В центре невнимания

— С самого начала было ясно, что всё безнадёжно, Артём. Мы слишком слабые и жалкие для того, чтобы добиться справедливости, пойти против того, что уже давно превратилось в систему. Против человеческого равнодушия, коррупции, продажности и откровенной жестокости. Ну конечно, Слав. Ты, блять, как всегда, оптимистичен. — И я сразу понял, что Глеба нам не вытащить. Очень жаль его, конечно, у меня не было неприязни к нему на самом деле. Он не заслужил всего этого. У него тоже не было неприязни к тебе, Слав. — Мы прокололись, они обо всём узнали. Можно было только сидеть и ждать, пока они придут и за нами. Я не могу этого допустить, Артём, не хочу ещё раз пережить то, что пережил в детдоме. Ты был прав, сказав мне тогда: «Никольский просто тварь и не достоин жить». Блять, мне стоило думать башкой, прежде чем говорить подобные вещи такому психопату, как ты. — Я изучил все его маршруты, помнишь, говорил тебе? Он выезжает из своего коттеджа на ту длинную и прямую дорогу между районным центром и посёлком. Там хороший обзор, только подсолнечные поля вокруг и никаких деревьев. Зря он сменил свой крузак на кабриолет. Ярко-красный, заметный издалека. А у тебя давно зрел этот план, да, Слава? — Я сейчас заправлю газом полный бак. Наверное, нужно его как-нибудь повредить для верности. Чтобы рвануло сильнее. Закину ещё в салон пару баллонов на всякий случай. Гениальный план, блять, просто гениальный! Аплодирую стоя. — Я видел его у полицейского участка, он наверняка скоро поедет обратно в посёлок. Надеюсь, что успею. А если не успею, то всё равно найду его. Возле стройки или возле его дома, уже не важно. Но ты успел, Слава, просто шикарно подгадал время. — Стих один слышал, он мне нравится очень. Глупо, наверное, но мне хочется сейчас его процитировать. Мне так легче. Знаешь, мама, завтра я стану ветром, По священной воле разящим свыше. Я прошу тебя о любви и вере, И прошу — сажайте у дома вишни, Я увижу, мама — я стану ветром. Не грусти, я жизнью своей доволен, И смотри на небо — мою обитель. Я проснулся, мама — мне было больно, Что во сне последнем тебя не видел. Ты прости — тебя забывал невольно. Красиво, Слава, очень красиво. Ты осуществил задуманное, камикадзе хренов. Прямо как твой папаша. — Надеюсь только, что у Алины всё будет хорошо. Передай ей… А, впрочем, неважно. Запись прервалась, и я сжал свой диктофон в руке. Тот самый, который отдал Кантемирову, когда он пришёл в квартиру к Глебу и согласился нам помочь. Отдал, чтобы Славка записал компромат на Никольского. Но Славка зашёл гораздо дальше.

***

Расследование мы выпустили через три дня после задержания Глеба и аварии, которую устроил Славка. Приёмный отец Пашки Андрей смог разговорить своих знакомых, которые усыновляли сирот из про́клятого детдома. В итоге показаний было достаточно. История получила федеральную огласку, Следственный комитет сразу же занялся этим делом. В нашей редакции обрывали телефоны, звонили журналисты из крупных СМИ, продюсеры каких-то телепередач о грязном белье… А ещё звонили другие пострадавшие. В конце концов Женя, оценив размеры тёмных кругов под моими глазами, сжалилась и отправила меня отдыхать, посоветовав пока что как можно меньше контактировать с миром журналистики. Главного уёбка посадить уже было нельзя. Его тело разорвалось на части и сгорело, когда в кабриолет на бешеной скорости лоб в лоб врезалась машина Славки Кантемирова. Взрыв был очень сильным, без шансов для обоих. Славка отомстил за всё и за всех. В первую очередь за себя. Разбирательство по поводу виновности Глеба в сбыте наркотиков продлилось примерно месяц. Мы с Алиной ходили словно бледные тени, неприкаянные души. Сидели вдвоём и подолгу молчали. Только и слышно было, как громко и гулко колотится её сердце. А может быть, моё. Не знаю, что помогло больше — профессионализм Алексея Петровича, большая огласка или смерть Никольского, которая лишила этих уёбков мотивации посадить Глеба. Но в итоге удалось доказать, что он невиновен, сам никогда не употреблял, а в смывах с его рук не нашли наркоты. А вот у меня бы нашли из-за моего баловства травкой, и тогда я бы не отмазался. Через месяц после пережитого кошмара я сжимал Глеба в объятиях в здании суда. Бледного, исхудавшего, но свободного. Директор детдома сам явился к следакам с повинной. Рассказал о том, что знал о преступлениях и не сообщил о них, проявил халатность и злоупотреблял полномочиями. А ещё он уже после освобождения Глеба позвонил ему. Раскаивался в том, что подставил своего друга Костю. «Я сделал всё для того, чтобы ты не попал в наше про́клятое место, чтобы Никольский не смог добраться до тебя. Хотя это, конечно, никак не искупает мою вину. Костя был прав — я конченый трус». С отцом мы помирились. Он сам позвонил и попросил приехать. Дома, посмотрев мне в глаза своим тяжёлым взглядом, сказал, что мои поступки были смелыми, хоть и абсолютно безрассудными. Он больше не злился, но всё равно не покидало ощущение, что наши пути, несмотря на это примирение, уже навсегда разошлись. После публикации расследования полетели головы, в том числе и тех, кто занимался распилом бабла на строительстве домов для сирот, но это уже второстепенно.

***

Ночью после освобождения Глеба мы занимались любовью медленно и глядя друг другу в глаза. Чёрт, какие же они у него красивые. Всё на том же диване, на котором делали это в первый раз, опьянённые абсентом и страстью. Прижимались друг к другу, касались как можно ласковее. Я лежал на нём, целовал его губы и шею. Приподнимался над ним, входил плавно, не сразу, но смог найти нужный угол. Глеб не дёргался и не вздрагивал, он полностью расслабился, абсолютно и безгранично доверяя мне. Тихо стонал и подавался мне навстречу, касался своего члена, просунув ладонь между нашими разгорячёнными телами. Целовал меня, гладил моё бедро, помогал подстроиться под самые приятные для него темп и глубину проникновения. И у меня не возникало желания делать это сильнее и резче. Я знал, что он любит меня. Не поэтому ли, искренне веря в то, что наркота принадлежала мне, Глеб без колебаний взял вину на себя? Глупый, неужели думал, что я позволил бы ему отправиться в тюрьму вместо меня? Хотя вряд ли он вообще думал о чём-то в тот момент. Мы не знали, сможем ли спокойно жить дальше. Не попытается ли нам кто-то отомстить, или даже самые последние мудаки, работавшие на Никольского, вздохнули свободно после его смерти? Но здесь и сейчас мы любим друг друга, и нам безумно хорошо вместе.

***

«Прошу — сажайте у дома вишни». Мы посадили вишню у твоей могилы, Слава. Весной на хрупком дереве появятся прекрасные белоснежные цветы. Ты хотел этого? «Знаешь, мама, завтра я стану ветром, По священной воле разящим свыше». А эти слова я попросил вырезать на твоём надгробии. Чёртов камикадзе, надеюсь, ты попал в Вальхаллу.