Призвание

      По дороге в сторону Туссента пришлось задержаться для выполнения ведьмачьего заказа, и серебряный меч Эскеля после стычки с циклопом-людоедом пришёл в негодность. Пострадал и сам ведьмак: циклоп зацепил его по голове здоровым камнем. Эскель периодически испытывал непередаваемые последствия сотрясения мозга: ощущение тошноты, берущей за горло, и криворукость (из-за нарушения восприятия пространства у ведьмака то и дело что-то валилось из рук).       Жители пригорного хутора, страдавшие от притеснений циклопа, указали ведьмаку на соседнюю деревню, где жил талантливый мастер: они сами к нему ходили то соху починить, то косу изготовить. В молодости, говорили, он изготавливал добротные мечи.       Взяв за чудище оплату слитками стали и хорошего серебра (многие хуторяне трудились на серебряном прииске в горах, циклоп как раз мешал им работать), Эскель и Пантея запаслись дополнительными материалами для меча и поехали к кузнецу.       Мастер был уже на пороге старости, но молот в руках держал так крепко, что было ясно: он ещё нескоро уйдёт на покой. Увидев клиентов издалека, он обрадовался, широко улыбнулся и заглянул в дом. Вышел оттуда с румяным яблочком и, когда ведьмак с девочкой подошли к нему, протянул Пантее угощение:       — Боги мои, какую радость вы мне сегодня послали! Кушай, кушай, золотко, не бойся!       Девочка немного растерялась от такого радушия, но взяла яблочко, чтобы не огорчать кузнеца, и поблагодарила.       Эскель подумал: «Видно, у него совсем нет родных», — а вслух сказал:       — Будь здоров, уважаемый! Не сделаешь ли мне меч из серебра?       — Такая крепенькая, здоровенькая! Где же ты так поцарапалась? — кузнец присел на корточки, чтобы быть ближе к Пантее.       — Так, чудище одно поцарапало.       — Ну это ничего, до свадьбы заживёт! — утешил её мастер.       Ведьмак на этот счёт не питал иллюзий: шрамы останутся, и свадьба не поможет.       — Это ваша дочурка? Похожа. Даже шрам на той же стороне лица, — сказал кузнец.       — Ведьмаки не могут иметь детей.       — Точно, точно! А так не скажешь. Такая крепкая! Вы её хорошо кормите, видно.       — Стараемся. Так что насчёт меча?       Из-за кузницы вышли с вёдрами молодые невесёлые бабы. Как только они увидели Пантею, то ахнули и сразу посвежели на лицо.       — Янка, Янка, глянь! Девочка!       — И впрямь!       Они с грохотом и плеском побросали вёдра и побежали вглубь деревни. Вскоре оттуда набежало много баб и стариков: кто с пряниками, кто с сарафаном, кто с лентами. Все двинулись к кузнице и наперебой стали предлагать девочке гостинцы:       — Возьми пряничка покушай, ягодка!       — Дай ленты в коски заплету!       — У мене сарафанчик есть почти новый, подём в хатку, померишь!       Та старушка, что держала в руках сарафан, хотела приложить обновку к Пантее. Эскель осторожно задвинул растерянную девочку за спину и обратился к жителям сквозь гвалт, который вызвал у него, по правде, очередной приступ головной боли:       — Уважаемые, вы что, детей никогда не видели?       Крестьяне сразу затихли, и в глазах многих можно было прочесть большую печаль. Ведьмак посмотрел на толпу и понял, что не видит ни одного ребёнка.       — Уж давненько не видали, путник! — сказала за всех одна бойкая румяная девица.       Эскель оглядел женщин: многие были просто кровь с молоком, так и пыхали здоровьем и плодородием. Таким только рожать и рожать.       Какой-то старик, судя по всему, старший в деревне, посеменил к ведьмаку и сказал:       — Наши бабоньки никак детей выносить не могут, всё скидывают. А две так вовсе померли с дитями внутри. Уж лет десять как мы во дворах детского смеха не слыхали. Какие детишки были, уж взрослые сами.       — Пропадаем, странник, — крестьянка средних лет утёрла расшитым передником глаза. — Как старость подойдёт, кто ж нас кормить станет? Сами-то работать не смогём.       — Может, болезнь прошлась? — спросил их Эскель.       — Мы уж к знахарю нашему ходили, упрашивали, чтоб помог. Только напрасно всё: каких трав он нам ни давал, всё одно толку нет: скидывают.       — Скидывают — стало быть… ну… зачатие происходит?       Пантея, к счастью, не понимала подобные разговоры, однако заметила, что Эскель потупил глаза и старался на женщин не смотреть. «Стесняется!» — удивилась она и улыбнулась: ему шла застенчивость, которая, как и поэтические пробы, не вязалась с его суровой внешностью.       — Происходит, только толку нет. Эх, проклятие какое-то…       Эскель задумался: странное дело — чтобы в селе ни одного ребёнка не было. Надо бы разобраться.       — Дело в том, что я ведьмак, — сказал он, — и я попробую выяснить, что с вами случилось. Может, и в самом деле здесь имеет место проклятие.       Бабы воодушевились:       — Никогда не видала ведьмаков!       — Господин ведьмак, уж помогите, ради всех богов! Без дитятей разве жизнь?       — Уж мы в долгу не останемся!       — Только для начала мне нужен серебряный меч взамен сломанного. Не знаю, с чем придётся столкнуться.       Кузнец кивнул.       — Ради такого дела я вам его за бесплатно скую, серебра только бы. У меня остался кусок размером с шиш — что из него сделаешь?       — Есть, — Эскель протянул ему мешок со слитками.       Пока кузнец обдумывал будущий ведьмачий меч, Эскель порасспрашивал местных, не замечали ли они в деревне каких-то странностей, не было ли между кем крупной ссоры, не убивали ли беременных женщин. На последнее крестьяне ахали и махали руками:       — Боги с вами, господин ведьмак! Нечто можно на брюхатую бабёнку руку-то поднимать? Аль мы нелюди какие?       — Что скажете о тех двух, что умерли не родив?       — Одна жена Болеслава, а другая — жена Вита. Обе первенцев ждали, да не дождались…       — Мужья с ними не ругались?       — Болеслав-то, может, и кричал на неё — стряпуха была так себе, — но чтоб руку поднять или убить — нет. Вит — этот вообще будто сам на сносях ходил, всё важничал, что и его семя прорасти могёт. Он до того, как жена понесла, пил бывало много, потом перестал, а как жена померла, да с дитём, вовсе упился. Схоронили мы его два года, что ль, назад?       — Не, год. Два года назад мы Мицька с окраины схоронили, дурака.       — Хороший, по совести сказать, Вит мужик был, а к водке этой проклятой его Агнешка Медведиха приучила.       — Медведиха? — переспросил Эскель. — Она ходила на медведя, что ли?       — Нет, пила столько, что и медведь свалится, а ей хочь бы что. За раз, бывало, могла четверть бочки вылакать. Она вон там жила, — старик-крестьянин указал в сторону разваленной хаты ближе к центру деревни. — Из-за водки и бесстыжей была, что сказать совестно. На Вита всё заглядывалась, только он, как оженился, забыл к ней ходить. Тьфу, пусть ей там лежать спокойно. Схоронили мы её девять годов назад.       — Девять? — Эскель вспомнил, что старик говорил о десяти годах без детского смеха. «Может, она и прокляла всю деревню? Сама баба, никто её не любил, пила, ни семьи, ни детей — есть от чего озлобиться на весь мир и проклясть его», — подумалось ему. — Пожалуй, осмотрю её хату. Пойдём, Пантея.       Они ушли, а крестьяне посмотрели им вслед и зашептались:       — Разве ведьмаки не в одиночку на чудищ охотются?       — Навроде так. Они, слыхал, детишек забирают себе, вот это, может, и есть.       — Ну ладно бы мальчишку водил с собой — ведьмаки же все мужики. А тут девка… На что она ему?       Бабы переглянулись с не самым приятным подозрением.       — А ну как он помогёт нам — это ж сколько он потребует за дитятей-то? Век не расплатимся…       В разрушенной хате почти ничего не было: крестьяне растащили всё в хозяйство. Повсюду висела паутина, даже на осколках оконных стёкол: в них звонко жужжали мухи, попавшие в западню. Где-то стрекотали сверчки, а в щели между поехавшими досками залезли повитель и сорный клён. Дом медленно умирал от натиска наступавшей на него природы.       Эскель сосредоточился на ведьмачьем чутье и понял, что в доме есть ещё подвал. Ведьмак и девочка слезли туда, и тут медальон Эскеля легонько завибрировал. Никаких чудищ в подвале не водилось — это было видно, потому что в открытую дверь подвала с улицы заходило достаточно света. Странно. Ведьмак в раздумьях обошёл подвал и заметил в одном углу неглубокую ямку с маленькими костями, на неё как раз и реагировал медальон. Принюхавшись и приглядевшись, он понял, что это младенческие кости. Даже не младенческие, а такие, какие успели сформироваться у выкидыша. Вернее, двух выкидышей — набор костей черепа говорил о том, что их было двое.       «Игоши?» — с грустью подумал Эскель. С грустью — потому что игоши никогда не появляются от хорошей жизни. За их появлением всегда стоит трагедия. Только какая произошла здесь?       Эскель внимательнее с помощью «Кошки» осмотрел подвал и нашёл камушек со следами старой крови. Поднёс камень к носу. Запах уже не улавливался, но было видно, что крови пролилось много: камушек был в ней чуть не весь. Также ведьмак разглядел почти затянувшиеся следы от женских сапог, что вели в угол. Около лестницы Пантея нашла две вмятины, а на краю лаза в подвал доска была обломлена. Всё говорило о том, что женщина, возможно по пьяни, оступилась и упала в подвал, у неё случился выкидыш, и она закопала нерождённых в углу. Поскольку следы были где-то десятилетней давности, а похоронили Агнешку девять лет назад, выходило, что она целый год прожила в доме, где закопала собственных скинутых детей. На что Эскель был опытным ведьмаком — даже ему стало не по себе от этой истории.       Если никого нет в могиле, значит, игоши вышли на охоту. Раз беременных нет в селе, монстры могли уйти и в соседние поселения…       — Эскель, так что здесь случилось? — спросила девочка.       Ведьмак предпочёл не рассказывать подробности.       — Недетская история, которая породила двух чудовищ.       Вроде бы всё сходилось. Игоша, вернее, двое игош питались силами беременных женщин, поэтому никто из них не мог разродиться.       Эскель вспомнил, как Геральт рассказал ему, что расколдовал игошу — нерождённую дочь веленского Кровавого Барона. Печальная история, однако подающая надежду, что деревенских игош можно обратить в чуров — добрых духов, которые будут помогать крестьянам. Надо только отыскать кого-то из родных Агнешки, чтобы провести обряд имянаречения.       Эскель помог Пантее выбраться из подвала, посидел немного, оправляясь от тошноты, и они опять пошли к крестьянам. Девочку ведьмак отправил к кузнецу — узнать, как там продвигается работа с мечом. Пантея с радостью побежала: она не любила, когда на неё смотрят сразу много сельчан.       — Я вот что вспомнила, господин! — вдруг сказала подошедшему Эскелю одна крестьянка. — Жену Вита нашли — у неё вся подушка в крови была, будто кто шею ей порезал. Мы ж сначала думали, что это мужик её того, сам. Только не было его дома ночью: сидел до утра с мужиками в карты резался.       Ещё аргумент: раны на шее одной из умерших вполне мог оставить и игоша, только уже окрепший. Значит, чем дольше будет тянуться это дело, тем больше сил наберут чудовища.       — Ну так как, господин, нашли что-нибудь?       — Есть кое-что. Кто-нибудь помнит, была ли Агнешка… — ведьмак опять застеснялся, — ну, беременной лет десять назад?       Одна старуха призадумалась, а потом сказала:       — Кажись, живот был у неё небольшой. Помню, идёт она по улице, такая пьяная, что чуть не ссытся на ходу. Я давай её стращать: что ж ты, говорю, о дите своём нерождённом не думаешь, пьёшь, как кобыла в жару? Ведь эдак урод какой родится — что делать с ним будешь? Убью его, говорит, тогда, а ты не лезь, а то и тебе достанется за то, что лезешь не в своё дело. Потом живота у неё не было. Я подумала, может, она просто в тот день нажралась так, что я её за брюхатую приняла.       — Боюсь, что мы имеем дело с игошами. Это монстры, которые появляются из нежеланных нерождённых детей. Агнешка упала в подвал, у неё случился выкидыш, и она закопала его в углу. Должна была быть двойня.       — Батюшки! — одной девице стало дурно, и её подхватила мать. Бабы и старики разохались.       — Извести-то их можно как-нибудь?       — Можно. Остались ли у Медведихи родные? Если они дадут нерождённым имена, игоши превратятся в добрых духов.       — Нету. Мать была, только она померла давным-давно. Братьёв-сёстров не было.       — А нам самим назвать их нельзя? — спросила старуха.       — Нельзя. Сработает только кровное родство.       Тут Эскель осознал, что придётся биться в одиночку с двумя игошами, и эта битва, с учётом его состояния, скорее всего станет его последней. Ведьмаки, которым доводилось сталкиваться с этими тварями, еле-еле одолевали одного: у игош бешеная регенерация и они часто выпускают шипы, как альгули.       Прибежала Пантея и сообщила, что кузнец обещал управиться с мечом за неделю. Пока сделает стальной сердечник, пока расплавит серебро, пока скрепит его, пока форму придавать будет и даст остыть — меньше не выйдет.       За неделю надо найти способ выманить игош из подвала. Там сражаться нельзя: нет возможности уклоняться. Идеально было бы сойтись с ними в поле и двоим ведьмакам. Только где второго возьмёшь?       Эскель всерьёз задумался над тем, что ведьмаки редко покрывают маслами наконечники от арбалетных болтов, а жаль: опытный стрелок нанёс бы немало урона, не подходя к чудищу. Только ведьмаков всегда учили больше сражаться на мечах. Вот если наконечники болтов сдобрить маслом против проклятых да посадить стрелка на дерево, чтобы поотвлекал игош, было бы больше шансов одолеть обоих. Одному отстреливать их бесполезно: раны будут заживать быстрее, чем наноситься.       — Умеет ли кто из мужиков стрелять из арбалета? — спросил Эскель у крестьян.       Те переглянулись.       — А чего это, господин ведьмак?       Понятно. Максимум кто умеет стрелять из лука, что не годится: нужна бо́льшая скорость атаки.       Не хотелось бы Эскелю этого делать, а придётся, видно, подключать к сражению Пантею. В плане стрельбы на неё уже, в принципе, можно положиться. Главное — чтобы она не испугалась и находилась на безопасном расстоянии. Например, на дереве, привязавшись к ветке, чтобы не свалиться от отдачи арбалета или атак игош по дереву. По крайней мере, она будет отвлекать одного из монстров, пока сам Эскель схлестнётся с другим. Если же ведьмаку суждено пасть именно в этом сражении, так тому и быть: Пантея хотя бы не будет доступна игошам и сможет спуститься, когда они уйдут. В деревне жить ей будет хорошо: на неё будут молиться как на единственного ребёнка, может даже разбалуют из-за этого. Жаль только будет жителей, которые продолжат страдать бездетностью. Поэтому надо вывернуться наизнанку, но уложить обеих тварей.       Что бы ещё сделать для увеличения урона монстрам? Надо изготовить отвар из мутагена лешего, магически возвращающий часть урона атакующим; приготовить масло против проклятых; запастись «Ласточкой» и «Белым мёдом», чтобы не перегрузить токсинами организм. Заготовить побольше арбалетных болтов, окунуть их наконечники в серебро, а потом смазать их маслом.       Всё это важно, только как всё же выманить чудищ на поле боя? Можно было бы приманить их на беременную бабу, но сейчас таких в деревне нет, а были бы — слишком высокий риск: реакция у игош будь здоров — кинутся на бабу и перекусят шейную артерию, даже моргнуть не успеет. Вот что делать?       На худой конец можно было бы сделать приманкой кровь самой матери игош. Так, холера, умерла девять лет назад, в земле ни кровиночки подходящей не найти! Как она вообще может спокойно лежать в могиле, когда стала причиной такого несчастья? Спокойно лежать… Что если не лежит? Что если призраком блуждает по кладбищу? Нет, тогда крестьяне бы рассказали про такую страсть.       Эскель не мог больше ничего придумать и решил сходить на могилу Медведихи. Может, там, рядом с кровным родичем игош, придёт какая дельная мысль?       Одна крестьянка согласилась проводить ведьмака на кладбище. Шли они недолго, женщина остановилась и указала на холмик, заросший травой:       — Вроде эта.       Эскель сказал ей спасибо и попросил оставить одного. Когда крестьянка ушла, он сел на траву рядом с могильным холмом и начал вслух разговаривать с покойной, но больше — сам с собой:       — Лежишь? Видишь, что натворила? Что мне теперь прикажешь делать с твоими детьми? Может, у них есть какие-то совсем дальние родичи?       Холм оставался таким же безмолвным, как и был. Ведьмак осмотрел остальные холмы: в основном ухоженные, разве только плита где-нибудь покосилась немного от дождей. А этот зарос травой и никому не нужен. Эскель вздохнул:       — Вообще, жаль тебя. Не пила бы — ходили бы тебя тоже навещать дети, живые и здоровые. Односельчане бы тебя поминали добрым словом, а не поганым. Почему ты выбрала именно такую жизнь? Почему до сих пор не даёшь жить другим?       Налетевший ветерок всколыхнул листву, траву и тёмные волосы Эскеля. Ведьмак присмотрелся: на могильной траве были кое-где проплешины. Он примял траву и понял, что проплешины были не чем иным, как следами от пяти маленьких коготков. С двух сторон.       На душе Эскеля стало крайне паршиво. Получается, что игоши иногда заходят сюда. Не разрыть могилу, иначе она давно была бы пустой, а словно… достучаться до того, кто в ней лежит. Почувствовав, как защемило около сердца, Эскель пошёл прочь с кладбища. Пошёл, а в ушах его стоял голос покойного Весемира, который когда-то давно ругал его за излишнюю сентиментальность.       Пропадал Эскель в окрестностях до темноты. Когда пришёл к дому кузнеца, Пантея уже спала. Поглядев на неё, живую, спящую с расслабленным выражением, какого не бывало у неё в минуты бодрствования, он облегчённо выдохнул и спросил у мастера, нет ли у него чего выпить. Кузнец молча налил ему стопку нильфгаардской лимонной, ведьмак осушил её и принялся заготавливать болты. Эскель теперь точно знал, как выманить игош на нужное место, которое он нашёл, блуждая по округе. Он колебался, план ему был противен, но другого выхода у него не было.       Меч у кузнеца вышел ладный. Хотелось бы, конечно, идти на монстров с мечом проверенным, только время не ждало.       Пригодился кусок серебра «размером с шиш»: поскольку все слитки ушли на меч, серебро кузнеца приладили для улучшения арбалетных болтов.       За неделю Эскель с Пантеей изготовили нужные отвары, эликсиры и масла. Правда, девочка, помогавшая собирать травы, поначалу постоянно путала аренарию, которая нужна для «Белой чайки», и волокна хана. «Ну они же, холера, оба белые», — оправдывалась она, напоминая этим Эскелю, как и он сам в детстве часто собирал для эликсиров не то. Весемир научил его со временем, как отличать одно растение от другого, и сейчас эти знания ведьмак передал девочке.       Ещё он провёл с ней строгий и тщательный инструктаж: любая мелочь могла сыграть решающую роль. Пантея всю неделю тренировалась стрелять из арбалета и завязывать на верёвках крепкие узлы, а Эскель разминался и отрабатывал выпады и удары, которые были хороши против альгулей с шипами. Уделял он время и знакам: оттачивал быстрое переключение между Аксием и Квеном. Пичкал себя попутно заживляющими эликсирами, чтобы убавить последствия сотрясения мозга.       Вдобавок к имеющемуся арсеналу Эскель сплёл сеть с несколькими серебряными кольцами (на большее металла не хватило): он рассчитывал накинуть её в начале боя на одного из игош и выкроить немного времени, чтобы ослабить второго.       Наконец ведьмак назначил день, вернее, ночь битвы. Утром в этот день он, пока Пантея ещё спала, одолжил у крестьян лопату и отправился на кладбище. План состоял в том, чтобы перенести кости Медведихи на место, выбранное для битвы: игоши по кровному родству найдут новое место погребения, и тут на них можно будет напасть. Эскель еле поборол в душе отвращение к самому себе: тревожить покойников — самое последнее дело, за которое берутся ведьмаки. Они больше призваны успокаивать их. Собственно, для одной стороны это и должно было произойти при удачном исходе сражения. Пришла в голову мысль, что мир устроен странно: чтобы кто-то успокоился, надо кого-то потревожить. Гармония, чтоб её!       Чтобы крестьяне не помешали сражению и не пострадали сами, Эскель напустил на них страху тем, что с игошами рядом часто появляются призраки, от которых одно избавление: осыпать порог солью и из дома ни ногой, пока не рассветёт. Понятное дело, соль никакого эффекта не оказывала, но крестьяне по-настоящему испугались, и это было гарантией того, что хотя бы с их стороны не будет ненужного вмешательства.       Всё было готово. Дождавшись, когда солнце начнёт заходить, Эскель и Пантея пошли на место сражения. Крестьяне выполнили все указания ведьмака и засели в избах.       На месте девочка забралась почти на самый верх дерева, выбрала крепкий сук и надёжно привязала себя к нему верёвкой. Сделала пробный выстрел из арбалета — сидела на дереве хорошо, отдача не скидывала.       — Что бы ни случилось, надо не бояться. Поняла? — сказал ей снизу Эскель, задрав голову. — Бояться будем потом.       Пантея вздохнула и сжала арбалет покрепче. Когда говорят «не бойся», всегда становится страшнее.       Ночь была хорошая, светлая. Облака закрывали луну редко. В лесу тягуче пела какая-то ночная птица; если бы не она, было бы совсем тихо. Зелёная днём, трава теперь была золотисто-серебряной. Её даже почти не тревожил ветер, и из-за этого поле будущей битвы словно превратилось в большое зеркало, отражающее лунный свет.       Ведьмак, укрывшийся за кустами, почувствовал по дрожи медальона, что монстры близко. Взял в руки сеть и меч, который заранее смазал нужным маслом и заговорил обжигающей силой, выпил отвар из лешего и почувствовал, как по конечностям растекается знакомый яд.       Пантея с высоты разглядела большого ребёнка, который на четвереньках полз со стороны деревни к полю, и еле удержалась, чтобы от страха не сказать Эскелю: у ребёнка было две головы на одном туловище, и из обоих ртов до земли спускались длиннющие языки. У одной из голов не было глаза и уха — сплошная кожа. Уродец был обвит пуповиной, и кожа его была сине-фиолетового оттенка.       Ведьмак сам увидел монстра и понял, что ошибся: игоша один, только это сросшиеся двойняшки. Вот почему на могиле следы когтей были с двух сторон только один раз! Были бы двойняшки — было бы четыре следа, по каждой паре рук.       Игоша постоянно принюхивался. Подполз к свежему холму в поле, признал его запах и положил сверху одну ладошку. Он сжимал ладошку в кулак, царапая землю, жалобно урчал и высовывал свои длинные языки из обеих пастей, а потом клубочком прилёг на холм, как котёнок у ног хозяйки, и вздохнул.       Охотники на игошу растерялись.       «Какой он маленький и спокойный! Разве же это чудище? И где второй?» — размышляла Пантея, опустив арбалет.       Эскель, глядя на мирного игошу, ощутил тяжёлое, каменное чувство вины. «Прости меня! — просил он в мыслях. — Прости. Я не могу тебя расколдовать. Я могу лишь прекратить твои страдания мечом».       Ведьмак решился, подготовил сеть и пошёл в сторону чудища. Пантея взяла игошу на прицел, но руки задрожали. Как в такого маленького стрелять? Это же ребёнок.       Когда сеть оказалась на монстре, он не по-детски громко зарычал и на глазах вырос на голову больше ведьмака.       «Одноглазая голова деформирована — возможно, слепая совсем. Игоша один, но сил у него, как у близнецов, вдвое больше. Надо быть осторожнее», — подумал Эскель и наложил на себя Квен. Чудище немного запуталось в сетях, и ведьмак нанёс ему первый удар мечом. На плече игоши открылась рана. Он с шипением заверещал, вспугнув в лесу спавших птиц. Его лапа, разорвав сеть, обрушилась на Эскеля с такой силой, что весь щит от Квена разлетелся на мелкие кусочки, а сам ведьмак отлетел в сторону дерева и чуть не потерял сознание.       Пантея еле заставила себя выстрелить в игошу. Один болт просвистел мимо, второй обжёг маслом кожу на спине урода. Игоша начал быстро оглядываться, отыскивая, кто ещё на него напал, но не заметил обидчика. Рана на его спине стала затягиваться, а на плече её будто и не бывало! Эскель поднялся с земли и подошёл к монстру сзади. Занёс над собой меч для удара, но игоша быстро развернулся и махнул на него лапой ещё раз. Ведьмак еле увернулся, кувырком подкатился сзади ещё раз и попал серебряным лезвием по ляжке чудища. Оно взвыло, и вокруг стал опускаться туман.       «Откуда туман? — подумала Пантея, дрожащими руками заправляя ещё один болт в арбалет. — Ведь небо ясное!»       Туман стал сгущаться и обрёл очертания человеческих фигур. Призраки! Эскель откатился в сторону и быстро мазанул по лезвию тряпкой с маслом против призраков.       Пантея вспомнила, что делать, когда появятся призраки: ведьмак предупреждал её. Она начала обстреливать игошу так, чтобы не подпускать близко к Эскелю, пока тот отвлёкся на несвоевременных гостей. Попутно девочка заметила, что игоша, высматривая второго нападающего, поворачивался в сторону звуков от летящих болтов только одной головой, и поняла, что единственный глаз на второй голове — слепой.       — Эскель! У него левая голова слепая! — закричала она, и игоша быстрым бегом на четвереньках покрыл расстояние до дерева, на котором сидела девочка. Он начал рычать, глядя вверх двуглазой головой, и изо всей силы бить когтистыми лапами по стволу. Теряя зелёные листья, дерево опасно зашаталось, Пантея завалилась на ствол, но не упала: мешала верёвка. Верёвка только больно впилась в пояс. Девочка охнула и крепче обняла арбалет, чтобы не выронить его.       Эскель, одолевший призраков, подкрался к чудищу слева и рубанул его по правой голове. Та отлетела в кусты. Игоша от боли завыл оставшейся головой и выпустил шипы. Эскель наложил на него Аксий и заставил их убрать. Тогда монстр прыгнул на ведьмака и глубоко оцарапал ему бок. Уворачиваться кувырками стало невозможно — только быстрыми шагами в сторону.       Чудище уже не ориентировалось в пространстве в полной мере, только это не мешало ему быстро залечивать раны и выпускать злые острые шипы по всему телу. Ведьмак подкрадывался к нему, наносил удары — из-за регенерации монстра они были почти напрасными, особенно когда натыкались на шипы. От раны и оборонных пируэтов Эскель быстро терял силы. Перед глазами падали красные и чёрные искры, руки на мече слабели. Надо снести вторую голову, пусть это будет стоить жизни!       Пантея взяла себя в руки и продолжила стрелять по игоше, целясь в затылок. Пару раз ей удавалось сбить его с атаки, и Эскель уворачивался от мощного удара.       Вскоре болты закончились. «Ласточка» тоже. А чудище будто не устало: оно быстро, живо шевеля лопатками, пошло на ведьмака, который стоя задыхался от перенапряжения, и разинуло пасть с гнилыми зубами. Эскель сложил пальцы в Аксий. Знак подействовал хорошо: игоша поддался дурману и на миг застыл на месте. Этого мига хватило: ведьмак снёс вторую голову и прыгнул, как мог, в сторону. Обезглавленное туловище стало в агонии метаться по полю, чуть не задело Эскеля, врезалось в дерево со стрелком (от этого Пантея выронила арбалет и сильно свесилась с ветки головой вниз), упало в овраг неподалёку, перевернулось и долго продолжало крутить лапами, будто всё ещё бежит.       Когда конвульсии игоши прекратились, Эскель не сел, а упал на землю.       Пантея висела на дереве вся белая, пальцы перестали её слушаться. Затёкшими руками девочка долго развязывала узел верёвки, которая держала её на ветке. Чуть не свалилась с дерева. Когда оказалась на земле, шатко пошла к лежащему на земле Эскелю. Он тяжело дышал и держался за раненый бок, из которого продолжала течь кровь. От интоксикации жилы у него были вздуты и походили на жирных червяков, кожа отдавала зеленоватым цветом. Глаза были с красными прожилками и смотрели в никуда. Пантея кинулась к нему на шею и, обняв его, тяжело задышала, зажала ладошкой свой рот, из которого будто пытался вывалиться ком, долго сидевший у неё внутри.       Немного придя в себя, ведьмак похлопал девочку по плечу. Он понял, что Пантея мучается, потому что не может расплакаться, поэтому сказал:       — Поплачь, поплачь нормально. Сейчас можно.       Девочка всхлипнула.       — Всё кончилось. Спасибо тебе. В одиночку я мог бы не выжить.       Пантея разняла руки за его шеей, посмотрела ему в глаза и быстро утёрла нижней частью ладони слёзы со своих щёк.       — Мне? Мне спасибо??? — она снова заплакала и чуть не задохнулась. — Эскель! Да это на тебя! На тебя молиться надо! Ты не умрёшь? Не умрёшь?       Ведьмак не знал, как её успокоить, поэтому просто дал ей поплакать, уткнувшись в его плечо.       — Не умирай, по…пожалуйста…       — И не с такими ранами выживал. Полежу маленько — будет лучше.       Рассветало. Крестьяне осторожно покинули дома и при встрече спрашивали друг друга: «Ведьмак-то с девочкой где? Неужели сгинули?» На вопросы не отвечали: никто не видал ни Эскеля, ни Пантеи. Бабы и девицы всматривались вдаль, мужики собрали совет и обсуждали, где лучше начать поиски. Вдруг один из них заметил в поле две розово-золотые фигуры, высокую и маленькую. Они приближались медленно, устало. Высокая обнимала маленькую за плечо.       — Гляньте, гляньте! Идут!       Фигуры молча приблизились к толпе. В свободной руке ведьмака болтался мешок. Оглядев крестьян, Эскель вытряхнул из мешка обе головы игоши и с одышкой сказал:       — Вот чудище, которое вам вредило. Больше не станет.       Женщины вскрикнули, мужики зачесали в затылках:       — Так головы две, господин ведьмак?       — Всё правильно. Только были они на одном теле.       — Говорите, эти чудища из нерождённых детей получаются? — не выдержав, расплакалась одна баба. — Как только у вас рука поднялась — на ребёнка-то!       — Это был уже не ребёнок, а монстр, который занял его тело, — ответил Эскель, придерживая освободившейся рукой раненый бок.       — И ещё девчонку с собой поволок — вон какая белая стоит! Тоже мне, ведьмак! Один с чудищем не управился! — возмутился кто-то в толпе.       Пантея резко пришла в себя, услышав такие обидные слова.       — Это как же… Он же за вас жизнью рисковал, он ранен, а вы! Да вы знаете, какое это чудище было! Его и вдвоём еле одолеешь!       — Он ещё и могилу Медведихи разрыл, люди! — присоединился к гвалту какой-то мужик. — Я пришёл жинку свою помянуть, а рядом раскурочено всё! Ничего святого у этого ведьмака нет! Теперь иди знай, не потревожил ли он наших успокойников своей грязной магией!       — Обычное дело, — процедил девочке ведьмак, согнувшись от раны, — опасность миновала, а платить не хочется.       Слёзы сами собой проступили на глазах девочки.       — Вы же говорили, что в долгу не останетесь! Лжецы! Не надо было вам помогать!       — Гляди, а я-то думала, девчонка воспитанная, — покачала головой одна старуха. — А она вон как на взрослых кричит!       Ещё один крестьянин добил всех фразой:       — Девчонку у ведьмака забрать надо. Ещё как бы не снасильничал — то-то я думаю, чего он, харя бандитская, её с собой таскает! Где это видано, чтоб ведьмаки не одни ходили?       — Точно, — поддакнули многие. Кто-то даже взял Пантею за руку, но она оттолкнула этого человека и прижалась к Эскелю:       — Не смейте! Не смейте! Не останусь я с вами! Сволочи вы двуличные! Вы и ногтя ведьмака не стоите!       — А ты нас с ублюдком не равняй!       Эскель ничего никому не ответил — не в первый раз ему так щедро платили за спасённые жизни — только свистнул коня и пошёл ему навстречу, держа Пантею за руку.       — Сейчас ведь девчонку уведёт! Братцы, аль одного ведьмака вместе не одолеем? — мужики начали хвататься за вилы и топоры.       Пантея чуть не задохнулась от возмущения:       — На раненого гуртом нападать — так сразу герои, да? А с чудищем так же слабо́ было справиться? Вы ещё и тру́сы!       Мужики после таких обидных слов пошли с оружием на спасителей деревни, но Эскель успел закинуть Пантею на коня, запрыгнул сам и что было силы ткнул Славку пятками в бока. Конь помчался мимо крестьян, кого-то задев копытами, и вскоре село скрылось позади.