Призвание

      Ведьмак сначала был счастлив и доволен удавшимся делом. Рассказал Пантее несколько историй про оборотней и про жирного катакана, который предпочитал кровь девиц из высшего общества (разумеется, опуская все подробности не для детских ушей). Потом Эскель о чём-то задумался так, что девочка больше не слышала от него ни слова. Собственно, она уже немного привыкла к тому, что лишний раз ведьмак говорить не будет, поэтому отвлекать его от мыслей не стала.       Через пару дней Пантея после очередного привала отошла немного подальше в лес, и тут с ней случилась большая удача: она увидела столько опят, что они полностью покрывали пень, на котором росли. Эх, картошки бы ещё к ним нажарить! Хлопнув в ладоши и довольно потерев ими, девочка оглянулась в поисках того, во что можно было бы сложить находку.       Вытягивая вперёд большой лопух, с горкой полный опятами, Пантея вышагнула из кустов и раскрыла уже рот, чтобы обрадовать Эскеля своей добычей, но увидела, что ведьмака на месте нет. Девочка огляделась по сторонам — куда исчез? Ведь здесь сидел, среди кустов невысокой рябины с ржавыми ягодами!       Первая же мысль больно обожгла: неужели он всё-таки оставил её здесь одну? Пантея чуть не опустила руки и ощутила, как в горле появился ком. Но заставила себя его сглотнуть: нет, выводы делать рано. Надо сперва осмотреть место, где сидел Эскель.       На примятой траве осталась небольшая раскрытая книжица, вся истрепанная, замызганная и перечирканная. Это были стихи. Нескладные, с досадными ошибками в некоторых словах. Пантея пригляделась и прочитала то, что было написано последним:

Как описать тишину И ветер, который редко Не приносит запах чудовищ?

      Даже ещё не стих, а намётка, мысль для него. «Чьи это? И зачем описывать тишину? В ней же ничего нет», — подумала Пантея.       Эскель, вытирающий ведьмачий меч от зелёной крови, вышел из кустов неожиданно, рваным движением подхватил книжицу с травы и на миг отвёл глаза.       «Его стихи!» — догадалась Пантея, заметив это отведение глаз.       — Тут кикиморы недалеко… были, — ведьмак во что бы то ни стало уводил разговор подальше от книжки. — Это у тебя опята?       — Ага! — с радостью ответила девочка и поднесла лопух ближе к ведьмаку. — Как думаешь, в Жнецах местные продадут нам немного картопли?       — Поглядим.       Дальше пошли молча, но Пантея немного иначе уже смотрела на Эскеля. Никак не вязался его суровый вид с теми обрывками стихов, которые он втайне набрасывал в книгу. Любопытно было, о чём он писал ещё, но к книге теперь доступа не было. Пришла соблазнительная мысль утащить её, когда ведьмак заснёт, и от этой же мысли Пантее стало гадко на душе: нет, раз человек не хочет показывать что-то, значит, есть на то причина. Мама бы точно не одобрила, чтобы она взяла вещь без спроса. Вспомнив о маме, Пантея вздохнула. Потом вспомнила то, что успела прочесть, и задумалась: «Нет, ну что такого в этой тишине? Чего он хочет её описать?»       Дорога вывела из леса на поле — мирное море спелой тяжёлой пшеницы. Среди колосьев выделялись несколько невысоких берёзок и часто качали алыми головками маки, над которыми кружили бабочки. Невидимые, стрекотали в жёлто-красном море кузнечики. Поле жило — тихо, незаметно и… красиво. Пантея это почувствовала и поняла. Это хорошо, когда поле не вытоптано, не сожжено, не истаяло от морозов или болезни. Хорошо, когда по нему не мчится какой-нибудь гуль. Только одна пышноволосая девушка в длинном платье и большом маковом венке легонько рассекает это море хлеба — будто плывёт по нему. Девушка повернула голову в сторону двух путников, и Пантея добродушно помахала ей рукой. Эскель заметил это, посмотрел на девушку и вынул меч.       — Прячься!       — Чего?       Силуэт девушки очень быстро полетел в сторону ведьмака с девочкой, и раздался женский крик, слишком пронзительный для человека.       Пантея без разговоров нырнула в рытвину, поросшую пшеницей, и прижала голову руками к земле. Прямо перед её глазами прыгнул и сел на траву большой коричнево-зелёный кузнечик. Эскель уводил нечто страшное дальше: женские крики удалялись, всё глуше доносились удары меча — такие, будто им плашмя бьют по мешку с соломой. Иногда раздавался лёгкий хрустальный звон, но от чего он исходил, Пантея из-за пшеницы и маков не видела.       Кузнечик вытянул одну зелёную лапку, другую, размял крылья, но не торопился ускакать. Девочка наблюдала за ним и думала, как он спокойно относится к тому, что недалеко происходит сражение.       Потом сражение удалилось настолько, что наступила тишина. Стал доноситься шелест колосьев — какой-то пустынный и успокаивающий. Солнцепёк, тёплый ветер и спокойный шелест хлеба разморили, девочка закрыла глаза и провалилась в полудрёму.       Неизвестно, сколько Пантея так лежала в рытвине, но наконец стали приближаться шаги Эскеля — грузные, торопливые, от которых дрёму как руками сорвало. Солнце уже склонялось к западу.       — Ты спишь, что ли? — удивился ведьмак, переводя дыхание. — Однако, нервы у тебя. Вставай давай.       Девочка потёрла глаза.       — Эскель, а что это было?       — Полуденница. Пошли, покажу, что от неё осталось.       На притоптанном участке, куда ведьмак привёл Пантею, лежали чёрные лепестки маков и кучка непонятной субстанции.       — Ничего себе! А где же она сама?       — Растворилась, как и полагается призраку. Долго я с ней возился: сильна. Сильнее, чем многие другие.       — Чего она на нас кинулась? Мы же просто мимо шли!       — Зашли на её территорию.       Эскель задумался.       — Вот что: на ней венок из свежих маков был. Это неспроста. Полуденницы не всегда носят венки, тем более такие, будто их только сорвали.       — Здесь много маков растёт. Может, из них и сплела?       — Глупость. Это тебе не человек. Но то, что здесь много маков и она защищала свою территорию, говорит вот о чём: она погибла здесь.       Пантея ещё раз оглядела поле, и ей стало не по себе от мысли, что где-то среди этих красивых колосьев лежит мёртвая девушка.       — Судя по её силе, погибла она давно… — продолжил свои размышления вслух Эскель.       — Но ведь… — девочка наморщила лоб, — венок же свежий?       — Именно. Значит, что-то её постоянно возвращает к жизни. Значит, я не убил её до конца.       — Это что, она тогда на местных нападёт?       — Возможно. Надо найти место её гибели. Посмотрим, пока солнце не зашло.       До заката Эскель ничего не нашёл: поле было очень большим, частью уходило в лесок.       Поужинали за пределами поля, чтобы колосья ненароком не поджечь, жаренными на костре опятами, остатками хлеба и заячьего мяса. На небе высыпали чистые звёзды, только сон не приходил: Пантея надремалась днём, а ведьмак чистил мечи и размышлял над поисками места, где погибла полуденница, и над тем, откуда она могла черпать силу.       — Эскель, а что мы должны найти?       — Кости, старый обрывок платья или фаты, обручальное кольцо… Полуденницы появляются из девушек… ну, которых убили перед свадьбой.       Глаза Пантеи увлажнились, а в голосе дрогнуло негодование:       — Это ж какой сволочью надо быть, чтобы невесту убивать!       — Эх, знала бы ты… — вздохнул Эскель, встречавшийся и не с такими зверствами. — Знала бы ты, сколько чудовищ было порождено самими людьми!       — Это как со Славомиром?       — Примерно, только чудовищем я его не назвал бы. Ты это, спи, что ли.       Девочка нехотя завернулась в плащ и вскоре в самом деле уснула. Снилась ей свадьба, на которой невеста утонула в пшеничном море, и была она в венке из крупных алых маков.       Днём Эскель нашёл в поле малоприметный пятачок, на котором земля была утоптана вокруг толстого невысокого шестка, а из-под неё торчали кости, но не человеческие, а козьи. Медальон на этом месте подрагивал.       — Кажется, это здесь.       — Ни фаты, ни кольца… — внимательно осмотрев землю, сказала Пантея.       Вроде место и нашли, а ведьмачье нутро подсказывало Эскелю, что что-то здесь не так. И дело было даже не в отсутствии каких-нибудь прижизненных предметов полуденницы. Они могли истлеть за много лет, а кольцо, если оно вообще было, мог кто-нибудь найти и украсть.       — Фух, жарко! — Пантея начала обмахиваться ладошками. — Я спрячусь в тенёк, пожалуй.       — Давай, вон берёза недалеко.       Ведьмак ещё раз осмотрел странный пятачок и задумался: «Здесь явно приносят жертвы. Может, от этого черпается сила? Тогда где останки самой полуденницы? Закопать их не могли, иначе бы она успокоилась. Значит, они не здесь? Тогда почему дрожит медальон?»       Первое, что понял Эскель, — то, что жертвы приносятся здесь очень много лет: кости козлят были самые разные по времени. Второе — что не может на такой почве пополам с песком так богато расти пшеница (он немного раскопал землю вокруг шестка, осматривая козьи кости, и, отряхивая руки, заметил, что в почве много песка). Жертвы наверняка приносятся в угоду хорошей урожайности, но это же какая сила должна принимать их, что на сухой земле растёт хлеб!       Интересное дело. Надо бы поспрашивать крестьян, что они знают про это место. Да, надо идти в Жнецы: здесь больше ничего не высмотришь.       Ведьмак встал с корточек и направился к берёзе, в тени которой растянулась Пантея. Но не успел он дойти до дерева, как медальон задрожал. Эскель потянулся за мечом и осмотрелся: полуденницы не было видно.       — Пошли в Жнецы… — начал он и тут увидел торчащую из корней деревца кость. Она была с противоположной стороны от Пантеи. Девочке очень не хотелось выходить из благословенной тени, но она встала и подошла к ведьмаку, который уже внимательно изучал находку.       Пантея и Эскель переглянулись.       — Это… это полуденницы, да? — догадалась девочка по взгляду своего спутника.       Ведьмак молча кивнул. Потом добавил:       — Кость женская. От руки: есть ещё несколько мелких костей от пальцев. Но скелет не весь.       Эскель посмотрел в поле, где виднелись остальные берёзки, и поймал себя на том, что в голове играет мотив почти забытой им свадебной песни:

То не клонится берёзонька над реченькой — То любуется невеста отраженьицем…

      Где он слышал эту песню — пёс знает: давно уже живёт и по земле ходит. А неспроста ведь народная память считает берёзу девичьим деревом, неспроста. Вспомнилось и то, как давно в одной деревне довелось услышать от стариков, будто берёза любит мертвецов. В былые времена благодаря ей даже находили павших воинов.       — Дай-ка сюда наш мешок.       У другой берёзы нашли вторую руку, у третьей — рёбра… Пантея становилась от дерева к дереву всё бледнее и бледнее. Она не могла, к счастью, вообразить весь ужас давнего убийства, но и вида разбросанных костей ей хватило.       — За что же её… так? — шёпотом спросила девочка у ведьмака, пока тот складывал в мешок берцовую кость.       — Тоже думаю. Скорее всего, это было ритуальное убийство. Иначе бы кости так далеко друг от друга не разносили.       Девочка оглянулась.       — Ну да: берёзки аж всё поле покрывают.       Эскель вспомнил про жертвенных козлят, и всё сложилось: девушку тоже принесли в жертву ради хорошего урожая. Раз кости унесли так далеко, значит, не хотели, чтобы было погребение и успокоение души жертвы. Значит, полуденницу создали намеренно… И животные жертвы приносятся именно ей, иначе бы она не имела такой большой силы по сравнению с остальными. Местные сами создали себе чудовищное божество, пролившее свою кровь и требующее теперь чужую…       Ведьмак уже с негодованием посмотрел в сторону Жнецов и твёрдо решил прервать страдания несчастного духа. Между прочим, и ради самих жителей деревни: не может быть так, чтобы полуденница не мстила людям, которые убили её. Может, и муж вдовы, про которую сказал Славомир, был убит чудовищем.       Когда все кости были собраны, ведьмак велел Пантее идти в лес и спрятаться там понадёжнее.       — Тут тебе главное — не мешать. Риггер тоже был опасной тварью, но здесь — полуденница. Она призывает свои призрачные копии и часто делается бестелесной. Кроме ведьмака со знаком Ирден здесь никто не справится. Иди.       Девочка теперь не стала возражать и пошла в сторону леса. Оглянулась — Эскель выкладывал из мешка кости на месте жертвоприношения. В душе поднялась какая-то тревога. Ведьмак оторвался от своего занятия, увидел, что Пантея стоит на месте, и правой рукой сделал жест, чтобы она побыстрее шла отсюда. Девочка побежала в лес.       Убедившись, что Пантея точно вне опасности, Эскель подготовился к бою с призраками, употребив нужные эликсиры и масла, и поджёг Игни останки несчастной.       Поднялся ветер. Колосья и маки встрепенулись и стали клониться к земле. Задрожали на одиноких берёзках листья. Полуденница в пышном маковом венке выплыла навстречу Эскелю. Увидев свои горящие кости, чудовище вытянуло и без того длинный серо-розовый язык и пронзительно закричало. Мгновенно рядом выросли ещё несколько полуденниц.       Бой с призраками продолжался до тех пор, пока огонь на костях не погас. К тому времени уже стемнело. Последний взмах ведьмачьим мечом заставил полуденницу издать оглушительный визг, от которого у Эскеля чуть не полилась кровь из ушей, как от крика Цири после смерти Весемира. Ведьмак невольно зажмурился, опустился на землю и закрыл ладонями уши, а когда визг прекратился, послышался слабый плач. Эскель открыл глаза и увидел перед собой силуэт девушки в нарядном белом платье и свежем венке из ярко-красных маков.       — Я же тебя люблю… не надо! Убери нож! — плакал призрак, пытаясь вытереть слёзы. Разглядев Эскеля, девушка испугалась. — А где Влодек? И кто ты? Ты один из гостей? Видимо, из другой деревни: я тебя не знаю…       Невеста осмотрелась.       — Где все?       — Разошлись. Свадьба давно закончилась.       — Как? — девушка сняла венок и робко затеребила его в руках. — Я же даже не поцеловала Влодека… И вообще никого ещё не целовала…       «Она была девственницей… Поэтому её и принесли в жертву», — понял ведьмак.       — Ты не знаешь, зачем Влодек нож достал? Разве на свадьбах так положено? — спросил призрак.       — Нет, не положено. Ты его не бойся, он теперь тебя не тронет. Тебя больше никто не тронет. Можешь теперь быть спокойна.       — Да… Спокойна… — прошептала невеста, вздохнула и стала исчезать с улыбкой на лице. — Как хорошо…       На месте силуэта бывшей полуденницы рассыпались и быстро почернели маковые лепестки.       — Да, хорошо, — повторил за невестой Эскель. — Хорошо, что ты больше ничего не запомнила…       Ведьмак без труда нашёл Пантею в лесу. Утром они вышли из леса и направились в сторону Жнецов. Увидели перед собой мёртвое поле с чёрными сухими колосьями, с которых даже от лёгкого прикосновения слетала тёмная пыль. Берёзки тоже высохли — на корню.       — Ни-че-го се-бе! — протянула девочка, выкатив глаза. — Ведь ещё вчера пшеница была золотой!       — Всё правильно, — ничуть не удивившись, ответил Эскель. — Исчез дух, оберегавший урожай, — и урожай погиб.       — Теперь в деревне будет голод…       — Не жалей их. Крестьяне сами виноваты: нет чтобы искать хорошие земли для посева — они принесли в жертву человека. Более того, это сделал жених девушки.       — Урод какой! — возмутилась девочка.       — Видал я наказания за такое и пострашнее, чем голод. Так что считай, что крестьяне легко отделались.       — Расскаж…?       — Нет. Мала ещё.       — Уважаемый, не скажешь, где тут живёт вдова, что коня продаёт?       — Ты гляди-тка, как слухи быстро ходят! Вот там, в том конце деревни она.       Пантея видела, что жители деревни усиленно готовятся к жатве: мужики во дворах точили серпы и чинили цепы. Бабы граблями расчищали около домов участки для обмолота зерна. Старики, уже не годные работать, развлекали ребятишек песнями, среди которых часто повторялась одна — про некую добрую Жницу, дарующую хороший урожай.       — А если она добрая, зачем ей козлят резать надо? — спросил одного старика мальчишка.       — Почём же я знаю? — честно ответил ему тот. — Так наши предки положили.       — Слышишь, Эскель? Полуденница-то старая-престарая!       — Знаю.       — Бабка Славомира пакость сделала, а он страдал. И здесь то же… Люди голодать будут, хотя виноваты не они!       — Ты их жалеешь, что ли?       — Да, жалко их… Как Славомира.       — Славомир никого не убивал даже в облике зверя. А девушку, которую жених убил на свадьбе, тебе не жалко? Вроде сама девчонка, должна понимать.       — И её жалко! Как же не жалко!       — Всех жалко. А теперь гляди: полуденница больше не будет мучиться — раз, — ведьмак остановился и стал загибать перед Пантеей пальцы. — Она больше не будет убивать местных и прохожих — два. Крестьяне найдут под посевы нормальную землю и перестанут зависеть от жертвоприношений — три. Плохо?       — Нет…       — Вот. Это если поглядеть подальше, чем на грядущий год. Поэтому о погибшем поле — ни слова. Пусть сами увидят.       — М-да… долго им придётся приходить в себя…       — Конечно, крестьяне привыкли к Жнице, она вошла в их легенды и песни. Людям нужны легенды, но такие ли?       Пантея задумалась. В том числе и над тем, напишет ли Эскель что-то об этом в свою заветную книжку. Вспомнила и последний набросок стиха и подумала, что она в описании тишины точно упомянула бы большие глаза кузнечика и шёпот золотых колосьев.       Конь у вдовы оказался не вот-де какой ездовой, а всё же передвигаться на нём стало удобнее и быстрее. Стали думать над именем. Эскель хотел было опять Васильком назвать коня, но подумал, что это будет слишком похоже на традицию Геральта называть всех лошадей Плотвой. Сошлись с Пантеей на имени Славка: имя короткое, звучное, просто запоминается.       На Славке по землям Нижней Мархии они ездили не очень долго: повсюду начинала желтеть листва, поэтому ведьмак с девочкой поторопились в Каэр Морхен, чтобы успеть подготовиться к зимовке.