Призвание

      По дороге в деревню Эскель нашёл и взорвал гнездо гулей. Они вырыли его чуть не на самом кладбище. Взрывом он здорово порадовал мальчишек, а вот Пантея к их радости не присоединилась: её раненая щека опухла от ведьмачьей мази, как от флюса, и места вокруг царапин покраснели. Было ужасно больно, но девочка не издавала ни звука — терпела.       — Дядь ведьмак, а что за чудища тут гнездовались? — спросил старший брат.       — Гули.       Название смутило всех детишек.       — Это такие чудища-голуби? Я однажды видал, как гульки налетели на кусок солонины. Улетели — и нет солонины! — рассказал страшную историю младший.       Эскель улыбнулся.       — Не, это не голуби, хотя действуют они так же. Только с трупами.       В деревню они вернулись ближе к обеду. Мать мальчишек, как и они огненно-рыжая, расплакалась и по очереди поцеловала каждого несколько раз, тятька молча покурил и потянулся к ремню — выпороть негодников, из-за которых родители не спали ночь. Только Пантея вступилась за них и, шепелявя от опухшей щеки, рассказала, как мальчишки помогали ей удрать от Бабы-Яги и как старший за младшего был горой. Мальчишки в свою очередь рассказали о храбрости девчонки и позавидовали её шраму: вот ведь память останется на всю жизнь о геройстве! А потом и ведьмака захвалили, в красках изобразив его бой с Бабой-Ягой. После этого тятька поправил ремень на поясе и пожал Эскелю руку, спросив, что он должен ему за сыновей. Ведьмак поглядел на мальчишек и решил, что возьмёт деньги только со старосты. Так отцу парнишек и сказал, на что тот с уважением кивнул головой.       Старшенький, пока родители благодарили Эскеля, успел забежать в дом и принести Пантее самое большое сокровище, что у него было: осколок витража, у которого буйные цвета красиво переливались, если вертеть его на солнце:       — Это тебе! Ты смелая и сказки знаешь! Не то что другие девчонки.       Девочка попробовала улыбнуться, но раненая щека не дала этого сделать. Жаль, что взамен было нечего подарить.       — Спфасибо! А ты не дферёшься, как дфугие мальчифки. И не обзыфаешься дафе!       — Будешь проходить со своим ведьмаком мимо нас, заглядывай. Мамка с тятькой будут тоже рады!       — Спфасибо!       Эскель наблюдал за ними и начинал понимать, что характер у девчонки в общем-то сносный, если её саму не задевать. С мальчишками она подружилась. Вот если бы её оставить в этой семье? Ведьмак отвёл отца парнишек в сторону, рассказал о Пантее и спросил, не согласятся ли они принять девочку к себе. Тятька поглядел на неё, потом на жену, сказал, что супруга уже носит третьего — тут бы своих прокормить. Эскель намекнул, что оставит денег (за риггера заплатили более чем хорошо). Крестьянин сказал, мол, у девочки самой спросить надо, хочет она с ними быть или нет. По его мимике нельзя было до конца понять, действительно он думал о её свободе выбора или выкручивался, не желая чужого ребёнка в семье. Пришлось спросить у Пантеи.       — Послушай, Пантея, — начал Эскель, серьёзно глядя на девочку. — У каждого ребёнка должна быть семья. Такая, где о тебе будут заботиться и где тебе не будут угрожать чудовища. Я бы хотел, чтобы ты осталась в этой семье, — он указал на мальчишек с их родителями. — Белый Волк вряд ли придёт в Каэр Морхен. Но обещаю, что если встречу его, то обязательно узнаю про твоего отца. Расскажу тебе всё, когда приду навестить.       Девочка подумала и ответила, с трудом из-за больной щеки ворочая языком:       — У меня офна семья. Она умефла, но я её люблю и никакой дфугой мне не надо. И я тоже не нужна никакой дфугой семье. Меня фе поэтому из моей дефевни выгнали… Фсё, фто мне осталось, — отомфтить, если Белый Волк винофат в смефти папеньки. Поэтому зфесь я не останусь. А уйфёте без меня — убегу и всё фавно буду идти по пятам, до самой кфепости!       На миг Эскелю подумалось, не наложить ли к чёртовой матери на всех Аксий и разрешить ситуацию в свою пользу. Но эффект от знака всегда временный. Очнувшись, девчонка убежит его искать и наверняка попадёт в беду. Ведьмак понимал и то, что узнать правду самостоятельно и услышать её от посторонних — не одно и то же. Откуда Пантее знать, правду он расскажет ей потом от Белого Волка или соврёт, чтобы прикрыть друга детства? Эскель опять вздохнул.       — Ладно, это твоё решение.       Он обратился к тятьке, который опять закурил и находился в некотором смятении от взрослости рассуждений девочки:       — Не наведёшь, у кого коня можно купить?       — У нас во всей деревне только у меня да у старосты лошади, уж старые — вам не годятся. Вот разве в соседнем селе кто продаёт? Это недалеко, денёк пути.       Соседнее многолюдное село было огорожено добротным частоколом и приветствовало всякого входящего объявлением на столбе у ворот:

«БУДЕТ ЛИ КТО В НАШЕМ СЕЛЕ ВЕДЬМАЧЬЕМУ РЕМЕСЛУ ОБУЧЕННЫЙ, МИЛОСТИ ПРОСИМ В ХАТУ СТАРОСТЫ ДЛЯ РАЗГОВОРА ОБ УБИЙСТВЕ ВОЛКОЛАКА»

      Эскель не зря ожидал в Нижней Мархии большой работы: ведьмаки, кроме Геральта, давно не посещали её окрестности.       Когда они пришли к нужной хате, деревенский староста, ещё не старый мужик со стрижкой под горшок, протянул Эскелю руку:       — Славомир.       — Ведьмак.       — Это призвание, а не имя. По имени вас как звать?       «Призвание… Сказал-то как красиво», — подумал ведьмак. Сколько лет он занимается своим ремеслом — никто ни разу имени не спросил. Интересно.       — Эскель.       — Значится, вы моё объявление прочли-таки. Про волколака-то.       — Да. Хочу узнать подробности и договориться об оплате.       — Деньгами я не богат. Скопил я всего сорок золотых, но отдам все, ежели волколака… порешите.       — Накинуть бы хоть десятку для ровного счёта.       Староста посмотрел грустными глазами на Пантею. Та кашлянула, но не от смущения: она простыла после ливня. Эскель даже и не подумал о том, что она может заболеть: что значит никогда долго не возился с детьми. Сам он болеть давно отвык — с тех пор, как прошёл Испытание Травами. Зато хоть опухоль на щеке девочки стала спадать и признаков заражения не наблюдалось.       — Понимаю. На дивок всегда много тратишь: сапожки, бусы, сарафаны. Ну, пусть пятьдесят: у мужиков займу.       — Договорились. Так где видели волколака? Как он выглядел?       — Как он выглядит… Обыкновенно, как все волколаки: морда в шерсти, лапищи, как у волка-переростка. Ходит на двух лапах.       — Убивал кого-нибудь?       — Не, пока до этого не дошло. Но ведь дойдёт рано или поздно? Кровь звериная забурлит — и всё, — Славомир стряхнул пепел с самокрутки. — Угоститесь, мастер Эскель?       — Благодарю, ведьмаки не курят. Чудища хорошо чуют запах табака.       — Верно, верно.       — Что ещё про него расскажешь?       — В пирвый… первый раз увидал его, когда мне было годков одиннадцать. При полной луне это было.       — И так долго никто не хотел его смерти?       — Другим что? Думают, не трогает никого, да и ладно. А я как староста опасаюсь.       — Где его видели?       Славомир указал вдаль на высокий холм.       — Вон там. Только раньше полнолуния его там и не ищите: в другое время не появляется.       — Какой-то образцовый у вас оборотень — хоть в ведьмачий учебник помещай.       — Правда ваша, — староста попытался улыбнуться, только у него не вышло. — Что ж, как полная луна взойдёт, порешите его?       — Да. Только до этого ещё пять дней. Нельзя ли у кого здесь остановиться?       — Идите на постой к Ханночке, она моий… моей бабке сестра родная. Только не говорите, что от меня: мы с ней разладились. И вот, передайте ей, — Славомир вручил ведьмаку узелок, от которого вкусно пахло свежим хлебом. — Она отощала, как больная кошка. Боюсь, недолго заживётся…       Эскель понимающе кивнул, и они направились с девочкой к старухе. Она жила ближе к окраине деревни в перекошенном домишке, крытом соломой и окружённом забором из высоких зрелых подсолнухов, у которых полные семян головы опускались от тяжести к земле.       Ведьмак подошёл к калитке и крикнул в сторону окна, где было видно Ханночку:       — Мир в дом, хозяйка!       — Ктой-то?       Старушка пощурилась на калитку, тяжело встала со скамьи и, прихрамывая, пошаркала к гостям.       — Кого там лиший принёс?       — Будь здорова, хозяйка! — вежливо продолжил ведьмак. — Не пустите ли странников пожить на несколько дней?       — Идите к лишему, приблуды! В доме в одном углу голь, а в другом нищета, а тут ишо пожить просются, дармойиды.       — Чего она обзывается? — нахохлилась девочка.       — Тише. Уважаемая, мы же не с пустыми руками к вам! — Эскель развернул узелок с хлебом, от которого пошёл такой дух, что дровосеки в соседнем лесу бросили бы работу и прибежали бы на запах. Аромат свежего хлеба подействовал магнетически и на старуху, которая уже обернулась идти в дом.       — Ладно, лиший с вами, живите.       Пантея, шмыгая носом, сходила за водой к колодцу: не всухомятку же старухе есть хлеб. Нашла около ничейной яблони несколько хороших яблочек, принесла их тоже. Пообедали они все вместе на свежем воздухе, только Ханна нарезала яблочко ножиком, а не кусала. Дожевав мякиш, она подобрела:       — Хлиба свижего не идала давнинько, уважили вы меня.       — Это не мы, это… — начала девочка.       Эскель незаметно дёрнул её за рукав, и Пантея вспомнила, что староста просил не говорить о нём.       — Это… женщина одна хорошо хлеб печёт.       — В молодости я тоже хлиб пекла знатный! — старуха немного закатила глаза, вспоминая далёкие времена. — Бывало, из сосиднего села могли приихать, штоб хлиб купить. А нынче ничего не могу, полино старое. Крышу починить — и то сил ниту.       — Крышу мы наладим, — пообещал Эскель. Иногда в ведьмачьих странствиях ему приходилось помогать старикам. — Только что вы одна живёте? Родных вовсе нет?       Старуха снова стала злой.       — Да чтоб им всим в колодце утопнуть!       — Разругались?       — Да. А будете в душу лизть — выгоню, хошь бы сто булок с маком мни принесли!       «Сидит, значит, в ней какая-то давняя обида на родных», — подумал Эскель, а вслух сказал:       — Показывай, хозяйка, где крышу латать надо.       Не быть же, в самом деле, дармоедами.       На другой день ведьмак пошёл на холм, указанный старостой, чтобы поискать следы старых появлений волколака: надо оценить размеры противника, прикинуть, где может быть его логово. Пантее было поручено остаться с Ханночкой.       Чтобы не терять времени зря, девочка начала прибираться в доме. Простуда прогрессировала, но она знала, что с ней делать: видела, как крестьяне лечились подножными средствами, так что девочка насобирала на улице шалфея и ромашки, заварила их в кипятке и потихоньку принимала весь день. С ними стало легче, и Пантея даже смогла почистить маленькую печку, в которой было несколько слоёв сажи. Оттёрла этой сажей пополам с песком старый замызганный горшок, собрала подсолнухов — старушке семян пожевать. Ханна смотрела на неё внимательно и была очень довольна работой.       — Ты гляди, толковая дивка. Сразу видать, из хрестьян, как отиц: он вон мни как крышу сладил.       — Не крестьяне мы, — ответила Пантея. — И не отец он мне, у меня папенька свой был. Просто вместе путешествуем.       Она поняла, что бабка не признала в Эскеле ведьмака. Может, и к лучшему: не выгнала бы, узнай она про этот факт.       Старуха пошамкала беззубым ртом.       — А… Сирота, значит. Много вас таких после войны завелось. Что дилать… Но ты, дивка, не печалься. Родные завсегда больше знают, куды теби бить.       — Разве вас били? — переспросила девочка.       — Нит, што ты! Я это про то, што родные лучше знают, как сдилать больние. Как мни сестра моя.       — Что же она вам сделала? — спросила Пантея и принялась заново собирать растрёпанный веник.       Бабка опять немного закатила глаза, вспоминая прошлое.       — Молодая я была, красивая. Коса у меня была в три раза толще твоий. Парни на меня засматривались, на гулянья звали. Только мни-то нихто, кроме Лислава, ни был нужен. Сын пастуха он был. Как праздник подходил, сшила я себи сарафан новый, красивый. Хороша я в нём была — линт только не хватало. Пошла я к подружкам своим за линтами, а как вертаюсь, гляжу — нит сарафана моего нигди. Не иначе как скрал кто. Ищу, ищу — ниту! Тут уж и подружки зовут, торопят. Што подилать: надила старый свой сарафан, косы линтами украсила и пошла. А там уж пляски начались, вси смеются, пляшут. Вижу: сарафан мой мелькнул миж дивками. Кто ж в нём? Сестра моя старшая! А рядом с ний и Лислав мой силезнем выступает. Сирдце у меня зашло — што в огонь кинули. Подскочила я к ний, кричу: вот кто мой сарафан скрал! Сымай давай! А она знай хохочет. Они с Лиславом так и оженились потом, после гулянья этого. После свадьбы их ни ноги моий в дому их ни было!       Девочка прониклась грустной историей и шмыгнула, но больше от простуды.       — Значит, вы поэтому со старостой не разговариваете?       — Не говорю и не хочу.       «Как же так… — подумала Пантея, довязывая узел на венике. — Он о ней беспокоится, хлеба ей передал, а она на него злится. Ведь он не виноват, сестра её виновата!»       — А ведь это он… — девочка решилась, — это он вам хлеба просил передать, волновался, что вы худая стали.       Бабка насупилась и заворчала:       — Одного роду он с сестрой, дурная кровь! Ни видать, ни слыхать его не желаю!       — Но…       — Цыц!       Устав сидеть, Ханночка пошла прилечь на скамью с соломой.       Когда старушка уснула, Пантея сварила из лебеды щей, оставила их на окошке остывать, а сама потихоньку пошла к избе старосты. Ей страшно захотелось их помирить: бабку жалко, она из-за сестры одна теперь свой век доживает, а староста и рад бы ей помогать, да она сама не даёт. Мучается, а не даёт. Иначе бы Эскелю крышу латать не пришлось, была бы она давно сделана.       Славомир как раз сидел на скамейке около хаты и курил, глядя куда-то перед собой. Пантея запыхалась, бежав к нему, поэтому не сразу смогла говорить и присела рядом.       — Как там Ханночка поживает? — спросил её староста, не меняясь в лице. — Хлеб передали?       — Передали, она поела с нами. Я ей щей сварила.       Славомир одобрительно кивнул.       — Только я ей всё равно сказала, что это от вас. Злится она на вас, а вы ей хлеб передаёте — пусть знает.       — На что ж она злится? — спросил староста и стряхнул пепел на траву.       — Вы не знаете?       — Она меня с детства не любила, — мужчина затянулся и задумался. — Сначала сама управлялась, а состарилась — одна совсем. Она ж девка старая, замужем не бывала, её даже прозвали на деревне Бобылихой. Я ей то через соседей, то через детишек гостинцы оставлял — все знают, что не хочет она меня видеть.       — Через своих детишек? Разве она их подпускала?       — Нет, что ты, через деревенских. Я тоже бобылём живу, как и она.       — А чего так?       — Вышло так… Не хотел бы, да вышло.       — У неё не вышло потому, что её сестра, ваша бабка, у неё жениха свела.       — Это она сама рассказала?       — Да, вот утром только.       Славомир задумчиво посмотрел на Пантею и попробовал не дышать дымом на неё. Девочке запах дыма, впрочем, показался даже вкусным.       — Никогда мне никто про это не рассказывал. Тогда ясно.       — Но ведь это же не вы виноваты!       — О, для обиды, ребёнок, часто разницы нет.       Староста потушил самокрутку.       — Мастер Эскель-то где?       — На холм пошёл разведывать.       — Да чего там разведывать… Говорю же, раньше полнолуния не явится.       — Дядя Славомир, а мне самокрутку не дадите? Она так вкусно пахнет!       — Ну нет, ещё я ребёнку этой дряни не давал! — возмутился и одновременно растерялся от девчачьего вопроса мужчина, отводя подальше за бедро кисет с табаком.       — Почему же тогда курите, если это дрянь? — Пантея почесала в затылке.       На это староста не нашёл что ответить, но и самокрутки девчонке не дал.       Эскель в это время обошёл холм вдоль и поперёк. Нашёл в трещине коры одного дерева клок шерсти, оставленный в прошлое полнолуние. Он подсказал, что оборотню должно быть чуть больше сорока лет. Странно: зверюга регулярно появляется около деревни в течение такого длительного срока, а озаботились его существованием только сейчас. Почему? Он всё-таки стал причиной чьей-то смерти, но староста предпочёл скрыть это? Зачем?       На одном из деревьев были глубокие заметки от когтей, делались они там регулярно и яростно, потому что кора была доведена до состояния мочалки. Возможно, так вымещалась часть звериного гнева.       Внизу холма Эскель нашёл также горсть костей. Человеческих среди них не было, только оленьи, заячьи и от одной овцы. Значит, убийства людей всё-таки не было.       Самой интересной находкой стал след от сапога, почти поросший травой. Других следов не сохранилось, а этот уцелел, потому что был оставлен на грязи, которая потом хорошо присохла. Эскель оглядел его тщательнее: размер был явно мужской, внутренняя часть небольшого каблука была стоптана больше внешней — значит, человек ходит, стараясь разводить носки ног, чтобы не косолапить.       Ведьмак подвёл итог: в волколака обращается мужчина, который стесняется ходить косолапо. Оборотень из него достаточно миролюбивый, на людей не нападает и вымещает гнев на дереве. Максимум может покуситься на крестьянскую живность. О чём это говорит? Скорее всего, о том, что он несмотря на обращение в зверя обладает достаточным разумом и самоконтролем. Таких существ Эскель обычно не убивал.       Не давал покоя ещё один вопрос: почему только староста говорит о волколаке? Если зверь живёт рядом с деревней так долго, наверняка его видел кто-то ещё. Ведьмак привстал с корточек и направился обратно в деревню, чтобы расспросить местных жителей. Попутно осматривал сапоги мужиков и старался определить походку.       На его вопрос, не видали ли они каких-нибудь чудовищ в округе, люди обычно отрицательно кивали головами. Кто-то говорил, что единственное чудовище — это он сам, ведьмак. А один охотник всё-таки вспомнил, как однажды видал что-то странное в лесу. Оно было большое, зыркнуло на него зелёными глазами и поторопилось спрятаться в чаще. Впрочем, в тот день охотник был, как он сказал, «шибко пьяненький», поэтому ему могло привидеться.       Эскель решил поговорить со Славомиром ещё раз, на всякий случай посмотрел и на его сапоги тоже. Тот внимательно выслушал отчёт ведьмака и сильно разволновался за овечьи кости: выходит, чудище сначала овец перетаскает, а там и на людей может перекинуться. Эскель возразил: если за столько лет не было ни одной человеческой жертвы, значит, оборотень просто не заинтересован в них. Староста в ответ только выпустил очередное кольцо дыма и сказал, что всё-таки хотел бы избавиться от чудовища. Он так решил, и от решения своего не отойдёт — за людей боязно. Только предупредил, что ему надо будет на пару дней съездить в соседнее село договориться насчёт закупки зерна, поэтому, если он ещё не вернётся, когда с волколаком будет покончено, деньги можно будет взять из свёртка за печкой.       Эскель не стал с ним препираться. В конце концов, надо дождаться полнолуния, а там можно будет договориться с оборотнем, чтобы он просто покинул это место и нашёл себе новый дом.       К дому Ханночки ведьмак вернулся порядком уставший. Старушка, поевшая щей из лебеды, мирно дремала на скамье у окошка, а Пантея пыталась что-то стряпать в горшке на печке.       — Эскель, если хочешь есть, остались щи из лебеды. Или подожди: я кашу из семян подсолнуха почти доварила… Или недоварила? — девочка скривилась и в недоумении пару раз ткнула ложкой субстанцию в горшке. — Леший знает, в первый раз пробую такую кашу готовить.       Ведьмак не отказался от обеда.       Всё время до полнолуния Эскель и девочка поправляли разлаженное хозяйство бабки: ведьмак переложил брёвна на колодце и сколотил хорошую крышку, чтобы хозяйка ненароком не свалилась в воду, потом заделал в стенах щели. Простуда Пантеи отступила быстро: организм у неё был крепкий. Поэтому она отскоблила большим ножом деревянные полы и скамейки, попробовала отстирать и починить, как могла, старушкину одёжу. Спать постояльцы ложились перетруженные, но довольные тем, что Ханне потом будет приятно жить в чистом тёплом доме. Сама хозяйка глядела на них и украдкой вытирала слезу: уйдут ведь, кто ей помогать и кормить будет?       Думала она о своём внучатом племяннике: чего ему, злыдню, надо, что он хлеб ей передаёт? Опомнился! Вот другие жители деревни ей то молочка, то яиц давали, а этот сидел, ждал чего-то. Ну, допустим, она и сама хороша — не хотела его видеть, но ведь он сам не из камня сделанный, чтобы спокойно на её беспомощную старость глядеть? В общем, злоба на родственника у Ханночки не утихала.       Когда на небо выкатилась полная луна, Эскель вышел из хаты и направился к холму. Пантея так натрудилась за несколько дней, что спала на кожухе около печки, как сурок. Это и к лучшему: неизвестно, чем закончатся переговоры с волколаком. Поэтому у ведьмака меч был заранее обработан маслом против проклятых, а в карманах лежали пузырьки с «Ласточкой».       Всё же в голове Эскеля была одна чудна́я догадка, вселяющая уверенность, что арсенал не пригодится.       Волколак уже сидел на холме, озарённый лунным светом, как его обычно рисуют в книжках. Ведьмак без труда подошёл к нему близко. Слишком близко — для чудовища, которое обладает тонким слухом и не собирается отдавать жизнь за так.       — Даже сопротивляться не хочешь? — спросил его Эскель. Затем сел рядом и отложил меч подальше.       — Не боишься садиться рядом вот так? — ответило чудище.       — А ты разве собираешься на меня напасть?       Волколак замолк на время.       — С каждым полнолунием всё труднее себя сдерживать. Могу и напасть. Не хочу, но могу. Поэтому давай закончим с этим поскорее… чтобы я никого не убил.       — Сорок лет никого не убивал, а тут начнёшь, Славомир?       Чудище привскочило на месте и уставилось на ведьмака зелёными глазами:       — Как догадался?       — По следам сапог у тебя около дома. Я такой же след нашёл здесь, рядом с холмом. Да и ведьмачий медальон рядом с тобой в последний раз подрагивал.       — Ты и впрямь хороший ведьмак, Эскель…       –… и как хороший ведьмак скажу, что проклятие ликантропии часто снимается. Зря ты помирать собрался и объявление на своё убийство написал. Ещё и про зерно в соседнем селе наврал. У вас нивы такие, что зимой можете питаться одними пирогами, да ещё на посев хватит.       Славомир приблизил волчью пасть к соседу:       — Как это — снимается?       — Если найти, отчего проклятие пришло, — легко.       Обе здоровые лапы обхватили косматую голову.       — Милосердные боги! … Я же, как в одиннадцать лет в первый раз обратился, жить перестал! Не женился — боялся, что дети переймут. С каждым полнолунием всё больше хотел крови. Овцу помнишь? Я же тогда в деревню вошёл, чтобы кого-нибудь из спящих людей задрать! Как раз было жарко, мужики ночью на улице спали. И овца эта была привязана к колышку. Не знаю, какие боги дали мне сил, но я заставил себя кинуться не на людей, а на овцу эту. Унёс её сюда и заставлял себя думать, что жру человека. А ты говоришь, это всё… снимается?!       Лапы опустились к глазам, и на шерсти блеснула влага. Голос волколака надломился.       — Ты хоть знаешь, Эскель, что ты сейчас сделал? Ты жизнь мне вернул! Я…       — Постой, не торопись радоваться. Надо найти причину проклятья. Говоришь, впервые обратился в одиннадцать?       — Да.       — Рановато. Значит, проклятье было наложено не на тебя, а на твоих родителей.       — Но они… они же не обращались!       — Случается и так, что проклятия работают через поколение.       — Это что ж… — Славомир задумался. — Выходит, мои бабки или деды обращались?       — Или прокляли именно их.       Зрачки зверя расширились от догадки.       — Хм… неужели Ханночка мою бабку прокляла?       Эскель не понял его:       — С чего ты взял? С того, что она не общается с тобой?       — Нет, что ты! Ко мне на днях девчонка твоя прибегала, торопилась шибко. Ей Ханна рассказала, что бабка моя, оказывается, у неё жениха увела. Я и не знал!       — Кто ж про такое своим детям и внукам расскажет… — с пониманием сказал Эскель. — Но больше никаких предположений у нас нет. Надо проверять. Ты быстро снова в человека обращаешься?       — В последний год всё медленней. В том месяце четыре дня от полнолуния зверем ходил.       — Как обернёшься, приходи к сестре бабки. Надо узнать всё до мелочей. Если прокляла действительно она, то как именно? Если не расколдуем тебя, хотя бы помиритесь.       — Эскель… в гроб лягу, а не забуду тебя. Но… прошу, уйди. Уйди сейчас. Ты сидишь рядом, а у меня аж утроба переворачивается, как хочется тебе глотку перегрызть!       Чудище прильнуло к траве так, чтобы морда была подальше от ведьмака. Эскель взял меч, вложил его в ножны и сказал на прощание:       — Крепись.       Ведьмак сделал несколько десятков шагов и услышал, как сзади раздался чудовищный вой, который прерывался смехом.       Когда Эскель вернулся в дом старухи, она без движения лежала на скамейке, положив руки на грудь. Пантея, сидевшая полусонная около Ханночки, увидела, как он переменился в лице.       — Живая она, — сказал девочка шёпотом, — просто сердце ночью у неё прихватило, отдыхает теперь.       Ведьмак выдохнул, но не полностью: протянет ли старушка ещё несколько дней, чтобы Славомир успел обратиться в человека? Надо бы к лекарю сходить, если такой в деревне вообще есть.       — Посидишь с ней ещё немного? Схожу за каким-нибудь лекарством и сменю тебя, поспишь.       Пантея сонно кивнула.       «Холера, а когда она сама болела, про лекарства для неё даже не подумал, — укорил себя Эскель. — В другой раз надо внимательнее быть. Не хватало ещё загубить деваху своими руками!»       Травник в деревне, к счастью, нашёлся. Эскель вернулся в хату уже со снадобьем, отправил девочку спать, а сам осторожно разбудил старушку и дал ей ложку лекарства.       Через четыре дня к Ханночке наконец-то пришёл Славомир. Увидев его, она опять схватилась за сердце и начала кричать, чтоб он выметался из её дома. Ведьмак успокоил её:       — Ханна, он пришёл поговорить по одному давнему делу.       — Слышать не желаю!       Внучатый племянник присел рядом и попробовал положить ладонь ей на руку. Ханночка нахмурилась и руку отдёрнула.       — Я… я знаю, что моя бабка обидела тебя. Обида сильная, не спорю. Но раз бабки моей давно уж в живых нет, я прошу за неё… прости ты нас, ради всех богов.       Ханночка молчала, но по тому, как слегка поднялись над переносицей внутренние уголки её бровей, Эскель понял, что сказанные слова её проняли. Видно, ждала она их.       — Прости и разреши мне приходить к тебе. Одни мы друг у друга остались.       — Што ж только сейчас про меня вспомнил? — с обидой в голосе ответила Ханна. — Одни друг у друга, а кормили меня на старости сельчане наши!       — Это он через них вам пропитание передавал, — вставила Пантея. — Вы же его сами видеть не хотели.       Глаза старухи напряглись и посмотрели сначала на девочку, потом на Эскеля, потом, наконец, на Славомира.       — Правда, што ль?       Славомир скромно и даже немного виновато улыбнулся и кивнул головой. Ханночка замолчала, и её старческие глаза блеснули навернувшимися слезами.       — Ответьте, Ханна, мне на один вопрос: не говорили ли вы в обиде чего-нибудь в сторону сестры? — спросил ведьмак.       — Зачим это вам? — растерялась Ханночка.       — Ответьте, пожалуйста.       Старуха задумалась.       — Как же, говорила… На свадьбе её с Лиславом говорила. Пожелала им диток и внуков здоровых и крипких, как волки в лесу.       При слове «волки» Эскель несколько раз легонько кивнул головой, а Славомир погрустнел.       — Знаете ли вы, что от этих слов внук вашей сестры… волколаком стал?       Ханночка посмотрела на Славомира.       — Как это… волколаком?       Славомир кивнул. Старуха растерялась ещё больше.       — Я же… как же это… ну, ляпнула в сердцах, но штобы в волколака…       — Слово сказано было в час соединения двух родов и от сердца, потому и стало проклятьем.       — Я… я не хотила! — Ханночка опустила глаза и ужаснулась, представив, как страшно превращаться в зверя.       — Дети не должны быть в ответе за грехи отцов.       — Прав ты, странник… прав. Тогда и ты меня прости, Славомир… — Ханночка расплакалась, глядя на внучатого племянника, и слёзы заполнили морщинки на её щеках, — дура, ох, старая дура-а-а!       Она закрыла морщинистыми руками лицо, и Славомир резко закатил глаза и рухнул на пол. С каждым всхлипом старушки с ним становилось всё хуже: он начал выгибаться дугой, как при столбняке, рычал и завывал, словно смертельно раненный волк. Пантея округлила глаза и хотела броситься ему на помощь, но Эскель мягко рукой преградил ей дорогу. Он знал, что это выходит из старосты проклятие.       «Подумать только. Чтобы они помирились, хватило не более десяти минут. А Славомир страдал тридцать лет от этого проклятия…» — пронеслось в мыслях ведьмака.       Славомир изогнулся ещё раз и стих. Изо рта вышло немного пены. Через полминуты староста открыл глаза и увидел перепуганную старуху, встревоженную девочку и улыбающегося ведьмака.       — Что это со мной было? — Славомир приподнялся на руках и вытер рукавом край губ. — Меня будто утробой наружу вывернули…       — Проклятие вышло. Тяжело выходило, но ведь и проклятье сколько длилось.       Славомир поднялся с пола, отряхнулся и слабо пожал руку Эскелю:       — В гроб лягу, а не забуду тебя, ведьмак! За то, что человек! Ведь мог же убить да забрать золото, которое я обещал…       Пантея по очереди посмотрела на Эскеля и старосту. Глаза Славомира лучились искренней благодарностью, а ведьмак улыбался неповреждённой половиной губ, и в этой улыбке было заметно глубокое удовлетворение. На сердце от всего этого легло что-то такое, что очень понравилось девочке. Чувство это было смутное, но родное как будто.       — Ведьмак? — прошептала Ханночка. — И от меня спасибо. Померла бы видь с каким камнем на сирдце…       — Возьмите золото, которое я обещал!       — Обязательно. А нет ли у кого из сельчан коня на продажу?       — У нас нет, но я слышал, что в деревне Жнецы вдова одна продаёт: у неё мужик помер во время пахоты, теперь она с конём не управится.       — Далеко она?       — Пешком — дня три пути. Вот в ту сторону.       — Ну, спасибо тогда. И прощайте!       — Прощайте, мастер Эскель! — Славомир напоследок пожал ведьмаку руку.