ножевую рану, но молчать и уж тем более отворачиваться ему нельзя. Нельзя допустить, чтобы девчонка хотя бы на миг почувствовала себя победительницей.       Он никогда не проигрывает. Но не в этот раз, ведь Роуз не согласна на ничью.       Оглядываясь в прошлое, Розмари подумала о том, что в тогдашнем её возрасте едва ли нашёлся бы хоть один день, в который она не получила бы парочки синяков, пусть даже пустяковых. Она вспоминала ранние утренние подъёмы, когда день было не отличить от ночи и потому сбивался режим; часы, проведённые за тяжким трудом и помощи матери на работе, послеобеденный отдых, иногда задушевные беседы со взрослыми мужчинами из бара и каждую ночь — мечты о том, чтобы когда-нибудь увидеть звёзды…       Какое-то время Нифа сидела рядом и болтала ногами туда-сюда, но, заскучав, тут же предложила оставить Розмари один на один с собой — говорят, помогает собраться с мыслями. А уже через минуту Аккерман поняла, к чему такое рвение и не могла не обрадоваться. Вернулся. — Решила впасть в депрессию, пока все работают? — уставшим голосом произнёс он. Несмотря на измотанность, не брезговал щедро поливать слова сарказмом — в его духе. — Просто задумалась, — насупилась Роуз, разглядев что-то очень интересное на своей коленке и безостановочно шкрябая по ней ногтями. В конце концов она всё же подняла голову — в особо мрачные периоды это у неё можно считать за радушное приветствие. Что-то для себя подчеркнув, Ривай опустился напротив и долго, пристально всматривался ей в лицо, ожидая объяснений.       Розмари сидит на полу, тяжело привалившись спиной к грязной стене, с которой уже осыпалась половина краски. Её бледное лицо блестит от пота, одна штанина разорвана и пропитана кровью, которая в тусклом освещении одной-единственной лампы кажется иссиня-чёрной. Отец подходит к ней и усаживается напротив, храня таинственное молчание.       Роуз разлепляет сухие горячие губы и слабо улыбается, часто и поверхностно дыша: — Привет… — Привет, — папа осторожно отодвигает кусок ткани, оценивает рану по уровню серьёзности, и, кажется, всё не так уж и плохо. — Опять подралась? — Я не специально, — жалобно протягивает она, встречаясь серо-зелёными глазами с отцовскими — серыми и глубокими. — У тебя глаза моего отца, — как бы между прочим сказала Роуз, когда тишина уже стала невыносимой даже для неё. — Если сейчас начнёшь меня отчитывать, я окончательно забуду, где я, с кем и что делаю. — Отдохнуть бы тебе, — задумчиво отозвался Леви, — и не забивать голову. — Чем? — Тем, чем забиваешь сейчас. Так и думал, что надо было подождать с этим, — в его тоне Розмари явно распознала нотки раздражения. Вот он — пример человека, у которого в жизни всё проще некуда. По крайней мере, в собственных эмоциях он явно не путался. Это чувство было незнакомо Роуз, и временами она ему завидовала. — Можно я у тебя переночую? — умоляюще произнесла она. — Можно, — снисходительно.       И это, пожалуй, было единственным событием за день, заставившим Розмари улыбнуться.